Солнечные блики в твоих медовых глазах

Когда начался новый учебный год, времени не хватало ни на что. Увидев новое расписание, мы все страдальчески простонали: каждый день по шесть-семь уроков с одним перерывом на обед и редкими окнами. Учителя заваливали нас домашними заданиями так, будто хотели отыграться за то, что мы так беззаботно отдыхали на каникулах. Программа оказалась усиленной, сложнее, чем мы ожидали. На переменах мы лихорадочно доделывали домашнее задание, а школу покидали под вечер. На уроках клевали носом и чуть ли не засыпали, впечатавшись носом в учебники. Как-то во всем этом ужасе умудрялись посещать свои клубы. В клуб вступили насколько ребят-первогодок, и нас стало десять. Я наивно полагал, что хотя бы на занятиях в клубе буду отключаться от яростной гонки за хорошими отметками и отдыхать, рисуя всё, что захочется — Хайтани-то в конце прошлого года совсем расслабился и толком не преподавал. Но и он словно с цепи сорвался. — Ну что, ребятки, включаемся в работу, — бодро тараторил он, раздавая распечатки с разработанной им программой в начале первого за семестр занятия. У меня чуть челюсть от удивления не отвисла: да чтоб Хайтани хоть раз подготовился к уроку, да ещё и план на три листа написал! — Сегодня у нас быстрые тематические зарисовки, на тридцать секунд, на минуту и на три минуты, это так, для разогрева. Дальше анатомия — объёмные формы тела, руки, а в особенности ладони. Да, да, Сибадзаки, чего глазами хлопаем? У тебя не люди выходят, а какие-то гомункулы. — Хайтани удовлетворенно кивнул, когда Сибадзаки, обиженно взглянув на куратора, пробубнил себе что-то под нос, и продолжил. — Следующее занятие: разогрев, затем текстуры — металл, стекло, мокрые поверхности… Таким образом, на занятиях в клубе приходилось выкладываться на полную. Возвращаясь домой, я сразу садился за уроки, ужинал прямо так, не отрываясь от книг, а после падал в кровать и моментально засыпал. Казалось, что ночью я лишь на секунду касался головой подушки, а утром все начиналось по новой. — Не, ребят, я беру свои слова назад, — признался Тачибана спустя несколько недель такого адского темпа. Прозвенел звонок, мы с классом пришли в кабинет географии и рассаживались по местам. — Никаких тусовок, драйва и сумасшествия. Я просто хочу дожить до выпускного. Мы все дружно его поддержали. У Тачибаны неряшливо торчали волосы. У Имаи под глазами залегли темные круги. Рин казался бледнее обычного. Сакамото бесконечно зевал. Курамору переживал, что плохо подготовился к уроку. Я потер глаза, пытаясь прогнать сонливость — впереди еще целых четыре урока, а потом занятие в клубе. — Вот бы накуриться, — устало вставил Имаи, и Курамору шикнул на него, боязливо посмотрев на сэнсэя. — Или свалить отсюда, — поддержал его Рин, без энтузиазма листая учебник. Когда перемена закончилась, учитель объявил о проверке домашнего задания, и одноклассники, единодушные в своей обреченности, стали выходить к доске. В этом бесконечном, так быстро осточертевшем мне дне сурка я нашел маленький лучик света. Иногда мне удавалось вырваться и нырнуть в другой мир: трепетный, нежный и сладкий. Это случалось в укромных уголках школы: в заброшенном кабинете, где администрация хранила разный, давно позабытый хлам; на крыше, за вентиляционной шахтой, так, чтобы никто не мог увидеть; в мужской раздевалке на уроках физкультуры; в дальней кабинке туалета в старом крыле. Этот мир открывался передо мной, стоило мне осторожно, на цыпочках проскользнуть в кабинет, пролезть в темноте между рядов тесно поставленных пыльных парт и, прижав к стене, коснуться долгожданных любимых губ и целовать, целовать, целовать. — Знаешь, как ты сейчас выглядишь? — улыбался Рин, когда мы отрывались друг от друга. — Как? — выдыхал я, хотя прекрасно знал ответ: я был весь красный, взмыленный, с припухшими искусанными губами, сам не свой. — Ты такой красивый, что мне весь день хочется на тебя пялиться, — признавался Рин, тяжело дыша и облизывая свои губы. — Не могу сосредоточиться. — И не надо, — шептал я, целуя его горячую шею. — Смотри на меня. Рин приглушенно стонал, когда я, не сдержавшись, проводил языком по его шее — от основания вплоть до линии подбородка, и шумно выдыхал, когда прижимался ко мне бедрами. От нарастающего возбуждения приходилось жмуриться. Я пытался отстраняться — не заниматься же этим прямо в школе, хотя горькое разочарование все же царапало в груди. Я бы с удовольствием занимался с ним любовью по первой просьбе, будь у нас при себе все необходимое, и по-настоящему безопасное место поблизости. Рин, казалось, порой об этом забывал: он решительно расстегивал ширинку, смело запускал мою ладонь в свои штаны, бывал слишком громким, чем то позволяли обстоятельства. Один раз нас чуть не застали. Это случилось, когда мы целовались в раздевалке, после урока физкультуры, после того, как внутри никого не осталось. Я прижимал Рина к холодной металлической дверце шкафчика и яростно, чуть ли не до крови, вгрызался в его губы, пока он, сунув ладонь в мои трусы, рвано водил ей по члену. Будь мы внимательнее, заметили бы брошенную на скамью одиноко лежащую флиску, хозяин которой вернулся за ней в самый неподходящий момент. Снаружи хлопнула дверь, послышались шаги. У нас было всего несколько секунд на то, чтобы отлипнуть друг от друга. Рин отвернулся к шкафчику, дрожащими руками открыл его и сделал вид, что что-то в нем ищет, я резким движением натянул штаны и сел на скамью, рубашкой прикрылся так, чтобы вошедший не увидел расстегнутую ширинку. В раздевалке показался Мабучи. Увидев нас, он остановился, как вкопанный. Удивился. А может почувствовал, что здесь только что что-то произошло. Я сгорал от стыда, мне казалось, что у меня лице все написано, что Рин слишком взвинчен, что в раздевалке, помимо пота и затхлости, пахнет сексом. Да и выдавленное мной приветствие прозвучало слишком наигранно, слишком странно. Мабучи странно севшим голосом поздоровался в ответ, затем схватил флиску и вышел, поспешно, будто хотел скорее убраться. Рин, успокоившись, повернулся ко мне и стал смеяться: он дрожал, но глаза не переставали гореть опасным огнем. Меня колотила дрожь. Я думаю, именно тогда Рин понял, что его риск быть застуканными привлекает больше, чем пугает. Когда снаружи стихло, он снова, как ни в чем не бывало, потянулся ко мне за поцелуем, но меня словно холодной водой окатило — ладно, Мабучи, он может и не додумается, а вот если попасться на глаза учителям… — Да ладно тебе, — простонал Рин, когда я отвернулся, не позволив его губам коснуться моих. — Сюда больше никто не войдет. С этими словами он опустился на колени передо мной и медленно, будто бы проверяя мою реакцию, проскользнул ладонью под рубашку, которую я так тщательно комкал в районе паха. Смотрел он мне прямо в глаза, исподлобья, и под воздействием его взгляда я, как и всегда, почти физически ощущал, как рушатся все мои опоры и остатки здравого смысла. — Ты не можешь знать это наверняка, — прохрипел я, разрываемый сомнениями, страхом и вместе с тем неумолимо растущим возбуждением. Но заведенного Рина уже невозможно было остановить. Моя вина заключалась в том, что я никогда не мог твердо ему отказать. Я соглашался, я следовал за ним, даже если понимал, какие последствия могут принести нам все эти отнюдь не невинные свидания. Желание насытиться им превосходило все. Рин не стал убирать рубашку в сторону, трогая меня прямо так, под ней — на случай, если кто-то вздумает зайти в раздевалку. Я цеплялся к краю скамьи, словно пытался себя пригвоздить к ней, чтобы пресечь попытки бесстыдно толкаться в ладонь. Белая ткань помялась и стала влажной. С досадой я подумал о том, что испорченную рубашку нужно будет постирать и высушить самому, чтобы никто не увидел. Тогда же Рин, словно прочитав мои мысли, отодвинул ткань. Я чувствовал себя неловко. Конечно, мы уже видели друг друга голыми, но под ярким светом галогеновой лампы, что выделяла все недостатки, и под пристальным взглядом Рина, меня обжигало неистовое чувство стыда. Рин ничего не говорил, лишь молча и с какой-то особой старательностью водил рукой. Он не смотрел на меня. С серьезным, немного даже задумчивым выражением лица он разглядывал член. Меня эта картина позабавила и удивила: передумал? не знает, что делать дальше? все-таки испугался? Когда проступила смазка, Рин размазал ее большим пальцем, затем сжал у основания. Не убирая рук, сел ближе ко мне, неуверенно облизал губы. Его ресницы подрагивали, и я почти видел, как лихорадочно мечутся мысли в его голове. — Рин, — успел сказать я прежде, чем он склонился бы надо мной. — Не здесь. Звук моего голоса, казалось, привел его в чувство. Взглянув на меня несколько отрешенно, он несколько раз моргнул и даже залился краской. — А, да, — шумно сглотнув, проговорил он. — Ты прав. Собирались в полной тишине. Одевшись, покинули раздевалку и разошлись кто куда — Рин в подготовительную школу, а я в художественный клуб. Вернувшись домой, я не мог прекратить прокручивать в голове случившееся в раздевалке после появления Мабучи. Его я, кстати, потом встретил в коридоре, уже после занятий в клубе. На миг возникло желание заговорить, объясниться, но я не подал виду, а Мабучи поспешно ретировался. В итоге я пришел к выводу, что объясняться не стоит — ни к чему множить подозрения. В конце концов, он тогда так ничего и не увидел. Ничего странного мы не делали, просто переодевались. В тот вечер Рин долго не отвечал на мои сообщения, только поздно ночью написал, что идет спать, а я так и не сообразил, как обсудить с ним то, что мы сделали — или чуть не сделали — и только ответил, что впредь в школе мы должны быть аккуратнее. На следующее утро Рин вел себя как ни в чем не бывало. На уроках мы сидели рядом, но он на меня не смотрел, не тянулся украдкой дотронуться до моей руки, как это обычно бывало, и вообще весь посерьезнел — даже Тачибана это отметил. Это наблюдение вызвало во мне смешанные чувства: облегчение от того, что, судя по всему, мы больше не будем так безбашенно рисковать, и легкое разочарование от того, что так горячо любимые мной свидания с Рином прекратились. Однако с отправленным им во время обеда сообщением пришло понимание того, что останавливаться Рин не собирался. «На крыше», — гласило оно, и я, развернувшись на пути в кафетерий, отправился туда. Ребятам сказал, что надо зайти к Хайтани. Что Рин им сообщил о своем отсутствии, я не знал. Стоило, наверное, подумать о том, как мы будем объяснять наши внезапные исчезновения друзьям. Поначалу они не придавали этому значения, но очень скоро я стал ловить на себе странные взгляды. Тачибана, конечно, и раньше косился, я к этому давно привык. Но когда на меня так смотрел Сакамото, становилось не по себе. Уже на крыше, целуясь с Рином, я почувствовал, что привычно теряю голову и совсем не жалею о том, что делаю. Страх растворился под сладостным томлением, что окутывало меня под силой притяжения Рина. Под взглядом его бесконечно прекрасных золотистых глаз, в которых я видел своё отражение, я обретал непоколебимую уверенность: что бы ни случилось, даже если нас увидят, даже если о нас станет известно каждому жителю этого чёртового городка, всё это неважно до тех пор, пока мы вместе. Так наши встречи стали регулярными. Вскоре я поймал себя на мысли, что воспринимаю происходящее как игру, и когда я поделился этим с Рином, он подхватил и назвал это игрой в прятки, вот только прятались мы не друг от друга, а от всего мира. Это продолжалось весь апрель — тогда у нас ещё оставались хоть какие-то свободные часы. Но в начале мая господин Амано нашёл для Рина подготовительную школу в Фукуоке, в полутора часах езды от Кайто. В целом, Рин в этом несильно нуждался: у него была хорошая успеваемость, но так как там преподавали по программам поступления в зарубежные университеты, его это заинтересовало. Занятия он стал посещать три раза в неделю. Таким образом, в и без того забитый график Рина добавилось ещё и это. В конце мая Кусакабэ-сэнсэй, наш классный руководитель, посоветовал мне тоже записаться в подготовительную школу и, понизив голос, чтобы больше никто не услышал, предложил поговорить с моей приёмной семьёй по этому поводу. Но я прекрасно знал, как к такой новости отнесутся тётя с дядей, поэтому отказался, решив, что если и ходить на дополнительные, то только за свой счёт. Так образовалась ещё одна проблема — откуда взять деньги? Накопления, что я хранил на свой будущий перелёт в Токио, тратить я не мог. По моим подсчётам выходило, что если я из этих денег буду оплачивать подготовительную школу, то к выпускному не останется ни копейки. Поэтому оставался лишь один выход — найти подработку. К сожалению, Хаяси, владелец комбини, в котором я подрабатывал, уволил всех школьников и нанял нового сотрудника на полную ставку, чтобы, как он сказал, не возиться с мелочью. После школы и занятий в клубе я отправлялся в город, чтобы что-нибудь найти. Я заходил везде: в кафе, в магазины, в химчистку, в компьютерные клубы — и просил взять меня на работу. Но тщетно — многие наотрез отказывались нанимать старшеклассника. Порой меня без слов выставляли на улицу, и я даже не удивлялся: в то время все повально искали подработку. На десятый день безрезультатных поисков я, совсем отчаявшись, понуро брёл по улице, направляясь домой. Шёл медленно, специально тянул время, надеялся, что Рин, вернувшись из Фукуоки, захочет встретиться. Но телефон молчал. В желудке заурчало, так как ел я только утром и обед пропустил, чтобы побыть с Рином наедине, но идти домой всё равно не хотелось, поэтому я решил перекусить в комбини. Молодая девушка-кассир, пробивая онигири и банановое молоко, надувала пузыри из жевательной резинки и скучающе отсчитывала мою сдачу. Её выжженные русые волосы с жёлтым оттенком были заплетены в причудливые косички, глаза неестественно голубого оттенка из-за линз и обрамления в виде пышных накладных ресниц казались кукольными, а на губах блестел толстый слой светло-розовой помады. Одета она была тоже интересно: футболка со стразами, поверх неё болеро с леопардовым принтом, клетчатая юбка-шотландка, такая короткая, что едва прикрывала бёдра и жёлтые ажурные колготки. Обувь я не мог увидеть из-за кассовой стойки, но предполагал, что на ней скорее всего какие-нибудь яркие кеды на платформе, типа Converse, или розовые или жёлтые кожаные сапожки. С бейджика, небрежно прикрепленного к её болеро, я прочёл имя — Томока. Томока точно не училась в школе, иначе я бы её запомнил. На вид ей могло быть лет двадцать пять, но вполне возможно, что яркая одежда и макияж добавляли ей лет. Разглядывая её, я подумал, что она хорошо смотрелась бы рядом с Хайтани. А ведь неплохая парочка могла бы выйти — панк и гяру. Хайтани бы приводил её в кабинет художественного клуба, включал свой рок и садился делать зарисовки, а Томока крутилась бы рядом, жуя жвачку и делая бесконечные селфи на свою раскладушку. — Что? — резко спросила Томока и приподняла брови, а всё потому что я невольно усмехнулся, когда представил эту картину. — Ничего, — поспешно ответил я, но это её не устроило. — А чего смеёшься тогда? У меня что-то на лице? Тяжеленные ресницы и килограмм штукатурки, хотелось ответить мне, но, наверное, такой ответ разозлил бы её ещё больше. Пришлось прикусить язык. — Нет. Я просто задумался. Лицо Томоки расслабилось, и она продолжила беззаботно жевать жвачку. А я решил, воспользовавшись моментом, сменить тему, ну и попытать удачу. — А вам не требуются работники? Томока закатила глаза. Должно быть, её изрядно достали подобными вопросами. Она взяла в руки журнал, который читала в отсутствие посетителей. На обложке значилось Seventeen Japan. — Не-а, — ответила она, продолжая листать страницы. — Школьников хозяин не берёт. — Понятно. Взяв свои покупки, я побрёл было к стойке, но вдруг Томока окликнула меня. — Эй, пацан! Ищешь подработку? Я кивнул, и она поманила меня рукой, чтобы подошёл ближе. Выражение лица у неё стало заинтересованное, а ведь только что она выглядела такой недовольной. — Я могу тебя нанять, — сказала она, понизив голос, будто кто-то мог нас услышать. — Будешь приходить раз в день и мыть полы. Буду платить триста йен в день. Идёт? Я нахмурился. — Мыть полы? Здесь? Томока яростно закивала и вытянула вперёд руки. Сначала мне показалось, что она собирается меня обнять, и пугливо отпрянул. Моя новая знакомая самую малость меня пугала. Но, как оказалось, она хотела обратить моё внимание на свои ногти — длинные, заострённые в конце, покрытые лаком вырвиглазного кораллового цвета и украшённые стразами. — Кенджи-сан, хозяин, не хочет нанимать уборщицу, и полы приходится мыть нам, кассирам, — пожаловалась Томока, не переставая трясти передо мной руками. — Я-то убираться умею, не подумай! Но из-за воды ногти становятся ломкими, а стразы отваливаются. Я не один час убила на эту красоту, и всё впустую! Да и вообще — с какой стати продавцу мыть полы? Кёко тоже работает в магазине, но её подобным заниматься не заставляют. Кенджи-сан хороший человек, он дружит с моим отцом, но уж очень жадный. Уборщице платить не хочет, а если я отказываюсь мыть полы, вычитает с зарплаты и стучит отцу, что я плохо работаю. Меня это так бесит! Между прочим, я работаю здесь два месяца, и ни разу не ошибалась со сдачей, в отличие от Эрики, хотя с математикой я вообще не дружу... — Так, нужно просто мыть полы, и всё? — осторожно уточнил я, прерывая поток болтовни. — Да! — горячо подтвердила Томока и уставилась на меня своими пластиковыми голубыми глазами в ожидании ответа. — Пятьсот йен в день. Что ж, раз уж такое дело, почему бы не поторговаться? Томока сузила глаза и улыбнулась. — Четыреста, — произнесла она, испытующе глядя на меня. Я посчитал, что за такую несложную работу четыреста йен — вполне себе неплохая сумма. Да и побоялся дальше торговаться, вдруг она вообще передумает? — Согласен. Так я впервые в жизни поторговался и заключил сделку со смешной болтливой Томокой. Мы пожали друг другу руки, и она провела краткий инструктаж. — Я работаю в понедельник, вторник, четверг и воскресенье. Кенджи-сан обычно заходит к восьми вечера, ты можешь приходить за пару часов, нужно, чтобы полы были помыты к этому времени. Ведро и тряпку бери в подсобке. И не смей халтурить! Иначе не заплачу тебе! Выслушав её, я сначала подкрепился, затем сделал всё, как положено. Помещение, к счастью, оказалось небольшим, и я управился за полчаса. Томока одарила меня сияющей улыбкой, когда я вернулся в кассовую зону за своей оплатой. Своими идеальными ногтями, которые я героически спас от мытья полов, она отсчитала несколько купюр и протянула мне. — Попроси Кенджи-сана купить швабру, — сказал я, направляясь к выходу. Было крайне неудобно убираться, орудуя лишь одной тряпкой. Но Томока лишь обречённо покачала головой, мол, толку нет просить, и принялась листать другой журнал, название которого я не разглядел. Выходя за дверь, я столкнулся с кем-то и от неожиданности выронил деньги. — Ой, простите! — прозвучал голос Мабучи. Мы оба одновременно наклонились, чтобы поднять купюры, и тут он меня узнал. Стало неловко. Мы давно перестали общаться, я не помнил, когда мы в последний раз разговаривали, да и вообще, я о Мабучи-то вспоминал крайне редко. А ведь в средней школе мы, так сказать, дружили. — Привет, — удивлённо сказал Мабучи, всучив мне деньги. На нём была футболка красного цвета с бейджиком с именем, и, увидев, что я на него смотрю, он объяснил: — Я тут работаю неподалёку, в магазине манги. Вот выбрался на перерыв. — Здорово, — хмыкнул я, отводя взгляд. Мне почему-то стало очень стыдно. — А ты, выходит, работаешь здесь? — Нет. Зашёл перекусить. Мабучи помолчал, переминаясь с ноги на ноги. Затем открыл дверь магазина, как бы пропуская меня вперёд. — Составишь компанию, может? Томока подняла на нас удивлённый взгляд и спросила, чего это я опять припёрся, полы ведь уже помыл. Мабучи, оплачивая свой обед, непонимающе покосился на девушку, затем, когда мы уже устроились за стойкой, спросил: — Вы знакомы, что ли? — Ну, типа того, — ответил я, жуя печенье, которым меня угостил Мабучи, и в этот момент осознал: а ведь Томока не спросила, как меня зовут, всё называла пацаном. — У нас с ней деловая сделка. И я поделился с ним её деталями, рассказал и про маникюр, за который Томока так тряслась, и про мытьё полов за четыреста йен, ну и упомянул, что никак не могу найти подработку. Мабучи, услышав об этом, просиял. Как оказалось, в магазине манги, куда он устроился, как раз открылась вакансия. Поэтому пообедав, мы вместе отправились туда — Мабучи пообещал организовать собеседование. Магазин манги находился в пяти минутах от комбини, в котором работала Томока, и назывался по-английски, Manga Spot. Я о нём даже не слышал раньше. Это был небольшой, по-своему уютный магазинчик с выкрашенными в красный цвет стенами и зоной для чтения. Мабучи провёл меня вдоль секций с указателями новое, хиты продаж, фэнтэзи, романтика и так далее, и представил менеджеру — Мурате. Тот завёл меня в комнату для персонала, хотя по сути это была кладовка, усадил на коробку, сел напротив и спросил резюме. Я резюме никогда не составлял, в чём честно признался, и Мурата задал мне ровно три вопроса: сколько мне лет, читаю ли мангу и умею ли вообще что-нибудь. Я ответил по порядку: почти восемнадцать, иногда читаю, умею рисовать. Мурата кивнул и, порывшись в коробке, вынул из неё красную футболку, такую же, как у Мабучи. Так я устроился на работу в Manga Spot. Работать в магазине оказалось гораздо интереснее, чем в комбини. Когда заходили покупатели, я их консультировал, помогал найти нужное, а после пробивал товары на кассе. В свободное время разрешалось читать мангу. Я тогда столько всего нового прочитал, что вполне мог и свою нарисовать. Впрочем, это я и попробовал вскоре. Взял с собой на работу альбом и пытался срисовывать комиксы. Так я совмещал приятное с полезным. И мангу читал, и практиковался. Получалось, к слову, неплохо. Даже вечно серьёзный Мурата, случайно увидев зарисовки, удивился. Спать я стал ещё меньше, но как-то держался. Утром шёл на уроки, затем в подготовительную школу, а после торопился на подработку, по пути забегал в комбини к Томоке, чтобы вымыть полы и получить свои заветные четыреста йен. Когда на подработке выпадали выходные, ходил на занятия к Хайтани. Если чувствовал, что с ног валюсь от усталости, отпрашивался у куратора. Хайтани относился ко мне лояльнее, чем к остальным, в части посещения, но и требовал больше, порой по несколько раз заставляя переделывать свои работы. А когда впереди замаячили художественные конкурсы для школьников, в которых, по мнению Хайтани, я просто обязан был принимать участие, пришлось работать в два раза больше. В целом, моя жизнь перестала быть скучной. У меня появился стимул идти к своей цели. Теперь, когда я усердно занимался, рисовал, готовился к поступлению, моя некогда призрачная мечта вырваться из Кайто становилась все реальнее и ближе. Я больше не чувствовал себя одиноким, тогда вокруг меня стало много людей: энергичный шумный Хайтани, говорливая Томока, которой явно не хватало общения, Мурата, что строил из себя умудренного опытом начальника, но был старше меня всего на пару лет, Мабучи, который стал моим коллегой, ну и ребята — Тачи, Сакамото, Курамору и Имаи — с которыми я делил тяготы непростой ноши старшеклассника. Но одно оставалось неизменным, несмотря ни на что — Рин ускользал. Медленно, но верно. Сначала мы перестали выкраивать время на встречи в школе, затем и на выходных никак не могли повидаться — не могли иначе. Каждое мое сообщение ему словно уходило в никуда, я ждал ответов будто бы вечность, и возвращались они короткими, как от чужого человека: не могу сегодня; слишком устал; я еще в Фукуоке. И я ничего — абсолютно ничего — не мог поделать с разъедающей меня изнутри, словно кислота, тоской по человеку, который, еще будучи рядом, обращался призраком. Но, на самом деле, я бы еще мог все спасти, если бы поступал умнее. Мне казалось, что все уже безвозвратно рушится, что ничего нельзя исправить, что это все из-за меня. Однако я ошибался. Все стало рушиться несколько позже, кажется, аккурат в тот момент, когда мы с Рином наконец увиделись после долгой разлуки, и на его телефон поступил звонок. Когда на экране высветилось имя — Нагиса. И когда Рин, подняв трубку, начал разговаривать. Я все еще с острой болью вспоминаю, как мое сердце падало куда-то вниз под смех Рина и незнакомый мне мужской голос, прозвучавший на том конце провода.