Птицы

— Видели, сына, видели! Соседи так и ахнули. Какой ты умничка у нас, Данилка. Такой талантливый. А как с Овсиенко красиво спел! Отец от гордости лопался… — Так уж и лопался, — пробурчал в трубку отец, перехватывая ту у матери. — Ну, ладно, Данёк-молоток, ты правда хорошо спел. Я за тебя даже две смс отправил, как за лучшего участника. Тётя Оля почтальонша ещё тоже отправить обещала, и пара твоих друзей. Ванька с Никой, кстати, через неделю свадьбу играют, жаль, не попадёшь! — Жаль. — Даньку душили слёзы. Он скучал. Так хотел увидеть их. — А ещё у тебя друг там появился, да, Дань? Мать говорит такой хороший мальчик… как же его… Денис, да? Денис Соколов. — Ага, — застыл Данька и воровато оглянулся, но расслабился, увидев, что очередь желающих позвонить за его плечом не выстроилась. — Ты дружи, дружи… Одному тяжело вдали от дома. — Ты прости, пап. Мне идти надо, — соврал Данька. Никуда ему было не надо, но положенные три минуты истекли слишком быстро. — Иди. Конечно. Целуем тебя, сынка. — Кушай там, — всплакнула мать напоследок. — Кожа да кости, кошмар! Данька попрощался и с ней, а нажав кнопку отключения, ещё какое-то время держал трубку в руках, будто стремясь почувствовать тепло. — Ну что, как твои? — раздался рядом голос Дениса, и Скворцов шмякнул трубку на место, будто обрубая собственную тоску. — Хорошо. Гордятся так, мать переживает, что я худой, как скелет… Ты звонить будешь? — Нет. — Денис помотал головой. — Я там это… Алиса суп с вермишелью сварила. Идём обедать? — Идём, — согласился Данька. — Его раздражал микрофон и очень напрягало то, что камеры будто маленькими злыми глазками следили за каждым его шагом. Он боялся сделать лишнее движение, лишний раз взглянуть на Соколова… Потому что казалось, что всем очевидно, что творится с Данькой. Он даже невнимательно слушал Гарифулину, которая придя с утра, подробно разобрала ошибки каждого на концерте. Марина разговаривала крайне корректно и напоминала Скворцову школьную учительницу, что в конце «классного часа» махом припечатала их номинацией, в которую Данька тоже попал. В первую секунду он ощутил пустоту и неверие. Попав на проект, он как-то совсем забыл, что каждая неделя на нём может стать последней. Кроме него номинировали ещё Сашу Девяткину и тихого Макса — соседа Даньки по комнате, и сразу раздали песни — всё это были хиты прошлых лет. Сольники написать для них никто не удосужился. Гарифулина предупредила, что песни для номинации в этот раз им предстоит записать в конце недели, а пока пусть они не бьют баклуши — занимаются вокалом («твои «верхи», Саша, никуда не годятся), поведением на сцене («Макс, ты зажат, как в тисках, а песню тебе подобрали очень живую и эмоциональную. И руками, как мельнциа, не маши!), и танцами («Ты совершенно не умеешь двигаться, Данил. Хорошо поёшь, но это шоу, где люди прежде смотрят, чем слушают. Старайся»). Номера им предстояло продумывать самим и воплощать жизнь, прося о помощи хореографов и других участников. Сразу после собрания Данька позвонил родителям, собираясь сказать им, что возможно, совсем скоро вернётся домой, но они так захлёбывались восторгом, что Скворцов не посмел и рта раскрыть, чтобы рассказать о номинации. Тем более что в эфир эту запись пустили бы только в понедельник, а сейчас… Неохотно пообедав и совсем не ощутив вкуса супа, Данька, взяв гитару, скрылся в гардеробной, где не снимали камеры. Ему нужно было сосредоточиться на номере. Саму песню он хорошо знал, лет восемь назад она была достаточно известна, а у них дома даже, кажется кассета была. Но трудность была в том, что сейчас песня почти забылась, такой… хит-однодневка. Данька начал перебирать струны, воскресая в памяти мелодию. — По узкой горной дороге, что вьется, как серпантин, Под месяцем одиноким я еду, как он, один, Как он, молодой да ранний, влюблённый в одну звезду, Из тысяч других сияний я вижу её одну… Маликов пел её в достаточно шустром темпе, и Даньке давалось это немного тяжело. Но это он бы подтянул, проблема была в том, что он не представлял, как оформить номер. Ничего не приходило в голову, кроме стандартных девушек-звёздочек, кружащихся вокруг него — сидящего в «машине», но это было так предсказуемо и скучно… А с другой стороны, что тут ещё можно было придумать? Тем более, что Скворцову этот шлягер не очень нравился, какой-то он был нарочито лёгкий и безликий, а быстрота мелодии только раздражала, казалось, что певец при исполнении слишком торопился. Скрипнула дверь. — Тебе лучше под камеры с гитарой выйти, дурень. — Не хочу, Сокол. Я не знаю, что тут можно придумать, кроме блядской машины и девчонок, что будут плясать кругом. — Фигня. — Денис сморщился и плюхнулся напротив. — Меня выгонят, — шепнул Данька. — Я уверен. — Угу. Макс тоже уверен. Что его выгонят. И Сашка в комнате рыдает, даже обедать отказалась. — Мне никогда не нравилась аранжировка этой песни, слишком быстрая, да и сама песня… её уже все забыли, она никакая. Мы ещё в детстве с забытой на руле руки с пацанами ржали. У Сашки «Позови меня с собой», которую каждая собака знает. У Макса «Ночь» — она зажигательная, а у меня… — А теперь взгляни по-другому. Сашке нужно перепеть Пугачёву, а у неё нет ни хрипотцы примадонны, ни её опыта. Эта песня для женщины, а не для восемнадцатилетней девчонки. Максу Губина тоже не перепеть — он очень зажат, а в той песне прям такой… лёгкий и яркий нерв чувствуется. А у тебя всего лишь Димка Маликов. — Да, и что мне с ним делать? Ты текст знаешь вообще? — Припев, и то плохо, — отчеканил Сокол. — Дай взглянуть. Данька протянул ему листок, сам подстроил гитару, забренчал, попытался петь… — Торопишься, — буркнул Денис. — Всё как в песне. — Тебе не идёт. Замедли её. — То есть? — не понял Данька. — Слушай, не помню, в каком сезоне но был такой парень… Артём Цепнов, кажется. Он был номинирован, и пел, мягко говоря, не очень хорошо. Его откровенно «сливали», не написали сольник и поставили петь с Кадышевой, прости господи. А он что-то такое сделал с этой песней, что сольники его конкурентов просто растворились после его номера. Он выиграл голосование… — Сравнил, — фыркнул Данька. — «Широка река, глубока река» — там нерв, конфликт, драма, а тут что? Ничего! — Очнись, Данила-мастер. Вам не велели перепевать всё в точности до ноты. Наоборот, импровизируй… ведь это очень невесёлая песня. Есть тут и конфликт, и драма. — Да какая тут драма? — А ты забудь про аранжировку, текст почитай. — Денис сунул ему лист. — Да, я знаю… — Не-а. То есть знаешь, конечно, как детский стишок. А сути не понял. Герой песни никогда до этой звезды не дотянется, лишь может любоваться её светом. Разве не грустно? Вот и донеси эту грусть. — Но… как? — Никаких танцулек. И машину в задницу. Микрофон, ты и гитара. А сбоку от тебя светящиеся звёзды и месяц. И никакой девчонки тебе не надо, просто руку в зал вытяни, типа, пытаясь дотронуться, и всё… — Я не понимаю всё равно. — Послушай, — вздохнул Соколов, а потом словно преобразился. Расправил плечи, но тело оставил расслабленным, отодвинулся от Даньки и запел. Медленно с болезненным придыханием. — Звезда моя далёкая, печаль моя высокая, пошли мне одинокому свой лучик золотой… — Денис взглянул с мольбой, а потом еле заметно мотнул головой, куснул губу, и Даньку словно прошиб ток по позвоночнику. — Дорога серпантинная, мелодия старинная, а ночь такая длинная… — Денис сделал паузу и, вытянув руку, кончики пальцев на миллиметр не довёл до его лица и чётко, но так горестно и тихо проговорил. — Когда ты не со мной. Данька забыл себя. Забыл, о чём они пели. Соколов в его глазах преобразился совершенно — стал несчастным влюбленным, которому никогда даже пальцем не коснуться любимого человека. — Гитара, микрофон. Месяц. И, если уговоришь этих чванливых мудаков, живьём, — сказал Денис. — Ты в рекламе сока научился так играть? — недоумевал Данька. Его сердце колотилось, как бешенное, и он не мог отвести взгляда от серых глаз напротив, не имея представления, как из легкомысленной, не очень запоминающейся песни получилась такая боль. — Это не я, а ты. Не чувствуй ты этого, песня бы тебя не тронула. А так… Правда в том, что когда ты влюблён, то даже самые наивные и глупые песни волнуют твоё сердце. А когда любишь и не можешь быть рядом, они и вовсе его разбивают. — Денис перешёл на шёпот. И в следующую секунду Данька ощутил, как пальцы Соколова всё же коснулись его щеки практически невесомо. Провели вниз по скуле. А потом Сокол крепко схватил его за футболку, смял ткань в пальцах и, встав на колени, выдохнул практически в губы: — Кто сказал, что я играл? Пой её мне. Только мне, Дань, слышишь? — и взглянул в глаза так, что попроси он звезду с неба сейчас, Скворцов, наверное, бы попытался достать. Упал бы, разбился насмерть, но попытался.

***

Ему, разумеется, никто не разрешил петь живьём. Только посмеялись. — Твой вокал, конечно, не безнадёжен, — заметила Дружинина, когда Данька, униженный всеми педагогами за своё желание, включая даже их «домового» Воровского, стоял перед ней, до белизны сжав губы. — Но на кой тебе это? Мы тут шоу делаем. Ты хорошо звучишь в записи… — Так хорошо, что меня в первую же номинацию кинули? — Ты хреново танцуешь. — Анна закурила и выпустила дым, едва ли ему не в лицо. — К тому же не ты, значит, другой бы… все там будут, поверь. — Почему нам не написали сольники? — «в лоб» спросил Данька. Он уже знал, что просторная студия была тем местом в «Доме звёзд», где камеры включали лишь во время записи песен, потому что Анна до нажатия определённых кнопок сыпала матами, как алкаши у Даньки в городе. Сейчас запись не шла, потому он и решился на такую наглость. Дружинина хохотнула и снова окутала его горьким дымом. — Милый мой, сольники пишутся звёздам. Певцам. Известным артистам. А вы так… шелуха от семечек, и Валерий не станет разбазаривать хиты тем, кто завтра может уехать в свой вонючий Краснодар и никогда больше не показать сюда морду. Понял? — Понял, — чётко ответил Данька. — Только я не из Краснодара. — А, да… ты же из этого… Тихоморска, или как там? Одна херня, — отмахнулась Дружинина и, докурив, взглянула на него. — Играй по правилам, Скворцов. И, может, тогда тебе выпадет шанс вылететь на сцену, птичка. И даже подняться повыше пола, блядь. Но пока ты ничего из себя не представляешь, и будешь делать то, что тебе скажут. Если так хочешь сольник, напиши его сам. Или мозги из жопы? Видимо, да. Значит пока будь благодарен за то, что люди, которые выше тебя по статусу позволяют петь свои хиты такой бездарности, как ты! — Я понял. — Он крепче сжал в руках гитару. Его будто ударили по самой болезненной точке. Данька хорошо пел, играл на гитаре, мог на слух подобрать мелодию… но поэтом и композитором просто не был. Он искренне восхищался теми, кто мог сложить простые, повседневные слова в рифмованные строки, которые поселятся в ушах, а иногда и в сердце, однако сам таким даром не обладал. Данька послушно встал перед микрофоном. Загорелась надпись «Тихо! Идёт запись», и он знал, что заработали камеры. Скворцов проиграл партии на гитаре безупречно. Также безукоризненно с первого раза записал всю песню — за те дни, что пытался добиться её исполнять не под фонограмму, отточил до последнего выдоха. — Вали отсюда, — прошипела Дружинина, когда он вышел из «будки». И пренебрежительно кинула вслед. — Звезда!

***

Это было странно. Странно открывать рот, подобно молчаливой рыбе, выдавая фальшивую артикуляцию. Гитару ему позволили взять свою, но её шнур валялся, как ненужная нитка на полу, и это будто стало дополнительным наказанием за то, что будучи меньше песчинки в пустыне шоу-бизнеса посмел говорить о сольнике. Его брала злость, но Данька не сбивался. Мечтательно смотрел вдаль, видя огоньки от зажигалок и туман, который напустили перед его выступлением. Звёзд с месяцем ему тоже пожалели. «Нет в декорациях» — ответили сотрудники, перекопав кучу снежинок, цветов и даже ангельских крыльев. Данька уже принял тот факт, что его выгонят, и жалел только денег отца, который потратил те на мечту сына. Глупую мечту. — Звезда моя далёкая… И правда далёкая, высокая, а ещё очень-очень жестокая. Та, к которой не прикоснёшься. Это не про человека даже, а про этот проект. Сколько не тянись, рухнешь, и лишь избранные доберутся до самого верха — яркие, заметные, либо просто те, кому позволяют деньги. Он мотнул головой, перебирая струны, и краем глаза увидел Дениса. Тот был вместе с остальными участниками, но девчонки и парни сидели, а он, будучи на последней из лавок встал. Не качался в такт мелодии, как другие, а просто стоял неподвижно и смотрел на Даньку. Скворцов отвернулся. Что-то дёрнулось внутри, что-то закоротило будто. Захотелось переорать идеальную фонограмму, всё равно ведь вышвырнут из проекта, но микрофон ему тоже никто не подключал. Бутафория. Фальшь. Однако ведь руки у него остались. В порыве чувств он раскинул их в стороны так, как птица расправляет крылья, наклонил голову в сторону своих коллег и неосознанно кивнул Соколову, а потом протянул руки в зал, будто собирая свет зажигалок. Тоже яркий, но который не заменит огонь той звезды, у которой серые глаза и космы вечно растрёпанные, а вид уставший. Который прекрасно двигается, но в студии звукозаписи с него сходит семь потов, и Дружинина потом выходит морально седая, выкуривая разом полпачки сигарет. Когда песня закончилась, Данька на миг прижал сцепленные ладони к своему сердцу, а, встав со стула и повернувшись, вытянул пожатие вправо, тому, кто свистел и хлопал, как сумасшедший. А потом повёл эти сомкнутые руки кругом, словно всем показывая, что успел схватить звезду за хвост, и никуда она теперь не денется. Он вдруг услышал аплодисменты в зале, уловил, как кто-то выкрикивает его имя, и от этого свело что-то внутри — то ли ещё большим страхом, то ли надеждой, но стоять и переживать было некогда. Эфир от эйфории Даньки не стал резиновым, а он выступал первым из номинантов. Дальше шла Сашка, которой нужно было умолять звать кого-то с собой сквозь злые ночи. Потому Скворцов поклонился, и, схватив гитару, сбежал со сцены. Ничего не тронуло его сегодня кроме этой песни. Данька без колебаний спел про такси с Королёвой, отплясал в паре номеров своих коллег, почти ничего не чувствуя, но эта песня… Он ведь и пел её только Соколу и так надеялся, что тот это понял. Они тогда так и не поцеловались, лишь обменялись дыханием и будто пообещали что-то. А потом просто всю неделю не говорили об этом, может, потому, что не хватало времени, а может потому, что боялись. Данька точно боялся — он запрещал себе такие чувства, и парня к двадцати годам у него ещё не было — не в Ахтарске же гея право слово искать. — Молодец! — Девятова хлопнула его по плечу и встала у самого края выхода, ожидая, когда Чумикова её объявит. Макс лишь несмело улыбнулся ему. Он выступал последним. — Спасибо, — прошептал Данька хрипло. Горло тоже свело этой славой — пусть даже была она мимолётна. Теперь уйти стало не страшно. Теперь… Он практически добежал до общей гримёрки, где сейчас никого не было. Поставил гитару у столика и, взглянув на себя в зеркало, почти не узнал. Щёки алели, будто по ним нахлестали. — Ты — лучший. Тихо, так тихо, чтобы услышалось еле-еле и не заглушило бешено стучащее сердце. — Сокол… Данька повернулся к нему, успев расстегнуть лишь две пуговицы на рубашке. Их разделяла пара шагов, которые Денис преодолел с лёгкостью. — Если тебя не спасут — я за тобой уйду. И сердце Даньки уже не просто заколотилось в припадке, оно загорелось, блядь, и этот жар надо было срочно куда-то деть. Да хотя бы в эти прохладные приоткрытые губы напротив его рта. Они вцепились друг в друга, как два бешеных зверя, целовались так, что у Даньки на губах мигом осел вкус блядского грима, которым Дениса намазали, но стало плевать очень быстро, потому что всё сгорало — эта гримёрка, время, переживания, даже музыка, которую приглушённо слышал. «Твоя звезда» и вся её значимость упала и разбилась в стеклянные крошки. Сгорела. Соколов целовал умело, словно в омут тащил, и это совсем было не похоже на робкие поцелуи, которые Данька когда-то в надежде переделать себя, срывал с губ влюблённой в него одноклассницы. Это было совсем другое, странное, запретное, но — его до последнего глотка воздуха. — Тшшш… нам ещё финальную песню петь, выйду на сцену с краснющими губами, за спиной опять гадости плести начнут. — Денис отпустил его, и от этого стало чуть неприятно — и в сердце, и в штанах. — Там Читалов уже песню сейчас петь будет. Нам вернуться надо… Давай, мой хороший… Данька подавался его рукам, словно кукла, переоделся и выдохнул наконец. Надо было успокоиться, ему ещё номинацию нужно пережить (хотя уже по хер), и под «Ангела-хранителя» рот открывать, но Сокол же… Птица хищная. — Всё у нас будет, — пообещал Соколов в ответ на его невысказанный вопрос. — Я тебе обещаю. Клянусь. Уж теперь-то я точно без тебя не смогу. Будто Данька смог бы. Будто он не сгорел бы в этой атмосфере без Дениса. Они вышли из гримёрки и направились снова к сцене. Данька услышал музыку — номер Макса подходил к концу, а дальше грянули бы результаты голосования зрителей, вручение звёздочек, и исход, но пока ещё звучала фонограмма Читалова, словно давая Даньке шанс вернуться в реальность, вспомнить, зачем здесь он вообще. Тщетно. Скворцов с десяток раз за прошедшую неделю слышал эту песню в исполнении Макса, не считая того, сколько в оригинале Губина по телевизору или радио, однако прямо сейчас не мог разобрать и вспомнить ни единого слова. Даньку спасли зрители. Сашку — команда. Макс покинул проект.