Солнечные блики в твоих медовых глазах

Немалых сил стоило заставить Рина сходить в душ. Он подниматься с постели решительно не желал, жаловался, что сил нет и хочется спать. Я понимающе хмыкнул на его сетования, но всё же отправил его мыться. Сам же решил в его отсутствие прибраться. Постель была вся сбитая, измятая, в пятнах, и, посмотрев на неё трезвым взглядом, я испытал смущение и поторопился заменить постельное бельё на свежее — мне почему-то очень сильно не хотелось, чтобы Рин, выйдя из душа, увидел это всё. Затем сел на её край и стал ждать. Чтобы скоротать время, взял сигареты Рина и закурил. Со стороны двери, ведущей в ванную, шлейфом доносился запах воды и геля для душа, шумела вода. Я подумал вдруг, а слышал ли я щелчок, с которым закрылась дверь? Вроде нет. Любопытство подстегнуло подойти и слегка повернуть ручку. Как оказалось, Рин запер дверь. Слегка разочарованный, я снова сел на кровать, стараясь подумать о чём-нибудь другом. Взгляд упал на мобильник Рина, и рука сама потянулась к нему. Ощутив в руке гладкость алюминиевого корпуса, я бросил короткий взгляд на дверь, прислушался. Рин ушёл в душ минут двадцать назад, так что счёт пошёл по минутам. Не желая тратить время на обдумывание своего поступка, я коснулся экрана. Разумеется, на телефоне был пин-код. Я несильно надеялся угадать, поэтому первым делом ввёл простейшую комбинацию — один, два, три, четыре. Когда телефон разблокировался, от удивления я чуть было не рассмеялся. В жизни бы не подумал, что у Рина такой простой пин-код. У Рина был пропущенные звонки от Нагисы и от госпожи Амано и несколько непрочитанных сообщений от Тачи. Сам не зная, что я вообще хочу найти, я пролистал приложения, зашёл в галерею. Там практически не было фото, за исключением парочки селфи, видов из окна и конспектов. Тогда я открыл чат с Нагисой. Последние сообщения пришли утром того же дня — Нагиса написал первым и предложил Рину прогуляться на днях по Фукуоке. Должно быть, не получив ответа, он решил позвонить. Я стал листать чат, пробегаясь глазами по сообщениям. Нагиса часто начинал диалог первым. Я просматривал сообщение за сообщением, вглядывался в даты и сделал неутешительный для себя вывод — Рин с Нагисой общались чуть ли не каждый день. Меня так захватило любопытство, что я решил долистать чат до самого начала. Но он всё не кончался и не кончался. С каждым разом стук сердца в груди становился все быстрее и громче, возможно, из-за этого я пропустил появление Рина. — Это же мой телефон, — проговорил он удивленно. От неожиданности телефон в руке я не удержал, он выскользнул и, оттолкнувшись от края кровати, упал на пол. Я взглянул на Рина умоляющими глазами — ну а что еще оставалось делать? Рин поднял телефон и заглянул в экран. — Мне что, Нагиса написал? — Рин всмотрелся, и его лицо озарило понимание. — А, вовсе нет… Повисло молчание. Рин убрал телефон — благо, экран не разбился — подошел к кухонной стойке и налил себе воды в стакан. Он переоделся в чистую и свежую одежду. Влажные волосы были зачесаны назад. — Прости, я… На меня Рин посмотрел странно бесцветным взглядом, будто обнаруженное не вызвало в нем никакого отклика. — Что-то конкретное искал? Голос у него тоже стал таким же бесцветным, как и выражение лица. Не дождавшись ответа, он продолжил, озвучив то, что я давно собирался сказать. — Хотел узнать, кто такой Нагиса? Это мой бывший одноклассник из токийской школы. Мы с ним потеряли связь с тех пор, как я вернулся в Кайто. Столкнулись недавно у подготовительной школы. Его родители тоже развелись, и он переехал в Фукуоку с мамой. Такие дела. Повисло молчание — уж очень холодное, липкое и противное. Рин пил воду, отвернувшись от меня. Мои уши краснели, и я весь сгорал от стыда. — Прости. Сам не знаю, что на меня нашло. Ответа не последовало. Рин молча смотрел на стакан и задумчиво проводил пальцем по краю, размазывая капли. Мне оставалось лишь догадываться, какие мысли крутятся в его голове. Я подошел и обвил его руками за талию, сзади — осторожно, готовый в любой момент отпрянуть, если Рин не пожелает касаться меня. Но он повернулся ко мне и взглянул в глаза. Привычное мне беззаботное выражение. Потянувшись, Рин увлек меня в поцелуй, в котором снова потонули слова, которые стоило сказать друг другу.

***

Заканчивался май. Учебная нагрузка росла с каждым днём. Я подумывал уйти с подработки в комбини, но нуждался в любых деньгах, к тому же, Томока иногда угощала меня чем-нибудь, что позволяло экономить на еде. Внушительная сумма, которую я заработал, придавала сил и мотивации продолжать двигаться в том же темпе, хоть я и потратил часть денег на подготовительную школу. С Рином мы виделись редко, когда выдавались свободные дни, но, в основном, зависали у него дома. Иногда он приглашал Тачибану и ребят, так что наедине с ним побыть удавалось не всегда. Бывало, что Рин пригласит к себе, я иду к нему, надеясь на то, что мы побудем только вдвоем, но дверь мне открывал Курамору или Сакамото. В тесной студии мы устраивались как могли: часть ребят на кровати, часть на полу. Тачи приносил пиво, Имаи — закуски. Рин при ребятах вел себя так, что ничего не могло вызвать подозрений. Я тоже старался, хоть и на душе скребли кошки. В общем, только так мы могли хоть как-то отвлекаться от рутины. В один такой вечер напряжение съедало меня живьем, и внутренний тремор выливался в попытки заглушить алкоголем это самое напряжение. Тачибана хлопнул меня по плечу и спросил обеспокоенно, не станет ли мне плохо, когда я потянулся за пятой банкой пива. Окосевшими глазами я скользнул по комнате — Тачи говорил тихо, поэтому то, что он обратился ко мне, осталось без внимания. Я лишь отмахнулся и сделал большой глоток, стараясь не морщиться от отвращения, и сразу затолкал в рот целую горсть соленых орешков. Тачи хохотнул, но, к счастью, комментировать не стал и включился в общее обсуждение. Говорили о грядущем концерте какой-то популярной группы, который должен был пройти в Кайто в середине лета. Я, как обычно, в разговоре не участвовал. Я пил, потихоньку опускаясь на дно, и ждал, когда же Рин обратит на меня свое драгоценное внимание. Обратит ли вообще? Или оно строго дозировано и уже закончилось? Или я наказан? Если так, то сколько еще продлится это наказание? Рин, впрочем, хорошо проводил время. Он тоже пил пиво и тоже пьянел, но, в отличие от меня, только веселел и громко, заливисто смеялся над шутками Тачи. Имаи и Курамору с Сакамото подхватили общее настроение. Я как-то снова выпал из круга и, если честно, если бы на меня вдруг кто-то случайно сел или наступил, я бы даже не удивился. Иногда Рин поглядывал на меня, но, казалось, слишком уж был поглощен происходящим, или просто не желал портить себе настроение. Несколько раз я порывался уйти, но в итоге не решался. В пьяной голове не утихала надежда на то, что скоро эта чертовски бессмысленная попойка закончится, и парни разойдутся по домам. Тогда наконец-то настанет тишина, и Рин снова станет моим, пусть и на остаток ночи. Когда минуло за полночь, я захотел спать. Пока я дремал, ребята играли в настолки и курили, не открывая окон. Меня начало мутить сквозь сон, поэтому я ушел в ванную и закрылся там. Ванная Рина была крохотной — один человек едва помещался. Основную площадь занимала ванна, и я недолго думая залез в нее, а шторку закрыл. Положение было неплохое. Если бы меня вдруг начало тошнить — унитаз на расстоянии вытянутой руки. Так, несмотря на холод и твердую поверхность, я каким-то образом умудрился уснуть. Мне снился сон, как я веду Рина за руку в лесу. Мы идем молча и неторопливо, в неясном направлении. Я как будто заблудился, но совсем не паникую. Затем картинка сменилась, и вот мы уже у ручья. Рин наклоняется, чтобы зачерпнуть воды. Он смотрит на меня и смеется. Я слышу, как журчит вода. Очень громко, почти назойливо, очень неприятный звук. Я проснулся как-то резко, словно меня растолкали. Все в том же неудобном положении, с затекшими конечностями. Сначала я не понял, почему звук журчания не прекратился с окончанием сна, но вот за шторкой послышалось, как кто-то прочищает горло, затем, когда стихло журчание, нажимает на смыв. Я громко вздохнул, когда понял, к чему мне снился ручей, и Тачибана от неожиданности вскрикнул. — Ты чего тут валяешься? — зашипел он, резко отодвинув занавеску. Лицо у него стало красное, а пахло от него сигаретами и пивом. Он был растрепанный, будто спал, и я задался вопросом: а сколько часов я спал? — Который час? — сиплым голосом проговорил я. — Да уже почти утро. — Взглянув на наручные часы, Тачи добавил: — Четыре утра. Мы думали, ты давно ушел. — Как видишь, нет. Стоило огромных усилий выбраться из ванны. Под удивленный взгляд Тачи, я проковылял мимо, на ходу разминая плечо, и оставил его одного в ванной. Вслед послышалось ворчание, что-то о том, что я ненормальный псих. В основной комнате стоял полумрак. Слабый голубоватый свет проклевывался из окна, и этого хватило, чтобы увидеть, что домой той ночью не ушел никто. Аккуратная студия Рина превратилась в полный бедлам. На кое-как раскиданных покрывалах и подушках храпели Имаи и Сакамото, а на кровати Курамору скрючился калачиком рядом с крепко спящим Рином. Тачи явно разместился где-то на полу рядом с Имаи, судя по раскуроченным одеялам. Видимо, никто не догадался отодвинуть шторку в ванной. Все посчитали, что я ушел, это было видно по тому, что на меня не рассчитали спального места. Я вдруг почувствовал себя ужасно одиноким, просто чудовищно одиноким, и от этого я как-то в миг промерз, словно внутренности мои заледенели. Лицо скривилось невольно, и вся картина перед глазами поплыла. Тачибана неуклюже вылез из ванной и потопал к своему месту, шепнул мне что-то, типа ложись рядом. Я проигнорировал его, и он, явно не желая тратить минуты сна, лег и почти сразу захрапел. В стороне кухни навели страшный бардак — пустые банки, бутылки, переполненная пепельница, разбросанные закуски и обертки от них, грязная посуда. Я мертвом равнодушным взглядом обвел все это и зацепил пачку сигарет, в которых оставалась пара штук. Затем накинул рубашку, обулся и ушел. В четыре утра не ходил никакой транспорт, поэтому я побрел домой пешком, по пути скурив все оставшиеся сигареты. Небо светлело, утром предстояло пойти на занятия, и я старался не думать о том, что на сон у меня осталось всего три часа. Мысли давили на меня, пожирали изнутри, наваливались, как груда камней, еще чуть-чуть — и не выдержав, поломаюсь пополам. Я шел, глядя в землю, и считал свои шаги. У дома меня вырвало, прямо в излюбленные тетей клумбы, и не раз. Под конец из меня шла только желчь, но все равно передергивало — по большей части, от омерзения. Я подумал, что если лучше не станет, я никуда не пойду, лучше запрусь у себя и забудусь долгим сном, сославшись на болезнь, даже телефон выключу, чтобы никто до меня не добрался. Домой я прокрался незаметно, как вор, и бесшумно поднялся по лестнице сразу в душ. Прислушался — тишина. Для меня не было в новинку вот так проскальзывать домой среди ночи или под утро — тетя с дядей об этом не подозревали, или знали, но плевать хотели. Под горячим душем я простоял долго, и также долго не мог согреться. Попробовал задержать дыхание под потоком воды и продержался так почти две минуты. Потом уже, конечно, не выдержал и стал жадно глотать ртом воздух. Казалось, к моменту, когда я оказался в своей комнате, прошла целая вечность — и небо за окном из противного грязно-голубого стало перетекать в нежный персиковый цвет. Я упал на свою кровать и лежал с открытыми глазами, пока не почувствовал, что уснуть уже вряд ли смогу — душ прогнал сонливость, а остатки опьянения прошли после того, как меня вырвало. Я лежал в тишине и просто чего-то ждал, сам не знаю, чего. Послания, наверное, или какого-то знака. Вот бы кто-то подошел ко мне и сказал, что я делаю не так. Схватил за плечи и встряхнул. Или дал бы пощечину. Может, я тогда действительно изменился бы. Взялся бы за себя. Может, перестал бы быть жалкой тряпкой, которой пользуются, когда хочется, а когда надоедает — выкидывают на улицу. Снова мысли начали поглощать меня, и я начал делать все, что обычно делал в таких случаях. Я начал рисовать — не помогло. Взял книгу, но спустя пару страниц поймал себя на мысли, что не понимаю смысл прочитанного. Взял телефон и наушники и врубил музыку на полную. Барабанные перепонки разрывало, я надеялся, может, орущая музыка выльется в мозг и заткнет все, что там так назойливо говорит, говорит и говорит. Ничего не помогло, и я смирился. Включив компьютер, я бесцельно пошарился по рабочему столу, затем, как по инерции, зашел в Mixi, на страницу Рина. Ничего нового он не публиковал, поэтому, просмотрев, наверное, в тысячный раз, список его друзей, я нашел нужное имя и кликнул по нему. У Нагисы тоже не было никаких обновлений. Я мучительно вздохнул. Скукота. На кой черт нужны социальные сети, если никакой важной информации из них почерпнуть нельзя? Одно только самолюбование и фиктивное ощущение популярности за счет бесконечного списка друзей — таких же мертвых и пустых страниц. С неподвижного экрана на меня таращились маленькие грустные глаза. Я открыл единственную фотографию профиля Нагисы и осмотрел его снова — тоже, наверное, в тысячный раз. Меня это созерцание в какой-то степени успокаивало. Меня грела мысль, что этот уродец с фотографии — именно тот Нагиса, что целыми днями написывает и названивает Рину. Широкое квадратное лицо, будто бы урезанное по высоте, тонкие неприятные губы с опущенными уголками, отросшие патлы убраны за уши, что сильнее подчеркивает угловатость лица. Фотографию Нагисы я скачал себе на телефон и сохранил в галерее. Она создала поразительный контраст на фоне многочисленных фотографий Рина и нескольких моих. Но тогда окончательное решение я еще не принял, в голове вилась целая сеть вариантов того, что можно сделать. Ни один из них я не видел ясно, но понимал, что выбрать придется. В школу пришлось идти. С опозданием войдя в кабинет, я быстро оглядел присутствующих. Все парни уже на местах. Рин как-то неловко помахал мне. Проигнорировав этот жест, я уселся на свободное место рядом с Сакамото и открыл учебник наугад. Учитель заскрипел мелом по доске, класс погрузился в привычное уже сонное утреннее уныние. Сзади подергали за плечо. Я повернулся. Тачи начал спрашивать, с чего это я ушел под утро и почему не в духе. Рин, сидевший рядом с ним, и слова не проронил. Он спокойно конспектировал и, казалось, специально не поднимал на меня глаза. — Нормально всё, — буркнул я, дернув плечом, чтобы Тачи отстал. Вплоть до обеденного перерыва, ничего больше не происходило. Уже направляясь в столовую, я заметил, что Рина не видно, и на телефон пришло сообщение. Не медля, я направился в туалет в заброшенном крыле, где меня уже ждал Рин. Мы почти сразу начали целоваться. Рин, не удержавший равновесие от того, что я подтолкнул его в сторону кабинки, впечатался спиной в дверь. Пришлось повозиться — зайти внутрь, как следует, запереться и все такое. Сознание медленно заполонял привычный жар. Шершавые губы прошлись по моей шее, оставляя за собой приятное покалывание. Отогнув ворот рубашки, Рин впился губами в ключицу, прижался бедрами, и от ощущения его возбуждения по телу прокатилась дрожь. Я обхватил его ягодицы, привлекая к себе. Рин укусил обслюнявленную кожу, и у меня вырвался чувственный вздох. Наверняка останется багровый след — да и пусть. Хотя бы так. Рин оглядел оставленную им отметину и довольно ухмыльнулся. Затем потянулся поцеловать меня. Я, будто завороженный, наблюдал за тем, как под полуприкрытыми веками темнеют эти дьявольские глаза. И все стало как-то неважно. Мои мелкие обиды, дурацкая ревность. В них нет смысла, покуда Рин смотрит на меня вот так. Так я подумал. Небрежно стянув с него штаны, я прильнул к его члену и покрывал его поцелуями сквозь тонкую влажную ткань трусов до тех пор, пока тяжело дышащий Рин не стянул его сам и нетерпеливо, грубовато затолкал его мне в рот… Остаток обеда мы просидели в туалете. Выкурили одну сигарету на двоих. Рин, затягиваясь дымом, одной рукой гладил мою ладонь. Меня слегка потряхивало, потом, уже когда Рин вышел из туалета. Мы всегда разделялись — неизвестно, кто встретится в коридоре, кому взбредет в голову шататься в старом крыле во время обеда. Поэтому он выходил несколько раньше, а минут десять-пятнадцать спустя я следовал за ним. Я выкрутил кран с холодной водой, быстро умыл лицо, прополоскал рот и пригладил волосы. Мне казалось, что любому человеку, что встретится мне на пути, одного взгляда будет достаточно, чтобы понять, чем я занимался. Поэтому я пытался все смыть, спрятать — эти самые невидимые следы. В отражении в зеркале я заметил, что одна из кабинок закрыта, и сердце на миг пропустило удар. Но, к счастью, внутри никого не оказалось. Следов чьего-то недавнего присутствия я тоже не заметил, кроме, разве что плавающего в унитазе окурка, но неизвестно, как долго он там лежал. Не придав значения, я решил его смыть. Ну, чтобы на меня не подумали. Затем я ушел и мигом об этом забыл. У меня появилось дело.

***

Первым делом я позаботился о маскировке. Дома переоделся в старую черную толстовку с капюшоном и по дороге в Фукуоку купил в какой-то лавке дешевые пластиковые солнцезащитные очки. Следовать за Рином прямо от его дома не рискнул, да и необходимость в этом отпала, стоило мне узнать, какую именно подготовительную школу посещает Рин. Добравшись на синкансэне до Фукуоки, я сошел на нужной мне станции. Ориентироваться пришлось по уличным указателям и загодя сохраненной на телефон карте. Пару раз я заплутал. Местные жители подсказали простой путь до школы, и вскоре перед мной выросло белоснежное двухэтажное здание, окруженное железным забором. Я стал ждать. Прошел час. Два. Я ходил кругами неподалеку, заткнув уши наушниками, и поглядывал в сторону ворот. Вот-вот из них должен был показаться Рин, который понятия не имел, что я так близко. Вскоре на улицу хлынул поток учеников. В толпе мелькнули два знакомых мне лица. Рин улыбался и слушал собеседника. Им, конечно, был Нагиса. Меня кольнула неприязнь, но в то же время я ощутил некое удовольствие — в жизни он показался мне еще более неказистым. Тощий и нескладный, он тащился за Рином, будто щенок, и что-то рассказывал ему, торопливо и активно жестикулируя. Так с Рином обычно говорили, словно страшно боялись потерять его внимание. Занятия закончились, но Рин и Нагиса не торопились прощаться. Вместе они побрели на автобусную остановку, я последовал за ними, держась немного поодаль. Во время поездки я не сводил с них глаз и торопливо отворачивался каждый раз, когда Рин ненароком глядел куда-то в мою сторону. Сердце колотилось неистово, а с меня градом катил пот. Я не придумал, что сказать, если он меня узнает. Оставалось молиться, что он не почувствует сверлящий его затылок пристальный взгляд. К моему удивлению, вскоре на одной из остановок Нагиса, распрощавшись с Рином, сошел. Рин проехал еще несколько и вышел, а я за ним. Через несколько минут мы оказались у почтового отделения. Заходить внутрь я не отважился, слишком уж высокий риск столкнуться там. Рин вышел оттуда через некоторое время, с увесистой посылкой, и направился на станцию, откуда на синкансэне вернулся в Кайто. Вернувшись домой, я затолкал толстовку и очки в шкаф и пообещал себе, что больше не буду этим заниматься. Стоит ли говорить, что после этого я еще не раз приезжал в Фукуоку, чтобы последить за Рином и Нагисой. Иногда они расходились сразу после занятий, иногда отправлялись в кафе пообедать, неспешно прогуливались по городу. Я думаю, Нагиса меня заметил, по крайней мере, он стал чаще оглядываться. И хмурился при этом. Должно быть, что-то почувствовал. Однажды Рин сошел на той же остановке, что и Нагиса, и вместе они направились в сторону многоэтажного жилого комплекса. Там, как я понял, Нагиса жил. Естественно, пойти за ними я не мог, пришлось около двух часов ждать, сидя на скамейке. Разные мысли крутились тогда у меня в голове. Картинки. Сцены. Мерзкие, отвратительные, гнусные. Предательство. Любовь. Похоть. Привязанность. Так и не дождавшись, когда Рин выйдет, я уехал. Дождавшись ночи, не выдержал и приехал к нему. Рин появился на пороге — заспанный и удивленный. Я ввалился внутрь и захлопнул дверь. Он что-то спрашивал. Какого черта я врываюсь и все такое. Я что-то пробормотал и повалил его на кровать. Локоть Рина больно уперся мне в живот. Я торопливо, в какой-то нарастающей панике стянул с него всю одежду. Вот она, его сладкая кожа, светлая и гладкая, на ней лишь красные пятна от моих пальцев. И больше ничего. Целуя Рина, я проверял каждый сантиметр его тела. Я вдыхал запах, пытаясь угадать чужой. Неряшливо смочив пальцы слюной, надавил ими на вход. Узко. Из меня вырвался облегченный выдох, и в глазах Рина промелькнуло подозрение. — Ничего не было, так? — прошептал я, погружая пальцы глубже. — У тебя...с ним. Не было же? — Что? С кем? — выдохнул Рин и промычал от боли. — Ты о чем? — С Нагисой. — Ты пьяный, что ли? — Нет, я не пил. Рин попытался отстраниться, но я, потянувшись, поцеловал его — неаккуратно и слюняво. В золотистых глазах появился блеск желания, и колени Рина разъехались, позволяя мне продолжить проникать в него. — Ответь мне. Кончик языка прошелся по мочке уха, и Рин шумно втянул носом воздух. — Вообще-то я собирался спать, — прохрипел он. Я отреагировал мгновенно. Обхватив его запястья, прижал их к изголовью кровати, пресекая попытки на побег. Рин тихо рассмеялся, и я понял, что он вовсе не собирался убегать. Его глаза мрачно буравили меня. — Ты следил за мной. Прозвучало как утверждение, а не вопрос. — Да. — Ясно, — вздохнул Рин. — Значит, мне не показалось. — Я просто хочу знать, что происходит. Хочу знать, что ничего не было. Просто скажи, что... Тон Рина стал холодным, и слова прозвучали так, будто он хлестнул меня плетью: — Что сказать? Что не трахался с ним? А если это правда? — Нет. Неправда. Это не так… — А если не вру? Что ты сделаешь тогда? — Заткнись. — Сам заткнись. Рин оттолкнул меня к изголовью и припал ртом к члену. Все перед глазами у меня плыло. Я не сразу понял, что подступили слезы. Тупая ноющая боль в груди куда-то исчезала, растворялась под волнами удовольствия, что растекалось по всему телу от того, как самозабвенно Рин отсасывал мне. Он брал глубоко, пока не начинали слезиться глаза. Затем кашлял и повторял все заново. Свободной рукой он растягивал себя, чтобы мне не пришлось. У меня в ушах стояли его приглушенные стоны. Он тоже хотел перестать чувствовать что-то еще. В ту ночь я оставил на его теле множество отметин. Рин был сверху, и перед глазами мелькала его грудь, сплошь в укусах и засосах. Его бедра были усыпаны красными царапинами. В конце Рин тихо скулил и просил помочь ему кончить. Я облизывал его шею, покрывал поцелуями его соски и живот, спускался ниже, слушая, как тяжело он дышит. Намеренно игнорировал его член. Хотел, чтобы он помучался. Он это заслужил. Рин мог бы и сам закончить. Он мог просить, но мог и потребовать, и знал, что я послушаюсь. Он мог просто прогнать меня. Но я знал, как ему нравилось. Он любил делать вид, что я главный. Что я по своей воле грубо беру его сзади. Что по своей воле вбиваюсь в него и не обращаю внимание на просьбы остановиться. Все это спектакль, а в нем Рин — и режиссер, и актер, получающий все лавры. Мне не нужны ни слава, ни деньги, ни всеобщее признание. Я актер второго плана, но меня такое положение вещей устраивало. Все, чего я когда-либо хотел — чтобы для Рина я был единственным. На своей воображаемой сцене я падал Рину в ноги и хватался за его ладони. Он, освещенный светом софитов и прекрасный донельзя, не обращал внимания ни на рукоплещущую толпу, ни на цветы, что они бросают на сцену, ни на выкрикивающих его имя поклонников, а смотрел на меня. — Будь моим, — шептал я и поднимался с колен, чтобы потянуться к его губам. И Рин целовал меня в ответ, закрыв глаза. — Прошу, будь только моим. Член внутри него пульсировал, капли спермы стекали по бедрам. Рин, судорожно выдохнув, кончил на простыню. Задыхаясь от удовольствия, он не мог произнести и слова. Перевалило за полночь, когда мы по очереди сходили в душ. Я не знал, что сказать, да и Рин, видимо, тоже. Поэтому все происходило в абсолютном молчании. Рин сменил постельное белье, устроился в кровати и отвернулся от меня. Я лег на вторую половину. Донесся приглушенный голос: — Я не спал с ним. И не собираюсь. Я чувствовал себя опустошенным. — Я знаю. — Уже двадцать восьмое, — прошептал Рин. — С днем рождения. Я обернулся, но он на меня не смотрел. — Я забыл о нем. — Загляни в шкаф. Так я и сделал. Внутри обнаружил сверток с праздничным бантом. Развернув его, я сначала не поверил своим глазам: это был художественный набор, похожий на тот, что мы видели в антикварной лавке в Кумамото. На открытке, оставленной внутри, почерком Рина было выведено мое имя.