Птицы

— Я вспомнила, где тебя видела! — вдруг вскрикнула Алиса, и Данька невольно повернул голову в их с Денисом в сторону. — Ты же в детстве рекламе сока «Окей» снимался. Сока попеей, и будет всё окееей, — напела она. — Да, было дело, — кисло отозвался Соколов. — С тех пор я ненавижу апельсиновый сок, потому что там пришлось выпить его литра четыре кажется. — А ещё ты в зубной пасте… ну, то есть в её рекламе снимался. Был тем мальчиком, которого преследовал монстр Кариес, — не унималась Нестерина. — Ну, зубы я чищу всё-таки, — хохотнул Соколов, но в его смешке не слышалось ни грамма веселья. Он будто стал ещё меньше ростом от щебетания Алисы. — Интересная тема для того, чтобы обсудить её, когда через пять минут на сцену, — пробурчал Данька. — Да ладно тебе. — Алиса хлопнула его по плечу. — У меня мандраж просто. Блин, меня вся страна увидит, представляешь?! — Представляет. Его она тоже увидит, не поверишь, Алис, — съехидничал Соколов. — Бля, Сокол, харе щебетать. — Ольховский, встав прямо, окинул взглядом их условную троицу. — Все уже поняли, что ты важная шишка и охуенный пацан. Денис ничего не ответил, но замолчал и тоже выпрямился. Он стоял между Скворцовым и Алисой, и вообще построение всей шеренги казалось очень хаотичным, но Данька-то помнил, что их битых два часа водили туда-сюда, а потом под страхом вылета с проекта запретили меняться местами. — Боишься? — шепнул Денис, но Данька услышал и помотал головой. Да, он выступал на сцене максимум в их местном ДК на праздничных концертах, но это было хорошим опытом, он не боялся толпы и умел выкручиваться из форс-мажоров. Сердце щемило только от того, что родителей не было в этом зале, и он очень-очень надеялся, что дома не отключили электричество, и они смогут увидеть его. И не только они. Почему-то он очень чётко представил, как вокруг их большого пузатого «Панасоника» собрались все соседи. Мама, наверное, напекла хвороста, сварила картошку, пожарила окорочка, может, сделала оливьеху, батя, конечно, достал домашнее вино. В животе заурчало. Ему очень хотелось есть, но он чётко помнил, что сказал Воровский о камерах, которые увеличивают в разы. А ещё ему просто некогда было на это неделе основательно питаться. Двадцать человек пахали как проклятые всю неделю. В субботу и воскресенье их записывали, показывали основные фигуры танцев. Весь понедельник они провели на хореографии, а после их ежедневно в шесть утра возили на концертную площадку, и там всерьёз принялись ставить номера. В пятницу они оказались здесь в четыре утра. Приезжали гости концерта, но они все, в основном, могли уделить не более получаса. Даньке повезло, со своей «коллегой» он сразу сработался, и их номер откатали до идеала за три раза, а кто-то потом мучился в одиночку, пытаясь воспроизвести в памяти и запомнить расстановку труппы на сцене. Некоторые парни ходили мрачнее тучи, девушки плакали. Но сейчас все сияли улыбками, идеальными и чёткими. Будто не было бессонных ночей, мозолей, охрипших голосов, слёз и тревог. Будто они все родились, чтобы стать звёздами. Вокруг роился технический персонал, было слышно, как Анна Чумикова на сцене произносит приветственную речь. Данька одними губами повторял её за ведущей, отсчитывая секунды. — В эфире шоу «Твоя звезда!». И они все шагнули под софиты. Выверенно от первого до последнего шага и вдоха. Зазвучали первые аккорды гимна. На сцене невозможно было разойтись, приходилось тесниться, качаться в такт и хлопать в ладоши, открывая рот под «плюс». Им хотя бы фальшивые микрофоны повесили, Данька помнил, что в самом первом выпуске «Звезды» вообще ни разу не видел ни одного микрофона, как на сцене, так и у участников, но тогда это шоу произвело эффект разорвавшейся бомбы, и народ в массе своей не обращал внимания на такие мелочи.

Звёзды светят ярко,

А мы будем им под стать,

Здесь сегодня будет жарко,

Будем петь и танцевать,

Посмотри, страна родная,

Ты скучала целый год,

Двадцать звёздочек сияют,

Затмевая небосвод…

Данька мог спеть её, даже если бы его растолкали в три часа ночи. За все выпуски «Твоей звезды» гимн ни разу не менялся, и он догадывался, что скорее всего люди в зале также открывают рты и подпевают. В нужное время он шагнул к микрофону и «пропел»: — Ведь «Твоя звезда» на «первом», будем нереально жечь! — а затем, махнув рукой в приветствии, отступил обратно в толпу. Для последних строк третьего куплета вперёд вышли Денис с Алисой. Соколов, попадая в фонограмму и размахивая руками, словно баба с караваем, выдал: — Нам теперь страна родная, как большой концертный зал. — И сегодня очень круто… — подхватила Алиса. — Ты попала — Денис указал на неё, а она, кокетливо подмигнув, на него и закончила: — Ты попал. Номер подошёл к концу, и они все сели на специальные скамейки, приготовленные сбоку сцены. Анна Чумикова продолжала тараторить заученную речь о правилах шоу, смс-голосовании, номинантах… Первый номер, где Данька был на подтанцовке, ждал его через три песни, и можно было перевести дыхание. Денис, севший рядом, подтолкнул его шутливо: — Хорошо справился, Данила-мастер. — И продолжил смотреть только на него очень заинтересованно. Опять. Такой взгляд Данька замечал постоянно. И одаривал им Соколов только его. Алиска тёрлась вокруг Дениса постоянно, изо всех сил намекая на симпатию, но девушке он отвечал односложно, и удостоил её парой скучающих взглядов за всё время. А вот с Данькой… Это была ещё одна вещь, о которой Скворцов не успел подумать за время суматохи, творившейся на неделе. Денис Соколов — блатная «звёздочка», мудак, которому, по всей видимости, родители всё подносили на блюдечке с голубой каёмочкой, почему-то им заинтересовался, и в два счёта раскусил грязную и неправильную Данькину натуру. Такую инверсию нормального парня. Заканчивая школу, Данька много об этом думал: он ловил себя на мысли, что ему никогда не хотелось надевать мамины платья и туфли, краситься, или, прости господи, отрезать член. Ему не хотелось быть девушкой. Но и с девушкой быть не хотелось. Он пробовал. На выпускном в одиннадцатом классе переспал с одноклассницей, за которой последние месяцы таскал портфель и приглашал ту в кино, уламывая себя, что всё пройдёт. Но кроме чувства брезгливости, застёгивая штаны, ничего потом не чувствовал. Хорошо ещё, что Машка оказалась понятливой, и что вообще уехала поступать в Краснодар. И не делала Даньке мозги. В армии он едва с ума не сошёл, глядя на толпу голых парней в душевых, которые, не стесняясь, расхаживали друг перед другом, в чём мать родила, а иногда по приколу мерялись членами. Они смеялись, а Данька горел внутри. Вернувшись из армии, он отправил видеокассету на кастинг, и когда его пригласили в Москву, поклялся себе, что разберётся со своей натурой как-нибудь потом и не проебёт этот шанс. Что ж, этот шанс за него очень активно проёбывала одна сероглазая сволочь. Сегодня на генеральной репетиции, когда они в стопятидесятый раз прогоняли совместный номер, Денис прижался сзади, положив руки на его бёдра, будто показывая движение. Со стороны это, наверное, так и выглядело, но штука в том, что Данька эту связку делал уже отлично и прижиматься так близко не стоило. — Педик, — прошипел Ольховский, проносясь мимо. — А ты еблан, — не оставшись в долгу, устало произнёс Соколов, но руки от Даньки всё же убрал. И Даньке надо было ему вмазать по всем канонам, а он не смог. На автомате продолжил номер и сказал себе, что подумает об этом потом. И сейчас… куда сейчас? Пролетела одна песня, вторая… на третьей они были подтанцовкой Саши Девяткиной. Вместо с Соколовым и ещё парой девушек. И слава богам, что Денис не выкинул никакого фокуса. Шоу продолжилось своим чередом. Ещё через восемь песен грянул его номер, Данька убежал за кулисы, где уже ждала Татьяна и их подтанцовка, а Чумикова, представляя его, почему-то сказав при этом, что Скворцов из Краснодара. С выступлением Данька справился играючи. Всё, что от него требовалось — бренчать на молчащей гитаре (ни один инструмент на сцене не был подключён) и вовремя открывать рот. Вокруг них кружились «созвёздовцы» и хореографы, одетые в «белый верх-тёмный низ». Потом снова был отдых, и Данька искренне повеселился, глядя на Соколова в больших очках, как у Гарри Поттера, «поющего» «Песенку студента». Ещё один номер ждал Скворцова в конце, где он кружился в несложном танце с Викой Лучевской, способствуя номеру Алисы, что пела с Вайкуле про моряка, который слишком долго плавал. Ну и конечно, была последняя песня. Даньке всегда казалось, что «Ангел-хранитель» можно тянуть бесконечно, но они всё же умудрились её закончить вовремя. Поклонились и заученным порядком убежали со сцены. И за кулисами наткнулись на Шаталова. За всю неделю он ни разу не пришёл в их жилище, а сейчас, внимательно оглядывая каждого, кривил губы. — Ошибок было до хрена, — без приветствия и церемоний начал он. — Позор! Вы танцуете, как на сельской дискотеке. Лучевская споткнулась и чуть не толкнула Водопьянова во время танца. Читалов, почему у тебя в процессе выступления руки жили отдельной жизнью, блядь? Чего ты ими как мельница размахивал? Ольховский! — прикрикнул он. — Харэ изображать из себя дерево. Ни одной эмоции на «Реке», а это ведь такая душевная песня! Нестерина, ты, мать твою, рот под фонограмму открывать умеешь?.. Он распекал всех и каждого. Даньке досталось за неловкие танцы. Лёхе Тихонову за то, что тёрся о рыженькую из «ВиаГры», как «о свою бабу на воле». А Соколову… — Живее, Дэн! — гаркнул Шаталов. — Ты как мёртвый, блядь. Денис молчал, тяжело глядя на своего, как понял Данька, крёстного. Потом вышел вперёд, даже рот открыл… — Марш домой, балбесы! — рявкнул Шаталов. — Марина завтра подробнее объяснит каждому, в чём он еблан. — И быстрым шагом удалился вглубь помещения. Обратно их за десять минут довезли на автобусе. Даньке безумно хотелось спать и, судя по всему, не ему одному. Но они помнили, что войдя в дом, нужно было изобразить удивление и радость. Они даже это, блин, репетировали. Оказывается, шоу не кончилось с последним погасшим софитом в концертном зале. Оказывается, оно только что началось. Конечно, они завизжали и запрыгали, как умалишённые, «впервые» видя дом. Перед входом на них нацепили микрофоны, и Воровский на входе ещё раз напомнил про камеры, которые снимают круглосуточно и могут пустить в эфир что угодно. Им нужно было изображать радость и оживлённые разговоры. Восторг от «звёздного» дома. Но двадцать мальчишек и девчонок, которые едва не падали от усталости, напоминали марионеток, которых вынужденно дёргают за нитки. Данька сам еле дождался очереди в душ, а когда уткнулся рожей в подушку, решил, что сразу уснёт. Вот только сон слетел напрочь, когда он увидел, что постель Дениса пустует. Дом затих. Стояла тишина, которую нарушали лишь технические звуки. А Соколова всё не было. Данька неслышно поднялся с постели, двинулся прочь из комнаты. Прошёл на кухню, но, никого не обнаружив, сунулся в душевую для парней, хотя там не горел свет. Однако именно там он нашёл Дениса. Тот сидел на белом кафельном полу, склонив голову в ладони, и рыдал, часто-часто дыша. Рыдал так горько, что Данька опешил и в первую секунду хотел выйти прочь. Не связываться. Но как было не связаться, когда его уже притянули? — Сокол, ты чего? — прошептал Данька. Всхлипы стали чаще и испуганнее, а потом прекратились мигом, будто Денису звук вырубили. — Я домой хочу. Домой. Домой, — простонал он, словно молясь кому-то. — Я не хочу тут быть… Я никогда сюда не хотел, понимаешь? Данька не понимал. Он потратил много денег на дорогу, еду и какое-никакое житьё тут, пока шёл кастинг. Он хотел получить безбедное существование за счёт своих талантов и умений. Когда узнал, что попал в заветную двадцатку, сразу представил, как превратит их маленький дом в Приморско-Ахтарске в двухэтажный коттедж, купит отцу новую машину, а мама будет ходить в салон красоты каждый месяц и покупать какие хочет туфли и платья. — Ну что уж теперь. — Данька осторожно тронул Соколова за плечо. — Попроси своего крёстного тебя выгнать, вылетишь в первую же номинацию… — Мне никто не даст этого сделать, — шмыгнул носом Денис. — Отец решил, что я буду тут. Даже если я набью Ольховскому морду на камеру и во весь голос заявлю, что места здесь продаются и покупаются, меня не выгонят. Просто в эфир это не пустят. Данька вздохнул, не зная, что сказать. Если бы Денису было лет семь, он бы опустился рядом, положил руку на плечо и принялся уговаривать, как маленького, что нужно потерпеть, подождать. Что делать со взрослым восемнадцатилетним парнем, задыхающимся в слезах, он понятия не имел. Это противоречило его представлениям о мире, он не знал никого столь инфантильного и сентиментального, как Соколов. — Я не могу этого понять, — наконец признался Данька. — Я хотел сюда. Мои мать с отцом так гордились, когда я поехал в Москву. Батя все деньги, что на новую машину откладывал, мне отдал. Меня как на крайний север сюда собирали. Гитару новую купили, хорошую, полуакустику… Гардероб полностью обновили. Мать улыбалась и плакала, меня провожая, даже отец заплакал… — Расскажи, — вдруг требовательно произнёс Соколов. — О чём? — не понял Данька. — Обо всём… о жизни. О маме с отцом. В какую школу ходил. Как музыкантом решил стать… Да хоть что у тебя дома на ужин было бы сегодня… всё расскажи. Данька вдруг понял — дыхание Дениса успокоилось, стало ровным. В темноте, когда совсем привыкли глаза, он разглядел, что тот больше не плачет. — Ну прям всё не расскажу, поздно уже, — мягко проговорил Данька, садясь рядом с Денисом и опираясь спиной на душевой поддон. — А на ужин… знаешь, мама, наверное, хвороста напекла. — Какого хвороста? — не понял Соколов. — Ну… такое лакомство. Тесто сладкое жарится в большом количестве масла, потом посыпается сахарной пудрой. У него форма такая… беспорядочная. Как хворост у костра. — Никогда не ел такого, но я сладкое и не ем. Это вкусно? — Мне да, — хмыкнул Данька. — Жрёшь его, как семечки щёлкаешь. — И жопа растёт? — тихо рассмеялся Денис. — Растёт, — признался Данька. И сам засмеялся. Куда только делась вся усталость и весь сон? Он рассказывал Денису о их недоовчарке Марте с перебитой лапой, которую отец подобрал возле трассы ещё щенком. Рассказывал о маминых робингудовских пирожках (с луком и яйцом), которые тают во рту. О своей школе. Об отце. Об армии. О том, как в одиннадцать лет впервые вышел на сцену и спел с девочкой в паре «Шумел камыш». — Серьёзно? Эту пошлятину? — Денис хохотал уже в голос. — Ну, мы тогда с Кариной вообще мало чего понимали в этой песне, — веселился Данька. — Какая там краса помята, чего она ноет. — Боже, блядь, ты чудо. Если я и останусь тут, то только ради тебя. — Спать пойдём? — с надеждой проговорил Данька. — Пойдём. — На Соколова будто дунули, как на свечу. Он мигом затих. Оборвал смех. И потянул Даньку за собой. Они улеглись в кромешной темноте, стараясь по возможности производить меньше шума. — Закрывай глаза, — прошептал Денис, сдвигаясь к самому краю своей постели и кончиками пальцев касаясь кровати Даньки. — Что ты делаешь, паучара? — вырвалось у Скворцова. — Я? Иду дорогой паука, — хмыкнул Денис. А потом повернулся к Даньке спиной и, по всей видимости, сразу уснул. Скворцов ещё минут пятнадцать лежал, тупо глядя в потолок, перемалывая в голове не концерт, который должен был вытеснить все мысли, а этот дурацкий разговор и поведение Соколова. Когда пытался собрать мысли и выстроить их во что-то единое, они рассыпались, подобно песочным замкам. Данька сомкнул наконец веки. И сам не заметил, как уснул.