Птицы

— Скворцов, останься на пять минут, — велела Дружинина. Запись завершилась, но Данька даже не устал. Казалось, что он в лёгкую может отдолдонить ещё десяток песен. Или два. — Ты ничего не заметил? — спросила Анна, отпив кофе из огромной кружки. — Например? — Ну, что номеров у тебя на этой неделе меньше, например? Данька вскинул на неё глаза, прищурился. Злоба, клокотавшая в нём с момента выдачи песен будто собралась в груди из рассеянного сгустка в единое целое. — Это вы постарались? — Я. — Дружинина сделала ещё глоток. — Зачем? — Данька едва сдерживал гнев. — «Слить» хотите? Анна рассмеялась хрипло и каркающе, как ворона, затем отставила кофе и, достав заветную пачку, закурила прямо под табличкой с перечёркнутой сигаретой. — Смешно вам? — задохнулся от возмущения Скворцов. — Смешно, — бросила Дружинина. — Смешно от того, какой ты дурак… Добренький провинциальный мальчик… ну, чего ты сюда попёрся, в Москву, а? Это не город, а проститутка. Сидеть бы тебе в своём Краснодаре, петь по ресторанам и на свадьбах… Или на эстрадно-джазовое поступить в местной шараге, а там любой концерт в ДК каких-нибудь мостостроителей твой… — Я не из Краснодара, — процедил Данька. — Да, точно. Какой-то ещё более мелкий посёлок… Не суть. Ты зачем за Соколова стелешься, а? — Вам всё та песня покоя не даёт? — поразился Скворцов. — И она тоже… Если бы ты не вмешался, я бы всё равно выжала из него что-то. Денис у нас — «золотая молодёжь». Если его зрители не спасут, и команда плюнет на это, то ради него одного хоть всё жюри право «вето» использует… Можно сказать, что Валерий этот проект ради него задумал. Целый проект, понимаешь, дурак? Парню с малых лет дорога в шоубиз, а он не пойми во что играется, ерундой страдает, хандрит, истерики закатывает… будь моя воля, и проходи он кастинг по-честному, я б его на пушечный выстрел к сцене не подпустила. Знаешь, сколько талантов на кастинге было? До чёрта. А мы отбирали таких, чтоб на их фоне не слишком позорно смотрелся… — Хватит, я не хочу больше обсуждать Сокола. Зачем вы вообще мне такое рассказываете? Не боитесь, что я журналистам растреплю… — А что, скажешь Соколов тебя не посвятил? Врать у тебя получается очень плохо. — Не стану. И не хочу больше об этом. Он правда не хотел. На этой неделе они с Денисом почти не разговаривали. Данька делал вид, что по горло занят теми тремя несчастными номерами, что ему скинули с барского плеча. Он чуть не до срыва голоса помогал номинированному Димке с «Поручиком Голициным», которого тут ни в зуб не знал, а Данькин отец её обожал и часто просил сына сыграть.

«Четвёртые сутки пылают станицы,

По Дону гуляет большая война,

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина».

Кремченко психовал — песня ему катастрофически не нравилась и не подходила. Она требовала серьёзного и глубокого голоса, а весельчак Димка любил покривляться, и голос у него был высокий. Но песня была приказом «свыше», и нельзя было её поменять. А ещё Данька чуть не всем девчонкам помогал в парных танцах. Не корысти ради, а только чтобы приползать в спальню уже под ночь и, без сил упав на постель, тут же засыпать. Слава богу, Денис больше не пытался залезать к нему в постель. И то, что Данька всё равно тосковал, наверное, скоро бы прошло… — Не хочешь? — хмыкнула Дружинина. — Хорошо, но запомни, этот мальчишка поиграется с тобой и бросит. Вон, как с Нестериной… Не знаю, что он ей в кафе сказал, но вернулась она чернее тучи. И на записи сосредоточиться никак не могла… Ложь. На этой неделе Денис от Алиски не отходил. Все их номера были совместными. — Сейчас я её пожалею, подождите. Только валенки обую, — съязвил Скворцов и затаил дыхание. Он никогда не позволял себе разговаривать так… да ни с кем, пожалуй. Не с теми, кто его старше, уж точно. И ждал, что следующей репликой Анны станет «Пошёл вон». И не только из студии, но и с проекта. Но она лишь с наслаждение докурила сигарету и вдавила её в расписанное гжелью блюдце так, что от фильтра осталась лишь ребристая точка. — Научись прятать то, что тебе дорого. А то отнимут, разобьют и посмеются, — скривилась Анна. А затем стянула с тумбочки стандартный листок А4-формата. Таких листков по студии было разбросано с десяток, и ничем он не выделялся. Данька взглянул на него, начал читать знакомые слова. Песню он знал прекрасно, она вообще очень ему нравилась. — Это что? — не совсем понимая, спросил он. — Это «Би-2». Ещё один твой номер. Кстати, эти ребята никогда не поют под «фанеру», сколько я их ни уговаривала. А насколько было бы проще… Даньку толкнуло в грудь что-то горячее, как раскалённый кулак. — То есть? — То есть отрабатывай сегодня те номера, что мы здесь с тобой записали. Завтра с утра тебя раньше других отвезут на площадку. Ставить «мёртвый» номер с фанерой сложно. Но ставить «живьё» — сложнее в разы. Ты понимаешь, что всё посыплется, если ты ошибёшься? Если забыл фонограмму, можно закрыть губы микрофоном, отвернуться наконец, и вся подтанцовка, как говорят в хореографии, «соврёт» по тебе. Но если забыть слова в прямом эфире без подстраховки «плюсом», то не спасёт ничего… — Я справлюсь, справлюсь, — перебил Данька. — Спасибо и… — Он хотел сказать «извините», но слово застряло в горле подобно рыбной кости. Вроде маленькое, тонкое, простое… а не вытащить. — Скройся с глаз моих! — рявкнула Дружинина и вытащила из пачки следующую сигарету.

***

Это было всё равно что долго-долго сидеть в достаточно просторной, но клетке, а потом вырваться из неё и вдохнуть полной грудью. Данька делал то, что умел. И знал, что делал хорошо. Они с группой провели всего две репетиции, и Шура, пожав ему руку, уважительно сказал, что он хороший музыкант. Никаких проблем в том, чтобы спеться не возникло и близко. Данька знал и любил «Иномарки» и петь без фонограммы не боялся. Ему в первые разы даже страшнее было открывать рот подобно рыбе и молчать при этом. Все инструменты играли: ритмично стучали барабаны, глухо звучал бас, переливчато — клавиши, звонко — обычная электро-гитара. Даже две, одна из которых была Данькиной. Все шнуры были подключены, а не валялись на сцене мёртвыми змеями. Под ногами Шуры мигал пульт всеми цветами радуги. И Данька пел, чувствуя, что взлетает всей душой куда-то ввысь, как настоящая птица. — Скользкие улицы, иномарки целуются, Помятые крылья несчастной любви. Минуты отмечены случайными встречными, Но никто не ответит, что ждет впереди… В перерыве между припевом и куплетом он поднял глаза на зал, хотя ему всегда говорили, что лучше смотреть поверх зрителей, чтобы не отвлекаться, и губы сами сложились в широченную улыбку. Несмотря на яркие софиты и дымку, он разглядел людей, тянувших руки к сцене и огромные плакаты. Точнее, просто ватманы, где было написано только о нём. «Даня, мы за тебя!» «Даня Скворцов, лети за победой!» На каком-то ватмане его имя было обведено в красное, хоть и кривоватое сердце. Значит, не таким бездарным он был. Его фанаты, или, если точнее сказать, фанатки множились. Кому-то нравилось смотреть, как он вынимает из себя душу на хореографии, как репетирует песни, как играет на гитаре, когда они большой компашкой сидят на балкончике. Тот же Ольховский никогда не любил такие посиделки, а Данька, играя Кристине по заказу «Знаю, что скоро тебя потеряю», чувствовал себя как дома, где собирались гости и просили сыграть то одно, то другое, напевали, если Скворцов не знал песню… Но сейчас он знал всё. — Плавится лёд на бархатном теле, Тает, как лёгкий дымок, короткая ночь. Время пройдет, и однажды развеет Пёстрая лента дорог сомнения — прочь! Последнее слово он выкрикнул, прямо как учил на репетиции Лёва, и тот подмигнул ему, а потом и класс показал. Данька взлетел как на крыльях. И будто тяжело шмякнулся вниз, когда номер закончился. Ему хотелось петь ещё и ещё. Больше и больше. Он знал каждую песню каждого участника на проекте. Мог бы подпеть любому, но впереди его ждал скучный «фанерный» номер с Распутиной. С задолбавшей всех «Розой чайной».

«Между нами дверь стеклянная,

Между нами тишина».

Интересно, ему дали этот дуэт после такого мощного «живья», чтобы посмеяться? Попрощавшись с явно довольными совместным номером «бидвоечниками», Данька побежал умыться. С него не тёк пот, но адреналин бежал по венам так, что жар чувствовался на коже непроницаемым коконом. Данька взглянул на себя в зеркало и снова не смог не улыбнуться. Он выглядел живым. Как после нормального выступления. Раскрасневшийся, с горящими глазами. Когда он вернулся в костюмерную, чтобы переодеться для номера с Распутиной, там уже никого не было. Значит, следующий номер Глухарёва подходит к концу, дальше Элька с «Вирусом», потом Соколов с… чёрт, Соколов! Данька увидел его в зеркало и так и застыл с рубашкой в руках. Она слабо воняла чужим парфюмом, и Скворцова в очередной раз передёрнуло от того, что вещи не стирают, хотя все образы были разобраны ещё во вторник, когда они сюда приехали. — Ты классно спел. — Денис не сказал это. Прошелестел страницей старой газеты — бесцветной от пролитой воды. — Спасибо. — Тебе спасибо. Это и был мой подарок. — Что? — Данька, морщась, натянул на себя рубашку. — То. Я попросил Шаталова дать тебе «живой» номер. Я вижу, как тебе тесно в рамках проекта… Он не хотел очень, но я сказал, что если они мне пару навязали, то пусть это будет компромиссом. — Алиса… — Нестерина знает, что между нами ничего нет и не будет. Что всё это — игра в рамках проекта. Она какие только доводы не приводила, чтобы стать моей девушкой, чуть не в туалете того кафе мне отсосать хотела… дура! — Соколов зло выплюнул это. — Зачем играть? — тупо повторил Данька. — Ты меня уже слышал. Повторять я не собираюсь. Я очень хочу… чтобы у нас всё как раньше было… просто, может, не так откровенно. На фиг дразнить гусей? — А мы с тобой на камеру целовались? — задохнулся от возмущения Данька. — Да мы ночами все жопы себе на том кафеле в ванной отморозили… ты сам залез ко мне в койку, ты сам всё время рядом… Он не понял, как быстро Соколов сделал это движение, но вот он стоял поодаль, а тут придвинулся вплотную. И не обжёг даже, ударил поцелуем в губы. Все мысли отказали Даньке в контакте, растворились, как что-то ненужное, лишнее. Он схватил Дениса за отросшие уже ниже плеч патлы, зарылся пальцами, привлекая ближе. И будто не было никакой Алиски. И обида засела далеко в сердце, уползла как испуганная мышь в нору. Если подумать, чем Денис не прав? На них вся страна смотрит. И Сокол боится своего отца, очевидно, что небезосновательно. Так кто Данька такой, чтобы требовать от Дэна прекратить играть в этот подставной роман? Чудище из города, название которого так никто и не может запомнить. — Даня, Данечка… хороший, — стонал Денис, прижимаясь ближе. А потом будто водой окатил, отпрыгнул прочь почти. — Ночью встретимся. Не могу больше. Но сейчас номер… блядский этот номер… блядь, Данила-мастер, увезти бы тебя в горы, и неделю из постели не вылезать. — Почему в горы? — тупо спросил Данька. Его сердце колотилось где-то в горле, он судорожно поправлял на себе шмотьё. — Не знаю. Мне кажется, там людей меньше. В костюмерную залетела Нестерина. — Дэнчик, ты чего долго так? — подчёркнуто игнорируя Даньку, залебезила она. — Не надо, Алис. Тут камер нет, — тускло отозвался Соколов и быстро сменил футболку на рубашку, чем-то похожую на ту, что была у Даньки. — И не зови меня «Дэнчик», сто раз просил… — Дэн, не ёрничай, иди сюда лучше, чего ты растрёпанный такой… Данька вышел из костюмерной. В лопатках снова будто кололись-отрастали крылья. Он считал про себя оставшиеся номера. Шоу когда-то кончится. И тогда они с Денисом уедут на ту квартиру, запрут дверь и растворятся друг в друге. А сейчас просто нужно потерпеть.

«И день тосклив, как накануне празднеств,

Когда обновка сшита, а надеть не велено ещё».

Данька вспомнил школьного Шекспира и засмеялся в голос. Пара мимо проходящих техников посмотрела на него, как на умалишённого. Но ему было совершенно всё равно. Проект покинул Димка Кремченко — не справился всё же с волнением. Данька жал ему руку, а сам отсчитывал уже не номера, а часы, после которых они встретятся с Денисом.

***

Было, наверное, уже четыре утра, когда все наконец угомонились и легли спать. Ну, кроме них, конечно. Холодный кафель под задницей обжёг как родной. Данька притянул Дениса на свои бёдра, целовал его в шею, в губы, в резко очерченные худые ключицы, играючи кусал кадык. Денис извивался ужом, всхлипывал. Они даже не заморочились с тем, чтобы стянуть бельё, просто пальцами под ткань — мокро, горячо, жаждуще. Гасили стоны в губах друг друга. Данька к стыду своему, сорвался в оргазм быстрее, зато как в танце плавно переместил Дэна на пол. Тот зашипел от ощущения холода, но Данька не позволил ему мёрзнуть. — Ладонь закуси, — предупредил он. И взял в рот. Не очень смело, не до конца ещё, но старательно слизывая и глотая влагу, пробуя упругую головку языком, вырывая дрожь из-под распластанного под ним тела и приглушённое мычание из-под закушенной ладони. Денис кончил, всё лицо ему забрызгал. Данька встал, чтоб его умыть, и Соколов за ним. Прислонился головой к плечу, взглянул на отражения. — Какие мы вместе красивые, — сказал он. «Да уж, — подумал Данька. — Красные, потные, расхристанные». Но когда вгляделся и вправду увидел что-то такое. Они с Соколом смотрелись каким-то единым существом в замызганном зубной пастой зеркале. Непонятно было, где начинается Данька и заканчивается Денис. Даже их волосы смешались, и контраст почти стёрся. Они будто срослись немного. Или сплелись как ветви двух рядом растущих деревьев.