Птицы

— Это невозможно! — Дружинина вылетела из студии, чуть не сбив Даньку с ног и на ходу доставая сигареты. — Перерыв десять минут, Соколов! И если ты после него не запишешь эту чёртову песню, то будешь петь её живьём. На сцене! И мне плевать, как это будет звучать, я умываю руки!!! Следом вышел их сегодняшний звуковик, Сергей. Он взглянул на Даньку и кивнул головой на дверь. Скворцов нахмурился и с молчаливого согласия Серёги прошёл в студию. Дениса трясло, по его лицу текли слёзы, он смотрел на лист с текстом перед собой, но явно не видел ни одной буквы. С песней про упоительные вечера в России разыгралась целая драма. Кажется только техников Денис не умолял дать любую другую песню, но все были непреклонны — последнее слово сказал Шаталов. Он разговаривал с Соколовым не менее часа тет-а-тет. Данька слонялся возле студии напару с Дружининой, которая держалась за болящую голову. Это было ещё в воскресенье. Сегодня на календаре значилась среда. Все партии и все песни участников были записаны и сведены, кроме одной. Той, из-за которой Анна уже не просто держалась за болящую голову, а срывала голос и курила каждые пятнадцать минут. Денис не мог выдавить из себя ни строчки. Он начинал петь, и голос разбивался в страшную фальшь. Не помогала ни дыхательная техника, ни дополнительные репетиции, ни даже помощь Скворцова. Вот и сейчас… — Я не могу. Пусть выгоняют. Я сейчас готов собрать вещи, — белыми губами шептал Денис, вцепившись в Даньку. Тот обнимал и чувствовал себя прескверно — растерянным, не могущим помочь тому, кого любил. — Хочешь, я с тобой тут буду на записи? — бестолково предложил он. — Хочешь, на стуле в уголочке примощусь? И будем вместе её петь, только я без голоса, а ты… — У меня как блок стоит, — всхлипнул Денис. — Я не могу. Я знаю слова, мелодию, гармонию… но я не могу…я всё это вижу в своей голове… За эту неделю он превратился почти в скелет. Даньке удавалось впихнуть в него еду только насилу, и то, назвать это «едой» можно было лишь с большой нятяжкой — две ложки каши, три вилки макарон, полчашки супа с овощами. Но у Скворцова и самого были занятия — танцы, актёрское мастерство. С записью песен он справился быстро, однако остальное никто не отменял. В ванной они больше не запирались — уставший Денис падал в кровать и засыпал сразу, как только Данька сжимал его руку своей в темноте. Скворцов видел, как блестят слёзы на светлых ресницах. Сокол не мог успокоиться, но как Данька ни пытался узнать, что случилось такого, связанного с этой песней, тот ничего не сказал. И сейчас трясся, как осиновый лист, но молчал. — Скворцов, брысь отсюда! — раздражённая Дружинина влетела в студию, напоминая злую ведьму. — Анна, могу я остаться? Дэн никак не сосредоточится, я хочу помочь… — Чем ты поможешь?! — педагог скривила губы. — Он из себя ни слова выдавить не может, ещё и на тебя отвлекаться будет. Здесь не балаган тебе, здесь песни записывают! — Правда, Дань, иди, — вздохнул появившийся следом Сергей. — Сейчас Денис успокоится и споёт, да, Денис? С ним разговаривали, как с пятилетним, но даже это не помогало. — Заберите у меня эту песню, — вновь начал умолять Соколов. — Дайте любую другую… — Ты спятил?! Номер уже поставлен, а ты сопли распускаешь! Я уже сама за тебя спеть готова, Соколов, так ты меня измучил, я… — Я могу спеть, — вклинился Данька. И впился в глаза Анны так цепко своим взглядом, что она оборвала себя на полукрике. — Что? — Я могу спеть. — Данька всё же потупился, но голос остался таким же твёрдым. — Всё равно это будет фонограмма. Никто и не поймёт, что не Денис это пел… — Ты хорошо поёшь, — хрипло заметила Дружинина. — А этот… у вас вокал разный… — Не такой уж и разный. Я смогу подстроиться, если вы разрешите. Чёрт, в прошлом сезоне девчонки пели «Сто шагов назад», а в фонограмме осталась Седокова. И никто ничего… — То была не номинация, — стало очевидно, что предложение привело Дружинину в замешательство. — Какая разница? Разве хоть что-то тут честно? — взмолился Данька. — Он не может, вы что не видите… — Вообще-то видим, а уж слышим как... — Сергей оценивающе глянул на Даньку. — Правда сможешь? Чтоб хоть как-то на него походило? — Серёжа, ты сдурел? — Дружинина была непреклонна. — Да меня Шаталов с костями съест! — А если вы песню не запишите, не съест? — осмелел Скворцов. — Что ты себе позволяешь? — Дружинина глубоко вздохнула, но в её голосе больше не было ярости, только усталость. — И вообще у тебя что, других дел нет? — Нет, — помотал головой Данька. — Так. — Анна потёрла виски и взглянула на притихшего Соколова. — А ты что молчишь? Если мы так поступим, трепаться об этом будешь? — Я могила, — заверил Денис. У него наконец перестали дрожать руки. — Да уж… не знаю, чем тебе «Белый орёл» так не угодил, но… Значит так, Серёж, автотюна побольше, — обратилась она уже к звуковику. — Пробуем. Становись, Скворцов. И если ты меня ещё из себя выведешь, я придушу и тебя, и этого безголосого цыплёнка, ферштейн? Данька не ответил, молча встал к микрофону, положил перед собой текст, надел наушники. Они записались со второго раза. В первый Данька отвлёкся на бледного Дениса, который, кажется, вот-вот потерял бы сознание. — Ты слишком возишься с ним, — тихо заметила Дружинина, когда с песней было покончено. — Ты за себя переживать должен, Скворцов, а не за… него. Поверь, у него всегда будет возможность выйти на сцену, если он захочет. — Он не захочет, — выплюнул Данька и вышел из студии.

***

— Сможешь, нормально? — Данька поправлял ему воротник на кипенно-белой свободной рубахе. — Смогу, — заверил мертвецки-бледный Денис. Вокруг суетились остальные участники номера, девушки поправляли причёски, парни — непривычную одежду. Всё должно было выглядеть, как бал, но Данька искренне не понимал, что на этом «балу» забыл Сокол в расхристанной рубашке. Он не походил на гусара или офицера. Лишь на какого-то босяка, который непонятно зачем пел про балы и вальсы Шуберта. Номер ему ставили буквально кусками, сам он не мог выдавить ни одной идеи. — Дэнчик, ты готов? — Алиса, кружась в своём пышном платье, легко подпорхнула к ним, подчёркнуто не замечая Даньку. — Отойди, — бросил Денис. — Подожди. У тебя ворот кривой, дай я поправлю. — Алиса устранила несуществующий залом на ткани и обняла его. — Что ты так переживаешь? Номер не сложный, всё будет хорошо. — Да… — бледный Соколов кивнул, даже не глядя на Нестерину. Он смотрел только на Даньку и кивал он тоже ему. — Всё будет хорошо, — подтвердил Данька и пошёл ближе к сцене. С ним в паре была Кристина Мирзоян — по-восточному красивая девушка, которая намучилась с вальсом очень сильно. — Кошмар, — жаловалась она Даньке на репетициях. — Ну почему мне не дали спеть с Согдианой? Я ведь танец живота умею, а в вальсе вообще не смотрюсь… Тот лишь пожимал плечами — ему было жаль Кристину. Вообще иногда у Скворцова мелькала мысль, что жюри раздаёт номера совершенно наугад. Либо как будто назло самим участникам делает это так, чтобы те чувствовали себя максимально глупо. В дуэты ставили как попало, несмотря на голоса, и иногда в студии доходило до слёз, потому что человеку было петь слишком высоко или слишком низко, а Дружинина продолжала выжимать из них все соки. При этом педагог по вокалу толком ничему их не учила. Да и в принципе сказать, что на проекте проходили какие-то занятия, было нельзя. Разве что актёрское мастерство и сценическая речь. Но что касалось той же хореографии, то вся учёба ограничивалась тем, что им ставили номера. По телевизору всё выглядело совершенно иначе. Чумикова распылялась на сцене, объявляя их номер, все встали в позиции, вперёд вышел Денис. Он ещё раз взглянул на Даньку и, словно приведение, направился на сцену. Скворцов сегодня уже спел дуэтом с Лазаревым, станцевал в двух номерах, послужил бэк-вокалом в одном из массовых выступлений… сейчас от него требовалась по сути чушь, но он волновался так, будто ему самому предстояло петь живьём. Хотя нет. Даже тогда он, наверное, так бы не волновался. Начался заученный недовальс, зазвучала фонограмма, и Данька едва узнал свой искорёженный аппаратурой голос. Но ему было плевать. Едва выдавалась свободная секунда, он смотрел на Дениса. Тот открывал рот, но даже с артикуляцией у него не всё было в порядке — он едва попадал в фонограмму. — Это не он поёт, — догадалась Кристина, ахнув шёпотом, прислоняясь к Даньке. — Это что… ты? Данька замотал головой, но Мирзоян ему, кажется, не поверила. Они всё исполняли безупречно. Алиса, следуя сценарию, кружилась возле Соколова, а Денис страдал на сцене. Ему и по сценарию предстояло страдать, под конец он на миг прижал к себе Алису и отстранил, отдавая её в объятия изрядно «постаревшему» Ольховскому. И тут по его лицу побежали слёзы. Незапланированные. Неправильные слёзы, которых не должно было быть. Но они сработали. Зал замер на последних нотах и выдохнул вместе с Денисом. Он поклонился и бросился прочь со сцены. Данька — за ним, слыша, как свистит и хлопает в экстазе народ, как вопят девчонки, безостановочно выкрикивая имя его любимого человека. Денис сразу бросился в туалет, где можно было умыться, его трясло так, что прошлые истерики казались детской игрушкой. Он плеснул на своё лицо водой, а потом буквально закричал в Данькино плечо, когда тот обнял, вжал в себя, словно стараясь слиться в единое. — Ты справился. Справился, слышишь? Ты такой молодец, я так тобой горжусь, — шептал Скворцов, чувствуя, как промокает от слёз и воды казённая рубашка. — Пусть меня выгонят. Пусть. Я хочу домой. Домой, Дань… Это резануло по сердцу чем-то вроде сюрикэна — Данька подглядел такое в кино. Раз. Порез молниеносный и смертоносный. Два — и Денис уйдёт. И увидятся они потом только в Олимпийском, на последнем концерте, да может быть на гастролях ещё… Но с другой стороны, Скворцов видел, как плохо здесь этому мальчишке — плаксивому, невыросшему, которому в школу ходить, а не связки в студии надрывать. — Может и получится, — закивал он утешающее, несмотря на то, что собственная душа, кажется, истекала кровью. Сейчас споёт Саша, потом Алиса. И всё. Может быть, правда всё для тебя закончится… — Почему ты такой хороший? — спросил вдруг Денис. — Почему спел за меня? Данька не успел ответить — дверь распахнулась резко, на пороге возник Ольховский. — Что, голубки? — хмыкнул он. — Поссать мне можно или вы тут очень заняты? — Его тон сочился ядом. — Мы уходим уже, — холодно ответил Данька, толкая вперёд будто одеревеневшего Соколова. — Да нет уж постойте, девочки, — прошипел Ольховский. Без камер он отбросил маску просто равнодушного к ним человека и с презрением кивнул на Соколова. — Этот-то понятно, в Москве вырос, тут все через одного пидорасы, но от тебя, Дань, я такого не ждал — ты мне показался нормальным мужиком. На гитаре играть умеешь… Перед родителями тебе не стыдно? Не противно эту подстилку трахать, которая на проект пролезла, потому что дала кому-то из дяде-продюссеров, а? — Ты ни хуя не знаешь. — Данька сжал кулаки. — Ты хуже бабки из деревни, Рус. Даже они такими сплетнями брезгуют… — А что, вру я? Или ты его не трахаешь? Куда ж вы тогда каждую ночь уходите, а? Думаешь, я не замечал? А когда вы по Москве гулять ходили, куда он тебя водил? Эрмитаж показывал? — Это в Санкт-Петербурге, идиот, — огрызнулся Денис. — Ой, ну простите, — подобно шуту раскланялся Ольховский. — Мы ж гимназий не кончали, простые люди всё-таки… — Закрой рот, — прошипел Данька. — Или я клянусь… — А что ты сделаешь? Драку затеешь? Так тебя вышвырнут, ты не проплаченный, такое же «мясо», как и я. — Пусть, — твёрдо проговорил Данька. — Зато ты, мразь, по заслугам получишь… — По заслугам? А разлюбезный твой когда по заслугам получит, а? За то, что например даже в номере номинанта ты за него жопу подставил и спел, потому что сам он не в состоянии нотку вытянуть, шваль безголосая. Данька шагнул вперёд, Руслан подбоченился, насмешливо глядя на него. — Дань, — прошелестел Денис за спиной, и этот шёпот окатил Скворцова подобно холодной воде. — Он того не стоит. Идём. Там уже, наверное, Алиса почти песню допела, а мы не переодеты. Идём. — В его голосе слышалась паника. И Данька послушался, зашагал прочь, слыша, как Ольховский называет его бабой, поливает их дерьмом и кричит, что Соколов тянет его на дно. Они переоделись молча и быстро, хоть в гримёрке никого уже и не было, Ольховский мог зайти с минуты на минуту, и встречаться с ним не хотелось. На Даньку снова нахлынул ужас — всё на этом проекте было открыто, как на ладони, Руслан видел их и догадался, чем они занимаются по ночам. И мог сдать их в любой момент. Но с другой стороны, кому сдать? Продюсерам? Шаталову? Подойти и в камеру и сказать «А Соколов и Скворцов трахаются»? Но это же детский сад. — Пусть исходит злостью, — бросил Данька, словно ни о чём, но Денис его понял. Прижался крепко на секунду и отпустил. Потянул к сцене. Они вернулись на лавку под конец номера Нестериной — ей шла песня, и сама Алиса выглядела такой несчастной, то и дело поглядывая на экран позади себя, а там… — Блядь, — прошипел Сокол и в изнеможении откинул голову назад. На экране крупно демонстрировали кадры из «Дома звёзд», где Алиса и Денис постоянно находились вместе. И глядя на них, можно было бы подумать, что они пара, вот только… Данька насквозь видел всю фальшь. Из репетиции с песней Агилеры выхватили кусок, где Денис улыбался и что-то объяснял Нестериной. Вот они на кухне, где Алиса помешивает макароны, а Соколов заглядывает ей через плечо в кастрюлю. Вот они сидят впятером — Данька, Денис, Алиса, Сашка и Вика. Сидят на террасе, и Нестерина так смотрит на Соколова, будто перед ней икона… Какая же блядская ложь! Как можно всё извратить, если захотеть, склеив нужные кадры! «Как ты о нём мечтала, не закрывай свои глаза, Целого мира мало, пусть по щеке бежит слеза», — ломаясь в неподдельной драме, Нестерина продолжала «петь», а всё новые и новые кадры ещё более дорисовывали образ печальной девушки, которая так сильно влюблена. Вот Алиса украдкой ест шоколадку, что они притащили тогда с «воли» и целует бумажку… Увидь это Данька в эфире, решил бы, что Денис принёс лакомство именно ей, но это было не так. Шоколада была целая гора, и все лопали его дня три. А Алиса при Соколе даже не притронулась к сладостям и спасибо им не сказала, хотя почти все остальные девчонки и парни чуть не задушили в объятиях. Фонограмма кончилась, и Нестерина, повернувшись к лавкам, послала воздушный поцелуй. Влюблённая девушка, которая всю неделю подчёркнуто игнорировала все истерики Дениса. Нет уж, теперь Данька на это бы ни за что не купился на её такое искреннее с виду чувство. — Ей бы во МХАТ, — негромко произнесла Вика. Данька кивнул. Конечно, Алису проводили аплодисментами. Конечно, Дениса спасли зрители. Конечно, команда спасла Нестерину. Несколько звёздочек отданные Саше ситуацию не исправили. И Данька то ли порадовался, то ли огорчился, что Соколову не пришлось голосовать. С него сталось бы отдать свою звёздочку Сашке, заявив Алисе, что той поддержки уже хватит. Всё было решено. Сашка не плакала, просто моргала часто и произносила какие-то слова благодарности. Её задорный рыжий хвост поник. Расплакались другие участники — Вика, Олеся и Кристина. Шмыгнул носом Юрка Водопьянов. Понуро выглядели Денис и Глухарь — Александр Глухарёв. Данька держался из последних сил — ему нравилась Сашка. Задорная и простая девчонка, которая на самом деле хорошо пела, просто она была… «мясом». Просто её не жаль было «слить». В дом все вернулись в отвратительном настроении, даже те, кто наперебой отдавал звёздочки Алисе, перешёптывались. Сашка, поджав губы, собрала вещи по-военному быстро, сухо попрощалась и вышла. В душ ходили тихо, не ссорясь, не пересмеиваясь… А как только они собрались спать, их внезапно позвал в гостиную Воровский. — Что, жалко Девятову? — Он оглядел всех так пристально, словно ища наркотики, а не признаки тоски по хорошему человеку. — Ладно, что уж там… нормальная девчонка была. Вам отдохнуть надо бы. Завтра номинантов объявят к вечеру, но утром не задерживайтесь. Мы в дом отдыха поедем. — Что? — не понял Тихонов. — Без камер. Без микрофонов. Просто отдохнуть. Шашлыков поесть, — буркнул Воровский. — А теперь спать все. Марш! Подъём в шесть. Кто не встанет, останется тут. Под камерами. — Знаешь, — признался Денис шёпотом, когда всё в доме стихло, и они, лёжа в кроватях, смотрели друг на друга, а Данька гладил его запястье. — Я ведь хотел вскочить, сказать, что уступаю своё место на проекте Саше. Я хотел… а не смог. Почему так? Может, Ольховский прав? Может, я и тебя на дно тяну, Дань? — Не говори глупости. — Скворцов помотал головой. — Не смей. Если это дно, то я сам готов прыгнуть туда. Лишь бы с тобой. — Завтра без камер вдвоём побудем, — пообещал Денис. Данька кивнул только. Он очень устал, вымотался. Ещё раз сжал руку Сокола и, удобнее устроившись на своей кровати, закрыл глаза. В сон провалился, как в тёплое молоко.