Птицы

Данька вдруг обнаружил, что места на сцене стало больше, когда они поют гимн «Твоей звезды». Они всегда оказывались в одинаковой расстановке, но теперь можно было даже пританцовывать, а не просто скованно хлопать в ладоши. Ну, как пританцовывать? Перекатываться с ноги на ногу. После гимна Данька ушёл переодеваться. Совместный номер с группой «Другие правила» был третьим в программе и стоял аккурат после дуэта Кати Подневоленко с Жасмин. В номере же с Данькой участвовали ещё Янка Балашова. Она тоже была здесь, и первым делом попросила Скворцова помочь застегнуть разъехавшийся лифчик.

«Простые мальчики летят навстречу жизни,

Простые девочки ни в чём не отстают,

Лицо на маечке — сюжет безукоризнен,

Кто ты? Тебя уже зовут! Лети! Беги!».

Удивительное дело, но проект сделал их какими-то бесполыми. Они были словно роботы, и уже на втором концерте девчонки и парни, не стесняясь, переодевались вместе в тесной костюмерной. Здесь всегда воняло шмоточной затхлостью, запах которой перебивал только стиральный порошок. Было такое ощущение, что вещи вообще особо не стирали, а просто кидали в него, наспех затем прополоскав водой. Гримёры на проекте числились, но умения их не хватало даже на то, чтобы замазать прыщ. Толку говорить о более сложном макияже не было. Девушки, пришедшие на проект больше смыслили в образах, чем «профессионалы». Данька всё чаще думал, что картинка по телевизору не просто отличалась. Она была совсем иной. Камеры не снимали их реальность. Они выхватывали крупицы из участия на проекте и создавали новое видение. Иллюзию. «Сыночка, а какая девочка у твоего друга красивая. А тебе никто там не нравится?..» Это была просто мама, и разговор, который Данька слышал, едва пришёл из армии. Сколько отец её ни одёргивал, она не могла угомониться. Даже сейчас. А Данька не знал, что скажет родителям, вернувшись домой. Как представит им Дениса? Тем более, когда телевидение лепило тому образ романтичного и ранимого парня, влюблённого в девушку. Данька скрипнул зубами. В номер «Плачут небеса» ему запихнули Алису, которая ходила по сцене будто бы мимо Соколова. Ей досталась пара строк, но свою маленькую роль в номере Нестерина перекрывала взглядами, которые бросала на Дениса. Скворцов ловил себя на мысли, что увидь он это по телевизору, решил бы, что у пары стопроцентный роман. — Идём? — Яна тронула его за плечо, закончив расчёсывать густые тёмные волосы. Шоу. Снова шоу. За кулисами сновали, казалось, сотни людей. Включая таких известных личностей, увидь Данька которых вот так близко раньше, лишился бы дара речи. Но сейчас их присутствие стало чем-то обыденным. Всё волшебство рассеялось. Осталась рутина и работа, что называется, до седьмого пота. Теперь на каждого приходилось больше номеров, потому что длительность эфира оставалась прежней, и его нужно было чем-то заполнять. Даньку ждали пять выступлений. Он, конечно, «пел» не везде, но танцевать приходилось как заведённому. Данька дико устал за прошедшую неделю. Отдушиной был только Денис, от остального начинало тошнить. Буквально от всего. От вечно орущей и хотящей от него невозможного Дружининой. От Игоря-Гарика, который добивался от него чего-то нереального в движениях. От постоянного шума в «доме». От однообразной и не самой вкусной еды. От того, что ему не давали петь «живьём». Скворцов сбился со счёта, сколько раз умолял позволить ему петь, а не открывать рот под фонограмму. Но с Шаталовым это согласовывала их педагог по вокалу, а она лишь поджимала губы, и говорила, что незачем забивать эфир Данькиными потугами. Остальные петь вживую не рвались. И ведь умели многие, но не рвались. Получается, все принимали правила игры кроме Даньки и… И Дениса, конечно. Он будто с каждым разом старался стать хуже, чем есть, притом что хорошим вокалом и так не обладал. Дружинина на записи тянула из него, казалось, все внутренности, но он совершенно не старался. И — парадоксально, всё равно нравился зрителям больше всех «звёздочек». Этот факт доказывало то, что ему на этой неделе снова вручали приз, как лучшему участнику. И Данька с замиранием сердца ждал, какой приз выберет Соколов. Им катастрофически перестало хватать поцелуев. Им, блядь, катастрофически было мало быстрой дрочки в ванной по ночам. Денис иногда шептал и обещал ему такое, что у Даньки не только сердце из груди выпрыгивало, но и другой орган из штанов. … Они с Яной отработали номер с «Другими правилами». Потом Данька танцевал в кавере на «Ain't It Funny» с Анжеликой Гуляевой. Позже был сборный номер, в котором участвовала чуть не половина «звёздочек». Просто плясали под ламбаду. Затем они втроём с Ольховским и Сашкой Глухарёвым исполняли завязнувшую в зубах «Belle» на русском. Даньке досталась «роль» неверного и мерзкого Феба, ну и ладно. И ещё он типа подыгрывал на гитаре в номинантном номере Насте Богушевой. Ей не шла старая песня Понаровской. И Данька, «играя» на отключенной гитаре и качаясь в такт, вдруг с грустью осознал, что понимает, что Настю «сливают». Но что он мог сделать? Тем более, что мысли о бедной Богушевой затмевали другие вещи. Лучшего участника объявили. И Денис позвал Алису в кафе, на Даньку даже не взглянув. Данька даже не позволил себе растеряться — не до того было. Но внутри всё бушевало, подобно морю в грозу. Скворцов видел неоднократно, как оно в такие минуты плещется сначала вроде бы не слишком сильно. Но если зайти в воду, обратно можно не выбраться. Море пенилось, волны вздымались всё выше и наконец поглощали человека. Данька «держался на плаву» до конца эфира. Он будто откуда-то из космоса услышал, что зрители спасли Ольховского. Отдал «звёздочку» Насте, наверное, сказав при этом правильные слова (ему аплодировали). Но Богушева всё равно ушла. Данька рассеянно обнял её на прощание, вторично «отстоял» гимн.

«Ведь «Твоя звезда» на «Первом»,

Будем нереально жечь!».

Им даже не потрудились раздать строчки уже ушедших участников. Данька повторял заученные движения, открывал рот и не мог поверить, что никто не замечает, как звучат якобы в живом звуке уже мёртвые голоса для этого проекта.

***

— Дань, ты спишь? Данька, отвернувшись к стенке, невидящими глазами смотрел в неё. За весь вечер они не перебросились с Денисом ни словом, и Данька всеми силами избегал его. Теперь осознание чувств подтачивало изнутри, как червь яблоко. Это была ревность. Банальная ревность. Липкое, подобное паутине чувство. С одной стороны, Скворцов знал, что у Дениса с Алиской нет ничего. Он видел их воочию каждый день. Нестерина стала потише в своих ухаживаниях, и Соколов совсем перестал её замечать. Наверное, монтажёры из кожи вон лезли, чтобы поймать их в каком-то моменте вместе. Или создать такой момент. Данька злорадно ухмыльнулся стене, представляя, как они мучаются, «склеивая» кусочки по сути ничего не значащих кадров. — Дань, давай поговорим, пожалуйста. — Да закрой ты свою хлеборезку, — огрызнулся «чудно спасшийся» лжеспецназовец Ольховский. — Ты закрой, — огрызнулся Денис. — Тебя, блядь, вообще не спрашивали. — Оба заткнитесь, — сонно отозвался Лёха Тихонов. — Ты этому «прынцу» скажи. Устроил тут, блядь, мексиканский сериал… — Рус, хорош, — зевнул Лёха. — Дань, — снова позвал Денис. — Заебал, — прошипел Данька, не поворачиваясь. — Значит, не спишь? Пошли, поговорим. — Я спать хочу, Дэн. Завтра. — Если ты сейчас не повернёшься, я к тебе в кровать залезу. Данька хмыкнул, не веря. И чуть не заорал, когда в один миг с него сдёрнули покрывало, и голая холодная нога не очень ласково пихнула под зад. — Двигайся, разлёгся… Скворцова с кровати не ветром сдуло — смело ураганом. Цунами, блядь. — Ты что творишь, дебил? — сказал он в полный голос. — Поговорить хочу, — тоном спокойного удава, сожравшего ораву мышей, уточнил Денис. — Пойдём, поговорим не тут, ребят разбудим… — Да, спасибо за заботу, — съехидничал Ольховский. — Ваши пидорские страсти тараканы в вентиляции слышат, не то, что мы. — Я тебе когда-нибудь морду набью… — начал Соколов, но Данька под локоть вытащил его из спальни. — Пошли, мордонабиватель. Холодный кафель под задницей стал настолько привычен, что Данька даже не поморщился, садясь на него. — Я знаю, ты злишься, — с места в карьер выпалил Денис. — Но мне нужно было так поступить. — Ничего я не злюсь, — оборвал Скворцов. И сам себе не поверил — так жалко и болезненно это звучало. — Злишься, ещё как… но ты пойми, так надо. — Кому надо? — прорвало Даньку. — Кому надо? Из вас и так лепят пару! Зачем ты подыгрываешь, дурак? — Ради тебя, — припечатал Денис. — Что? — не поверилось ни на каплю бы, если бы только не эти глаза, в которые он смотрел. — То… я говорил тебе… — Денис пятернёй зачесал рассыпанные волосы назад, но они снова упали ему на глаза. — Проектом вроде рулит крёстный… но меня пасёт отец. Как овцу пасёт. Знаешь, чтобы шага в сторону не сделала. И зарезать потом. На праздничек. Чтоб хоть шерсти клок. — Что ты несёшь? — ошеломлённо выдохнул Данька. — То. Он страшный человек. Он такие дела в девяностые проворачивал... Если он только поймёт, что у нас с тобой… — Что он сделает? — хохотнул Скворцов. — С проекта тебя выгонит в лучшем случае. А в худшем… — Убьёт? — наклонил голову Данька, скривив губы в улыбке. Будто за нитку дёрнул. «Ну, давай, пошути со мной, посмеёмся вместе». Но Соколов шутить и не думал. Он опустил глаза и мертвенно-тихо произнёс: — Я не знаю, на что он способен. Я боюсь даже представить… — Я тебе не верю, — признался Данька. А в глубине души скреблась какая-то дрожь и уверенность. И прорвалась гнойником. — Или скажи мне, что он тогда с тобой сделал? Избил тебя? — Избил? — Денис снова поднял глаза и моргнул, словно отгоняя морок. А потом вдруг хохотнул совсем невесело. — Да он меня с детства лупил всем, что под руку попадалось. Уж это я бы пережил, поверь, Дань. — Тогда что? — Скворцов невольно перешёл на шёпот. — Расскажи мне. Прошу тебя. Я же вижу, как тебя это убивает. — Если я скажу, это нас обоих убьёт. Я никому никогда не говорил, Дань. Даже мать не знает. — Почему? — тупо моргнул Данька. — Не поверишь… я боюсь, что если она узнает, то найдёт ему оправдание. Она всегда его находила. Мне было пять лет, я стакан молока нечаянно перевернул на его брюки. Он меня полчаса ремнём по заднице охаживал, а мать… о, она сказала, что я сам виноват. Нужно было быть аккуратнее. У Даньки внутри всё заледенело. Он с трудом, но всё же представлял себе пятилетнего Дениса. Что там можно было «охаживать»? — В тринадцать я отказался в очередной тупой рекламе сниматься. Он мне клок волос выдрал и шнуром от музыкального центра всего исполосовал, как зебру. Но у матери снова я виноват оказался — нечего было отца подводить. Так что поверь, — продолжил Денис. — Он — страшный человек. И всем, кто это знает, плевать. И на это… типа, свидание я иду с Нестериной потому, что так надо. Но я никогда не смогу её полюбить. Это как того, у кого аллергия на орехи, заставлять полюбить арахис. — Дэн… — Ты можешь не верить. — Денис поднялся на ноги. Весь его запал на «поговорить» будто затушили водой. — Но это так. И ты прав. Поздно уже. Спать надо. Сгорбившись, он побрёл прочь. Всё изменилось в Соколове. Со спины Данька видел старого, жизнь прожившего деда. Скворцов ещё долго просидел на полу. Он так и этак вертел головоломку. Пытался сопоставить разрозненные куски, услышанные от Дениса, чтобы вышла цельная картина. Как кубик Рубика. Только если в том можно было собрать сочетания цветов воедино, то здесь не выходило. Будто один из квадратиков не имел цвета. Либо на его месте вообще зияла дыра.