Солнечные блики в твоих медовых глазах

Воскресным утром, поёживаясь от лёгкой сонливости и сильнее натягивая на лицо капюшон, я шёл по извилистым улочкам Кайто, ориентируясь по указателям, в поисках того самого места, куда меня позвал Рин. Накануне, когда я вернулся с подработки, он позвонил и, несколько взволнованный, попросил записать адрес. — Завтра утром приходи туда, — сказал он. — Не спрашивай. Завтра сам всё поймёшь. Я вздохнул, когда услышал на том конце провода короткие гудки, оповещающие о том, что он повесил трубку. Как же он любил говорить загадками! Поди догадайся, что такого придумал на этот раз. Размышлял я об этом безо всякого раздражения, как может показаться. Своего любимого я принимал таким, какой есть. И если надо прийти по неизвестному адресу, потому что он об этом попросил, то я это сделаю. К тому же, я так соскучился, что на край света бы побежал, чтобы только увидеться с ним. Местом встречи оказался небольшой жилой комплекс неподалёку от центрального кайтовского парка. Четыре двенадцатиэтажных дома с бело-коричневой отделкой и оградой в виде железного забора высились передо мной. Миновав шлагбаум, а затем и консьержа, караулящего на входе, я направился к лифтам и поднялся на шестой этаж. Дверь сто первой квартиры отворилась, едва я постучался, и передо мной предстал улыбающийся во все тридцать два сияющий Рин в домашней футболке и полотенцем, накинутым на плечо. — Проходи! — воодушевлённо воскликнул он и потянул меня за руку. Дверь за нами закрылась, и я оказался в маленькой аскетичной квартирке-студии. Всего одна комната — соединённые спальня и кухня. Единственная дверь вела в туалет. Рин, всё так же улыбаясь, прошёл вглубь комнаты, остановился у внушительных размеров кровати и развёл руки в стороны. — Ну, как тебе? Помимо кровати, в комнате стоял маленький рабочий стол и стул, в углу чемодан, сумки с вещами и прочее барахло, сваленное в кучу — это всё, судя по всему, относилось к спальне. Что до кухни — если быть точнее, то до кухонного блока — то там стоял лишь мини-холодильник, который мне едва доходил до талии и стойка с электрической плитой с одной-единственной конфоркой. Я не совсем понимал, чему именно Рин так радуется. — Ты о чём? Он, посмеявшись над моим недоумением, объяснил: — Я теперь здесь живу! — Оглядевшись, он немного стушевался: — Ну, обстановка не самая лучшая, конечно...Но за сорок тысяч йен в месяц лучше не найти. Пойдём. Рин плюхнулся на кровать. Я, сбросив кроссовки и толстовку, присоединился к нему. Первым делом поцеловал его. Он отвечал и целовал меня в ответ всё так же жадно, и для меня это стало успокоением — он тоже скучал и не мог дождаться этого. Повинуясь порыву и едва сдерживая нарастающее возбуждение, я скользнул рукой под его футболку, провёл по груди, словно пересчитывал рёбра. Рин подался вперёд бёдрами, притираясь. — А как же твоя мама? — решил спросить я, пока совсем не сорвало крышу. Рин, уткнувшись носом мне в шею, промычал что-то невразумительное. — Это ты так решил? — допытывался я. Рин вздохнул и оставил попытки зайти дальше, будто бы примиряясь с тем, что меня вдруг потянуло на разговоры. Но в тот день мы оба ничего не планировали. Впервые за долгое время выдался свободный день. Мы всё успеем. Уходить от него я не собирался вплоть до конца дня. — Да. Я давно хотел, но отец не разрешал. — И как ты его убедил? — Пришлось долго уговаривать. — Рин, хитро улыбнувшись, заглянул мне в глаза. — Но, в конце концов, я уже не ребёнок, и приглядывать за мной не нужно. Еду себе приготовить я смогу. Одежду стирать умею. К тому же, когда стану студентом, буду жить самостоятельно. А мама...ну, потоскует немного и успокоится. — А вы с ней так и не помирились? — осторожно спросил я, надеясь, что этим вопросом не расстрою Рина, но он имел обыкновение, находясь в хорошем расположении духа, не обращать внимания на то, что могло бы его расстроить. — Ага, ещё чего, — фыркнул он, и лицо его сделалось насмешливым и надменным, что нисколько не портило его, а наоборот делало его красоту ещё острее. — Примирения не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. Я не могу больше находиться с ней в одном доме. Знаешь, Канье стоило бы внимательнее следить за тем, сколько она пьёт. Отец говорит, что у неё алкоголизм. Курить будешь? С этими словами Рин, порывшись в куче хлама, достал пачку сигарет, щелчком выудил две и протянул одну мне. Закуривая, мы погрузились в молчание. Признаться, я и раньше замечал, что госпожа Амано за ужином предпочитает пить вино, при этом практически не притрагиваясь к еде, но не думал, что всё так запущено. — В общем, — продолжил Рин, небрежно стряхнув пепел в стакан, который использовал как пепельницу. — Хочу пока пожить один. Мне уже нравится. Он выглядел таким довольным и счастливым, что я заулыбался, глядя как он удовлетворённо закуривает и выдыхает дым, расслабленно раскинувшись посреди своего нового дома, в котором ещё не угадывались признаки его присутствия. Очень скоро он займётся обустройством студии. На стенах появятся плакаты с его любимыми исполнителями, пробковая доска, к которой он канцелярскими кнопками будет крепить фотографии, что сделал сам, и деревянная полка, где он аккуратной стопкой выложит свои любимые книги. Он наведёт порядок и разложит вещи: виниловый проигрыватель и целую коллекцию пластинок поставит прямо на пол, а кресло-мешок за неимением места бросит валяться у входной двери. В квартире будет пахнуть его шампунем, иногда табачным дымом. Рин научится готовить карри, и время от времени в квартире будет стоять запах специй. Несмотря на все его усилия, квартирка за сорок тысяч йен в месяц не шла ни в какое сравнение с домом, где он раньше жил, думаю, Рин и сам это понимал. Но всё же. Всё же, переехав, он стал гораздо счастливее и спокойнее. И без громадного дома с бассейном и огромной лужайкой, и без Каньи, что выполняла всю работу по дому, и в полном одиночестве. Я тогда удивился: как же мало ему нужно для счастья! Рин как-то сказал, что хочет, чтобы я переехал к нему. Но эту тему мы больше не затрагивали. Оба знали, что это лишь сиюминутный порыв, которому реализоваться не суждено. Я, будучи несовершеннолетним, не мог покинуть тётю с дядей раньше времени, но не это на самом деле не позволило мне завести этот разговор снова. Причина была до смешного проста: у меня попросту не хватило бы денег. Даже если предположить, что Рин не попросил бы с меня платы за проживание, оставались ещё такие банальные вещи, как покупка продуктов и бытовых товаров, оплата коммунальных счетов и прочие мелочи жизни, которые я попросту не смог бы потянуть. — О чём ты задумался? — Рин вырвал меня из размышлений и провёл пальцами по волосам. — Да так, неважно, — отозвался я несколько сонно, всё-таки недостаток сна сказывался. Но хотелось ещё поговорить. — Как тебе твоя подготовительная школа? — Терпимо. Проходим почти всё то же самое, что в школе. Всё на английском. Выучил вот новое слово. И Рин недолго думая забрался на меня сверху. Футболка его слегка задралась, и я просунул под неё руки, заключая в них его талию. — И какое? — Circumstances, — отчётливо, по слогам проговорил он, натурально изображая британский акцент. Его бёдра вжимались в мои, отчего я испытывал сладостное предвкушение. — И что же это значит? — хрипло проговорил я, глядя ему в лицо, будто не понимал, что за игру мы опять ведём, и руки мои поползли вверх, задирая футболку ещё выше, так, чтобы оголился торс, подрагивающий под волнами накатывающего возбуждения. — Это означает обстоятельства, — выдохнул Рин, позволяя снять с себя футболку, и совсем нескромно потёрся об меня. — Например, he disappeared under mysterious circumstances. Это значит, он исчез при загадочных обстоятельствах. — Вот оно что. — На большего концентрации не хватило. Я весь горел. Иногда мне казалось, что второго раза у нас больше не будет, и всё, на что я могу рассчитывать, это лишь неловкие попытки потрогать друг друга под непрестанным страхом попасться и стыдливая быстрая дрочка в душе поздно ночью, с изображением Рина у себя в голове. Но всё складывалось донельзя прекрасно: мы одни, больше нам никто не помешает, и впереди целый день. Я мог позволить себе наконец-то расслабиться. Рин не спешил. Сначала он раздел меня до трусов, затем стянул с себя шорты. Уселся сверху так, что я мог сжимать его зад, и начал как бы ёрзать, сидя на мне. — Ну а у тебя как дела? — совершенно невозмутимо спросил он, при этом не прерываясь. — Расскажешь про подработку? — Ты серьёзно хочешь обсуждать это прямо сейчас? — прохрипел я, понимая, что вот-вот поплыву. — Почему нет? Рин хищно улыбнулся. Розовый юркий язычок скользнул по губам. Очевидно, ему до жути нравилось по-всякому мучить меня. А ведь я от таких нехитрых прикосновений уже сгорал от нетерпения, желая скорее его взять. Рин, однако, немного сжалился надо мной, поскольку стянул таки с меня бельё и стал ласкать и так, без преград. Рассказывать о том, как я десять дней безрезультатно искал работу, и при этом содрогаться от обрушившихся на меня ощущений — оказалось, что это довольно нелепо. Рин на этом не остановился. Он слез с меня, опустился ниже и, немного помедлив, взял член в рот. Я от неожиданности ахнул — а ведь в этот момент я рассказывал о знакомстве с Томокой — и в панике вцепился в простынь. Первым делом возникло острое желание отстраниться. Это ведь неправильно. Так не должно быть. Это вовсе необязательно. Я никогда его об этом не просил. А что, если ему не понравится? Вдруг я омерзительный на вкус? Или что более ужасно — вдруг его стошнит? — Рин, хватит, — в ужасе пролепетал я, и он вопросительно взглянул на меня. — Что? — Не надо. — Почему это? — Рин нахмурился. От его блестящих губ тянулась ниточка слюны, и это подействовало на меня волнующе, я пожалел, что испортил момент. — Тебе неприятно? — А тебе не противно? — А должно быть? Рин помолчал, он немного покраснел. Но снова склонился. — Мне не противно, — сказал он и смело провёл языком по стволу. — Я делаю это, потому что хочу. Расслабься. Привык я к этому довольно быстро, и вскоре вид отсасывающего Рина вызывал удовлетворение и нечто очень тёмное во мне. Я откинулся назад и, прислонившись к стене, расслабленно наблюдал. Он делал это уверенно и как бы небрежно. Он проводил кончиком языка по головке, придерживая ствол у основания, и от этого у меня все мысли путались. Он сплёвывал на член и размазывал слюну по стволу, и я невольно подумал, действительно ли он делает это в первый раз? Иногда он поднимал на меня глаза — посмотреть, какое у меня выражение лица — и я заметил, какой у него странно затуманенный взгляд, словно он под кайфом. А когда он вбирал глубоко, так, что сам начинал задыхаться и кашлять, мне казалось, что я просто умру от переизбытка переполняющих меня чувств. Я даже не думал о том, тонкие ли в квартире стены, и не старался быть тихим. Но зря я думал, что отныне никто нам не помешает. От процесса отвлекла тихая вибрация. Рин не обратил внимание, но меня это раздражало, поэтому я пошарил по кровати, чтобы выключить телефон, но это оказался его мобильник. Словно сквозь запотевшее стекло, пробивалась надпись на экране — звонил Нагиса. Снова. Я поставил на беззвучный режим, и мобильник выпал из рук, затерявшись где-то в складках одеяла. Подступающий оргазм захватил меня, просочился в каждую клеточку моего тела, и я, будто обезумевший, схватил Рина за волосы. Он вздрогнул, но не попытался освободиться из моей хватки. Остатки здравого смысла не позволяли мне обращаться с ним грубо, и я лишь придерживал его голову, пока неторопливо подбрасывал бёдра вверх. Головка касалась гортани, сталкивалась с влажными стенками, язык Рина беспорядочно скользил по стволу, и я, дёрнувшись в последний раз, кончил. Радужки Рина стали совсем тёмными, таким становится небо после того, как солнце полностью скрылось за горизонтом, а взгляд окутал густой туман. Я поцеловал его, вбирая в себя свой собственный вкус, и Рин, вяло улыбнувшись, облизал губы. На этот раз я растягивал его дольше. Рин предусмотрительно запасся всем необходимым, поэтому я не жалел смазки, лил её прямо туда, в ложбинку между его ягодиц. — Холодно, — прошептал он, когда я начал массировать пальцами. Я любовно поцеловал его в плечо. — Потерпи. Раздвинь ноги пошире. Он повиновался. Колени его разъехались, и, стоя на четвереньках, задницу он оттопырил так, что я без труда мог ей заняться. Когда я вставил палец, мне вдруг подумалось, что это наш первый раз. Я словно забыл о том, как всё происходило в прошлый раз. Вот просто память напрочь отшибло. И приходилось снова действовать по наитию. Сначала один палец. Затем второй. Третий вставить не получалось, Рин жаловался на боль. Лаская его так, двумя пальцами, я поражался тому, как сильно их сжимает. Рин комкал простыню, жмурясь и тихо постанывая, каждый раз, когда пальцы касались простаты. С каждым движением пальцев смазка громко хлюпала, и это было так стыдно и так грязно. Меня охватило чувство, что я делаю что-то ужасное, но вместе с этим освобождающее и прекрасное в своей отвратительности, и, намереваясь полностью утонуть в этом чувстве, я вынул пальцы из Рина и припал к нему языком. Раздался громкий мучительный стон, Рин обернулся, и наши глаза встретились. На миг на его искаженном гримасой лице появился дикий страх, и он что-то прошептал, я не разобрал что. Он завел руку за спину и как-то беспорядочно ей поводил, не то пытаясь оттолкнуть меня, не то наоборот придержать, чтобы я глубже скользнул внутрь. Я не мог остановиться. Во рту был странноватый вкус клейкой разогретой смазки, она размазалась по моему лицу. На ум пришла совершенно глупая, дурацкая мысль: я — хищник, вгрызающийся в плоть пойманной добычи, а Рин — хрупкая нежная лань, что трепещет, зажатая в тисках острых клыков. Стало душно. Я отстранялся и быстро, рвано хватал воздух ртом, будто вынырнувший из пучины пловец, но только для того, чтобы снова толкнуться и ощутить, как Рин сжимает мой язык. У него заканчивались силы. Ослабшими руками он больше не мог выдерживать вес своего тела, поэтому я придерживал его сзади за бедра. Коснувшись поясницы, я заставил его сильнее прогнуться. Рин — такой гибкий и тонкий, что взгляд не оторвать от его грациозности — повиновался. Я сжимал его ягодицы, поражаясь тому, какие они мягкие и при этом упругие, сжимал так, что оставались следы, даже позволил себе легонько шлепнуть. — Еще, — попросил Рин сорванным голосом и, уткнувшись в постель отчаянно краснеющим лицом, отклячил зад. Я шлепнул еще раз. И еще. И так несколько раз, пока на коже не проступили розовые следы. Чтобы шлепнуть в очередной раз, мне приходилось приподниматься и покидать влажное нутро. Каждый шлепок сопровождался вымученным, почти болезненным полустоном-полувсхлипом. Но Рин подавался ко мне, тихо, словно молитву, выстанывал мое имя и очень торопливо, почти беспорядочно дрочил себе, будто вот-вот достигнет точки. — Глубже, — отрывисто потребовал он, подаваясь назад, навстречу мне. — Паль…цами… Смазка подсохла, я выдавил новую обильную порцию, и три пальца сразу плавно вошли внутрь, растягивая тугие мышцы. Рин остановился, тяжело дыша, посмотрел на меня, через плечо. В его выражении лица промелькнул отголосок обольстительной хитрой улыбки. Такой раскованный, чертовски распалённый чертёнок. Волосы, разметавшись, липли мокрыми прядями к его лбу, по вискам стекали капли пота, взгляд расфокусированный, словно Рин в трансе. Мне казалось, что для него происходящее словно сон, и, придя в себя, он ничего не вспомнит. Я и сам утопал в этом состоянии. Казалось, мои разум и тело отделились друг от друга и отныне существовали в разных измерениях, и первый никак не мог достучаться до меня, заведённого до чертиков, доводами рассудка. Будто через пелену, я смотрел, как подрагивает член Рина, как покрасневшая головка касается живота, оставляя на коже липкие следы его естественной смазки. Губы Рина дрожали, с уголка рта подтекала слюна. Мне до безумия захотелось впиться в его губы. Нет, хотелось сожрать его. Выпить его до последней капли и слиться воедино. Я двинул рукой, засаживая пальцы до упора. Свободной рукой я дрочил себе. Рин затрясся, лихорадочно водя рукой по члену. Он не издавал ни звука — его целиком и полностью захватили поразительные ощущения. Каково же это, подумал я, когда так невероятно хорошо и сзади, и спереди? Действительно ли мозг отключается, что в голове звенящая пустота? Действительно ли тело обращается в комок оголенных нервов, и каждое прикосновение, даже самое легкое и невинное, словно маленькая смерть? Вот бы оказаться на его месте. Вот бы Рин, вдавливая меня в постель, вытворял со мной все эти вещи до умопомрачения. Наконец Рин подал голос. Он сдавленно вскрикнул, сжал пальцы у головки и кончил. По его телу одна за другой пробегали волны удовольствия. Постель окропило каплями спермы. Рин обессиленно рухнул на кровать и медленно, неуклюже перевернулся. Его член немного обмяк, но всё ещё стоял, я, не в силах больше сдерживаться, развёл в стороны его ноги и приставил головку. В голове вяло мелькнула мысль, что нужно бы надеть презерватив, но она тут же затерялась где-то на задворках сознания, поскольку, достигнув нужной мне точки, я более не соображал. Рин забыл об этом тоже, сомневаюсь, что в тот момент он вообще мог думать. Беспомощно разведя руки в стороны, он лежал с разинутым ртом и нахмуренными бровями. Глаза, пристально наблюдая за мной, поблёскивали из-под полуприкрытых век, и весь он был натянутый, как струна, напряжённый, даже не дышал. С тех пор мы больше не предохранялись. Сначала забыли, затем вовсе от них отказались. Кожа к коже, тело к телу — между мной и Рином больше не осталось никаких преград. Всё это время, пока мы прятались ото всех, коротая вместе выкраденные нами минуты свободы, мы стремились к последнему рубежу и наконец его пересекли. Рин выдохнул, его грудь опустилась — я погрузился в него до конца. Я наклонился, чтобы смазанно провести сухими губами по кровавым, обкусанным губам Рина, очертить линию из поцелуев с его лица до шеи, оставаясь глубоко внутри. Рин приподнялся на локтях. Глаза сверкали, в них проступила ясность. Шея и плечи у него пошли красными пятнами, ладонь его снова оказалась в зоне паха, кольцо мышц, сжимающих меня, розовело и болезненно припухло, но всё вместе смотрелось просто обворожительно. Лучшая картина из всех, что я создал, и я застыл, не в силах оторвать взгляд. С минуту я двигался очень осторожно, казалось, каждый толчок занимает целую вечность, и Рин заговорил. — Б-Быстрее. Больше...н-не...могу... — сипло, запинаясь, проговорил он. Я обхватил его ноги и устроился поудобнее. Подался назад, почти выходя из него, потому что хотел ещё раз ощутить, какого это — заполнять его собой, резко и чувственно. Член выскользнул, смазка стекала по бёдрам Рина, он походил на девушку, изнемогающую от похоти. Я вставил снова, но всё повторилось. Рин перевернулся на живот, завел руку за спину, чтобы нащупать меня и насадиться самому, но тщетно — он окончательно потерял концентрацию. Я перехватил инициативу. Проник резко и сразу глубоко. Он выгнулся и вскрикнул, но скорее от неожиданности, чем от боли, я обнял его, прижал к себе и немедля начал двигаться. Перед глазами плавали белые пятна, меня крыло и несло, в ушах звенело. Я хрипло стонал Рину на ухо, но его голос заглушал мой. Я впивался губами в его шею, кусал плечи так, что на них оставались красные следы, руки шарили по трепещущему, такому желанному телу. Я положил руку на нижнюю часть живота Рина, и почти видел — хоть это и были лишь мои извращенные фантазии — как он выпирает под давлением члена, словно…словно вот-вот он проткнет его насквозь. Я сходил с ума от мысли, что заполняю Рина все глубже и глубже, переходя все возможные границы, и что он мой, мой, только мой! Рин кончал долго, будто никак не мог дойти до точки, дышал сорванно, с него градом катил пот, он стал весь — абсолютно весь — мокрый, красный, беззащитный. Подсохшая смятая постель под нами снова стала влажной и липкой. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и он потеряет сознание, и я с какой-то плотоядностью подумал: даже если так, я просто не смогу остановиться. Я вбивался в Рина уже с некой осознанной ожесточенностью, так резко и грубо, что раздавались громкие пошлые шлепки, мне казалось, что я распадаюсь на кусочки. И, когда долгожданный оргазм настиг меня, я толкнулся в него особенно глубоко и замер, будто боялся, что потеряю сознание. Так меня накрыла маленькая смерть. Так я обратился в ничто. Вся жизнь, весь мир, все, что когда-либо меня волновало, потеряло всякий смысл и цель, я словно жил только ради этого момента, нет, появился на свет только ради этого, и больше ничего мне отныне не нужно. Теперь мое тело может рассыпаться и улететь, словно прах, подхваченный ветром, а душа — сгинуть, будто ее никогда и не существовало. Так я себя чувствовал. И лишь необыкновенная горячесть, расползающаяся от паха, и движения Рина, принявшего мое семя, удерживало меня в мире настоящем. Рин взвыл от болезненного наслаждения и заплакал. Оргазм окутал его во второй раз. Я выскользнул из него, и он, словно потеряв точку опоры, рухнул на кровать в бессилии. Член у меня измазался в розовато-белой сперме — у Рина, должно быть, выделилось немного крови. Меня это не напугало, я словно онемел и ничего испытывать больше не мог. Я повалился на кровать и закрыл глаза. Если бы тогда я действительно умер, в этом не было бы ничего странного.

***

День клонился к закату, солнце, пробиваясь через щели в жалюзи, плясало по стенам косыми желтыми линиями. Они становились все бледнее и бледнее, пока совсем не растаяли, вслед за ушедшим за горизонт солнцем, и белые пустые стены крохотной студии, став серыми, помрачнели. Воздуха не хватало, несмотря на то, что я открыл окно, будто вокруг нас образовался закрытый непробиваемый пузырь, не пропускающий воздух. Рин беспорядочно хватал его ртом и так же беспорядочно выдыхал, его плечи тряслись, губы дрожали, и он кусал их, будто так пытался унять дрожь, вызываемую каждым, даже самым осторожным, медленным толчком. Это был второй раз за день. После первого мы долго не могли прийти в себя, лежали, уставившись в потолок, и так прошло, может быть, полчаса или час. Потом Рин отправился в душ, затем, пока я мылся, он приготовил поесть из того, что нашлось в холодильнике. За едой и после почти не разговаривали, и во мне стали прорастать ростки тревоги. Рин, как мне показалось, очень натужно и ненатурально пытался вести себя непринужденно, не смотрел на меня, а когда я слегка коснулся его локтя, чуть ли не отпрянул, словно жутко меня стеснялся. Что до меня — когда прошла эйфория, голову заполонили самые разные мысли. Это они пытались пробиться, пока я находился в каком-то диком состоянии. Что произошло? Почему я вел себя, как самое настоящее животное? Почему не остановился, когда Рин плакал, когда он падал от усталости? Почему позволил себе пренебречь защитой? Разве имел я на это право? На меня обрушилась тяжесть чувства вины и стыда, и мне захотелось сбежать. Ведь Рин теперь совершенно точно ненавидит меня, ему до тошноты омерзительно то, что я с ним делал, и потому он так напрягается, стоит мне приблизиться хоть на сантиметр. Я убедил себя, что если я поверну его лицо к себе, то увижу в его глазах то, чего боюсь больше всего: отвращение. Но Рин слабо схватился за мой рукав, едва я направился к двери, и я остался. Он поцеловал меня — несмело, осторожно, словно в первый раз — и обнял. Мы долго целовались после. Нежно и неторопливо, и сырая постель под нами очень скоро снова потеплела. Вопрос вырвался из меня раньше, чем я это понял: неужели ты всё ещё хочешь меня, неужели я тебя не пугаю? И он посмотрел на меня, с огромным недоверием, и сказал, что ненавидит не меня, а себя. И я вдруг понял, что всё, что я видел — сорванный плач, жалостливые мольбы, бесконечная жажда — вот он, настоящий, осмелившийся отодвинуть в сторону свою маску. Не ослепительный красавец, заставлявший биться чаще моё не знавшее любви сердце, а бесконечно одинокий, ото всех обособленный и раненый Рин. Такой же, как и я. Я молчал, несмотря на внезапное озарение, потому что не мог найти слов. Будь я старше и мудрее, я бы поступил иначе. Я бы сказал ему, как хорошо его понимаю. Я бы постарался убедить его в том, что с ним всё в порядке, что он нормальный. Что со мной не нужно притворяться. Что я приму и полюблю его любым, какая бы тёмная сторона не пряталась по ту сторону очередной его маски. Да, пожалуй, мне стоило так поступить, но отчего я молчал и ни слова не проронил, сам не понимаю. Я лишь в очередной раз прошептал признание в любви, словно других слов не знал, и сцеловывал слёзы с лица Рина до тех пор, пока не затихли его рыдания. Когда он потянулся ко мне снова, я не стал препятствовать. Все в тот день естественным образом перемешалось — секс стал продолжением страданий, а страдания логическим завершением секса. Рин, будто не совсем этого осознавая, стремился таким образом сгладить шероховатости нашей связи, замести под ковер возбуждения всю нашу неприглядность. Накрыв рукой его ладонь, я помог ему довести себя до оргазма, а после занялся им. Очень долго я ублажал Рина ртом, пытался повторить то, что он проделывал со мной, заталкивая ствол глубже, так, чтобы головка ударялась о гортань. Я волновался, делаю ли всё правильно. Рин держал меня за волосы и время от времени неосознанно подмахивал бедрами. Несколько раз у меня появлялся рвотный рефлекс, но я смог его подавить. Я вспомнил, как отсасывал ему в мужском туалете — самозабвенно, дико, взахлёб, будто шлюха. В этот раз хотелось насладиться моментом, поэтому я делал это крайне неторопливо, как бы даже скрупулезно. Рин слабо постанывал, будто бы от нетерпения, но не торопился и не просил ускориться. От былого жара не осталось и следа — мы оба вымотались и устали — но все еще хотели друг друга. Когда еще нам выпадет такой шанс в суете учебных дней и круговороте неотложных дел. Челюсть у меня страшно болела, и я прервался. Лег, притягивая Рина в свои объятия, он устроился рядом боком, и я, приподняв его ногу, коснулся его подрагивающего припухшего ануса. Палец вошел в него, раскрывая мышцы, и поясница Рина выгнулась. Он шумно выдохнул, когда я ввел палец на две фаланги. Я тогда понятия не имел, каково это, но кое-чего начитался: должно быть, Рин испытывал жжение и в то же время странно приятное давление. Торопиться мы не хотели и не могли физически, и я занимался его задницей, казалось, целую вечность, пока она не стала достаточно податливой, чтобы впустить в себя член ещё раз. Толчок. Рин часто часто задышал. Его рука вцепилась в мое бедро, ногти впились в кожу. Я прижимал его к себе, держа за грудь и касался кончиками пальцев твердых трепетных сосков. Толчок. Я наблюдал за открывшейся передо мной картиной: оттопыренные ягодицы, красный растянутый анус и раскрывающий его член. Липкость, грязь и безобразие. Мне вдруг захотелось рассмеяться от нелепости происходящего и от того, как это всё — умопомрачительный Рин и развратный животный секс — гипнотически воздействовало на меня, что я готов часами наблюдать за тем, как трахаю его. Секс был ленивый, неспешный, будто бы в замедленном режиме, но хуже от этого не становилось — наслаждение догоняло, просто оно не мчалось за нами, наступая на пятки, а спокойно плелось позади, ожидая подходящего момента. И я, почувствовав близость завершения, оставался в достаточно ясном уме. Я начал вытаскивать, чтобы закончить на простыню, но Рин попросил излиться в него. Оргазм также окутал меня с ног до головы, каждую клеточку тела, но маленькая смерть меня миновала. Я остался жив. Рин опаздывал. Моя сперма заполнила его, и я, с вернувшимися ко мне силами, задвигался вновь, стараясь делать так, чтобы головка проезжалась прямо по простате. Рин ошеломленно выдохнул и отчаянно выругался. Мне доставляло особое удовольствие смотреть, как он мечется в экстазе и как кончает себе на живот прозрачными каплями, так и не коснувшись себя. После мы долго устало, вяло ласкали друг друга, словно никак не могли остановиться. Прерывались лишь для того, чтобы лежать в объятиях друг друга, дышать и набираться сил перед следующим приливом желания. Рину особенно нравилось хватать наши члены вместе. Прикосновение его тёплой ладони и горячего ствола одновременно захватывало дух. Когда он уставал, я заваливал его на спину, разводил его ноги в стороны и ласкал ртом. Проходился по стволу, опускался к яйцам, вбирал в рот каждое из них по очереди, затем спускался вниз. Я облизывал покрасневшую кожу, погружался языком вглубь и толкался, раздвигая стенки. После двух заходов Рин был предельно открыт, и язык практически полностью исчезал внутри, и я это просто обожал. Ублажать его вот так — словно вгрызаться лицом в десерт или слизывать его с ножа. Мы решили обойтись без ещё одного проникновения. К концу дня у нас просто не осталось сил, и мы оба, снова вспотевшие и вымотанные, уснули. Так мы преодолели последний рубеж. Я много думал об этом позже. Когда, сгорая от похоти, вспоминал Рина перед сном. Когда ласкал себя в душе и, зажмурившись, вставлял в себя холодные от воды пальцы, представляя, что это он делает со мной. В памяти будто проносился порнофильм с ним в главной роли — нарезка с особенно яркими моментами: Рин раздевается, обольстительно сверкая глазами; трогает себя, и шепча мое имя, всхлипывает и плачет, когда его переполняет; развязно и совершенно развратно сосёт так, будто ему это жизненно необходимо. Когда-то Рин впервые заговорил со мной. Мне тогда не верилось, что это действительно происходит. Ведь раньше человек по имени Амано Рин крутился где-то на окраине орбиты моей жизни, даже не подозревая, что он значит для меня. И вот как всё обернулось — он говорит со мной. Теперь я для него не просто декорация, как и все вокруг. Думаю, это был самый первый рубеж. Раз за разом мы преодолевали новые рубежи. Когда изображали из себя друзей, старательно игнорируя взаимное почти неприкрытое влечение. Когда почти поцеловались на мосту, но оказались слишком трусливыми, чтобы поддаться своим желаниям. Когда впервые по-настоящему целовались, и нас тут же накрыла так долго удерживаемая страсть. Новый рубеж. Новая грань. После той ночи я не мог перестать об этом думать. Что теперь будет — со мной, с Рином, с нами? Не стали ли наша связь ещё более хрупкой, несмотря на предельную близость? Не оборвётся ли она на следующий же день? Сможем ли мы сохранить её и идти дальше, к той новой грани, которую ещё даже не можем себе вообразить?