Птицы

— Ты на этой неделе лучшего участника получишь, подумай и выбери приз, — произнёс Воровский. Сказал таким тоном, будто попросил Даньку кашу выбрать, какую он на завтрак хочет съесть. — Марина передать просила, забыла совсем про это… — С Дэном по Москве погулять хочу, — выпалил Скворцов, даже не думая. — Кто бы, мать вашу, сомневался. — Владимир скривился. — Попугайчики-неразлучники хреновы. И, конечно, без камер, да? У Даньги щёки загорели так, будто по ним отхлестали, не иначе. — И что он в таком тебе… нашёл? — не скрывая изумления, поинтересовался Воровский. — Ты ведь не его уровень, даже близко. Вам и поговорить не о чем. Ты старше, умнее. Взрослый парень, в армии отслужил… А этому ещё на горшок и в люльку, как мать моя говорила. — Почему вас так это волнует? — спросил Данька и вгляделся в глаза мужчины, чтобы не позволить увильнуть от ответа. — Мало ли кто с кем дружит и общается? У меня почти со всеми хорошие отношения… — Что, и с Ольховским? — прищурился Воровский. — Нет. Но мы держим нейтралитет. — Вы перед камерами его держите исключительно. Не будь их тут, уже бы в глотки друг другу впились. И какой же повод? Ах, да. Тоже Соколов… — Просто кое-кто не умеет себя вести. — Не умеет вести, или напрямик заявляет то, что ты не хочешь слышать? Ладно, плевать на Руслана… Ты можешь дурачить кого угодно, Данил. Даже себя самого. Но я в этом бизнесе с начала девяностых. Арину Черникову помнишь? Я её в багажнике из клуба увозил, чтоб «братки» не поймали, которые её «спонсора» грохнули… Я все эти «дружбы», — выделил Владимир голосом. — Видел воочию. Да, ты не создаёшь проблем, ровно общаешься с остальными и, может, даже подруживаешь с Викой той же, с Кристинкой… но не с Соколовым. Данька молчал. Нечего было возразить. Он и сам понимал, что все слова Воровского — правда. Но почему он должен жертвовать таким счастьем, чтобы просто это чёртово шоу выглядело ещё пристойнее? Наконец Скворцов уцепился за ниточку. — Дэн встречается с Алисой. Вы это знаете. — Не смеши, — фыркнул Воровский. — Ты правда держишь меня за слепого? Встречается? Или сходил с ней один раз в кафе, и вернулась Нестерина оттуда подавленная, как помидор, на который наступили? Он же бегает от неё здесь, это она за ним ходит, как собачонка… Данька молчал. Последний козырь вырвали из рукава и разорвали карту на мелкие клочки. — Ты гробишь своё будущее, — проговорил Воровский. — Не ваше. А своё. Если… кому-то это не понравится, что вы тут творите… тебя вышвырнут отсюда как засранного щенка, и никто не спасёт. Понял ты, дурак эдакий? — Я всё равно вернусь, как минимум, в Олимпийский на концерт, — дерзко ответил Данька. — Вернёшься, конечно… отпашешь четыре часа, не считая репетиций, чуть не подохнешь, узнаешь, что ты не победил, а дальше? — Что? — не понял Данька. — Тур… гастроли… — Туда возьмут не всё ваше стадо. Но даже если тебя и выберет Шаталов… гастроли на год от силы. Потом что? — Потом… ну… песни… альбомы… — Да что ты? Всё это возможно только с продюсерами, а не факт, что ты кому-то будешь нужен! Вас таких «звёздочек» — лопатой греби, и её не хватит. — Я умею петь, — уцепился Данька за последнюю возможность. Воровский только хмыкнул. — Милый мой, мы тут шоу-бизнес делаем, а не оперу ставим. Так что подумай, что или кто тебе важнее. Ничего такого в эфир, конечно, не попадёт, но… — Я выбрал приз, — перебил Данька. — Твоё дело, — резанул Владимир и вышел из комнаты, где Данька до этого сидел в одиночестве и перебирал струны гитары. Ему дали дуэт с «Hi-Fi», и он даже уже его записал, сама песня ему очень нравилась. И подходила в какой-то степени к его настроению. — Я прошу, забери меня, мама, С улиц городских обратно домой, Я послушным и правильным стану, Я хочу домой, а здесь я чужой, Бьётся ночь в окна раненой птицей, И дрожит огонь усталой свечи, Проплывают знакомые лица, Но им не понять беспризорной тоски… Он в череде работы над концертами даже не понимал, насколько соскучился по родителям, но звонить им давно уже не решался. Боялся, что не выдержит и расскажет всё, как есть. Данька действительно начинал сомневаться, что здесь его место. На это постоянно указывала Дружинина, а теперь и Воровский вздумал его учить. Хотя, может, они просто тряслись за это шоу, а когда оно кончится, можно будет вздохнуть свободнее? А ещё Данька понимал, что если захочет остаться с Дэном, то придётся зацепиться в Москве хоть зубами. Не везти же его в Ахтарск в самом-то деле. Да и не затеряться там, жизнь в маленьком городишке — как на открытой ладони. А Москва — большой город, где они все жуки и паучки под ногами столицы. — Дань, — окликнул его Денис, входя в комнату. — Ты лучшего участника получишь, ты в курсе? — В курсе. — Данька продолжал перебирать струны, чуть меняя темп, замедляя его ещё. — А приз ты выбрал? — Догадайся, какой. Соколов заблестел словно масленичный блин. — Я тогда Мариам позвоню. Что ты любишь? Она, мне кажется, всё умеет готовить… — Там «пилымне в марозе» вроде оставались, — засмеялся Данька. — Достаточно. Сметаны купим и поедим. — Да ну, — скуксился Денис. — Слушай, а хочешь икры? Ну прям настоящей… красной или чёрной? Или выпьем, может. Что ты любишь пить, а, Данила-мастер? Данька пожал плечами. В этой области опыт его ограничивался домашними напитками отца. От его вина, самогона и наливок никогда не болела голова, впрочем, Данька и не злоупотреблял алкоголем. А Денис продолжал предлагать: — Коньяк, вино есть отличное и разное, виски… — А ты разбираешься, — заметил Скворцов. — Ещё бы, — похвастался Соколов. — У отца бар такой, какой не во всяком ресторане или клубе бывает. Там целая комната, чтоб ты понимал! — У тебя большой дом? — Отцовский? Ну да. Два этажа, и он очень длинный. — Круто, — восхитился Данька, но Дэн лишь плечами пожал. — Нас всего четверо, если не считать Катю. — А почему не считать? Кто она? Тётя твоя? — Нет, экономка наша… и повариха в одном лице. И нянька. Она меня нянчила ещё, Викушку потом тоже… Она у нас живёт практически, отец редко ей выходной даёт. — Почему? — Ну… у неё есть квартира, но Катя одинокая. Сына в Афгане убили, кажется. Или в Чечне. Она нас очень любит. Ну, меня и Викушу. В детстве даже от отца защищать пыталась, представляешь? — А твою сестру… отец тоже бьёт? — аккуратно свёл тему в нужное ему русло Данька. — Викушу? Ты что, почти никогда! Он её обожает. И мама тоже. Наряжает её, как куклу. — Я бы хотел… как-нибудь познакомиться, — ляпнул Данька, и увидел как за одну секунду обычное выражение лица Дениса сменилось на жуткое. Серые глаза распахнулись в таком испуге, будто кто-то ударил, а сам он будто сжался. — Ты… нет, Дань. Даже не думай. Забудь. — А я бы хотел тебя с родителями познакомить, — отозвался Данька. — И домой к себе пригласить. У меня дом не двухэтажный, комнат немного, но живём… Икры красной тоже не водится. И чёрной. Только заморская кабачковая и баклажанная. Но вся со своего огорода. — Он улыбнулся. — Мама готовит очень вкусно. И вино отец делает такое, которое летом пахнет… Денис лёг поперёк его кровати, прикрыл глаза и потребовал: — Расскажи ещё. — Что? — Ну как же… а из чего отец вино делает? — Из винограда, — засмеялся Данька. — Я не дурак. Но сорта разные бывают. — Изабелла. Шасла. Мускат, — перечислил Скворцов. — А ещё он наливки делает. Из всего, что в огороде растёт… — А что растёт? — Кизил, смородина, вишня… да всё. — Расскажи, — Денис не открывал глаз, но просил так отчаянно, что отказать ему не было никакой возможности. Это поражало Даньку. Соколов, выросший в городе, а плодоносящий сад видевший только в кино, с жадностью крота рывшего огород, выспрашивал Даньку о его доме. Он уже знал практически всё о его родителях, даже их дни рождения. Знал, в каком классе и в какой школе учился Данька, что пел и играл на экзаменах и концертах, учась в музыкалке. Теперь вот о доме знал всё… слушал, как устроены внутри комнаты, спрашивал, какая у отца мастерская, узнал, что там, где жил Скворцов, принято называть баклажаны синенькими, а пакеты — кульками… И улыбался так светло, что у Даньки в груди что-то щемило. Ему хотелось писать и посвящать песни, но Скворцов не обладал таким талантом. Всё, что он мог — это рассказывать жадному до сведений Денису о своём доме. И играть не им написанные хиты. — Я буду всегда с тобой синей морской волной, В тёмной пучине вод буду всегда с тобой, Белой каёмкой волн, берегом всех морей, Словно дыша самой жизнью. Я буду всегда с тобой, буду самой водой, Чтобы тебя обнять и утопить в любви На берегу земли и на краю воды, Словно в тебе моё сердце… Денис щурился как кот на солнце, а потом открыл наконец глаза. Ушёл испуг из взгляда, вся затравленность его позы куда-то делась. И Данька продолжал: — Нет в небе моей звезды, на глубине воды, Где-то она под толщею тайны, Я буду всегда с тобой, буду твоей мечтой Буду твоею явью. Ничего такого для других в этом не было. У Дениса был дуэт с Варум именно с этой песней, и что такого в том, что его друг играл ему на гитаре? Ничего ведь, правда… — Ты будешь всегда со мной, Я не могу понять, Как это всё сказать смею я? — Денис резко поднялся и коснулся пальцев Даньки, заставив приглушить струны. — Мы сумасшедшие, — шепнул он. А потом громко добавил: — Ты заставишь меня русскую попсу полюбить, кошмар! Данька только кивнул. В горле было горько, но он улыбался.

***

Концерт пролетел незаметно. Данька чётко делил на время до того, как его объявили лучшим участником и после. Все движения в танцах делались автоматически, он едва не «бежал» впереди фонограммы в своих номерах. И так по-идиотски улыбался ушедшей Анжеле. Он вообще не понял, кому отдал свою звезду. Не помнил, что говорил, когда благодарил за то, что его выбрали лучшим участником. Его сердце прыгало вверх и вниз как мячик. Данька считал часы до воли. И когда в субботу утром пришла Гарифулина, он слушал её вполуха. Кажется, она говорила, что Ольховский где-то не попал в фонограмму. Вроде бы она отчитывала Олесю за то, что та два раза споткнулась в танце. И говорила Кате, что та слишком прижималась в дуэте к Киркорову. Кажется… — Номинанты следующей недели — Олеся, Катя и Данил. Данька моргнул, не понимая. Не осознавая ещё. Это была вторая «повторная» номинация после Сашки, хотя некоторых участников ещё даже ни разу не номинировали. И она выпала ему. Притом, что, кажется, Гарифулина не сделала ему ни одного замечания. — Почему? — тихо спросил он. — Потому что ты плохо спел с Валерией. — Плохо спел? — моргнул Данька. Он не понимал претензии, потому что не пел вообще. Его вокал просто свели в один номер с голосом певицы, и он никак не мог отвечать за это. — Да. — Гарифулина собирала сумку, засовывая туда листки. Рука Дениса, обхватившая его ладонь, дрогнула, будто её шваркнуло током. — Но я не пел… — А что ты делал? Жонглировал? — резко заметила Гарифулина. И перешла на обычный свой тон. — Вам повезло. Со следующей недели вы можете сами выбирать себе песни для номинации. Ограничения, конечно, есть, но в целом… Больше никто не нянчится с вами. Вы делаете выбор и сами отвечаете за него. Удачи и до встречи. — Она холодно попрощалась и направилась к выходу. Ей никто не ответил кроме Ольховского. Все смотрели на Даньку. И на Дениса, который рядом застыл выбеленной статуей. — Я не верю, — прошептала Вика. — Я, блядь, не верю, Дань… — Да и поделом, — начал Руслан, но его одёрнул Юрка. — Замолчи ты. Тошно от тебя уже! Им пора было уходить, но ноги Даньки словно приросли к полу. Он понимал, насколько глупа и смешна придирка. Его «сливали». Его выгоняли. Впрочем, ему дали козырь — он мог выбрать песню сам. Но сейчас в голове крутились лишь обрывки каких-то хитов, и все они казались Даньке неподходящими. — Пойдём, Дань, — прошелестел Денис. Он был всё также бледен. Они молча сели в вызванное такси, молча доехали до квартиры. Весь аппетит Даньки стёрли будто карандаш ластиком. Да и Дениса, по всей видимости тоже. Они вымыли руки, но на кухню даже не заглянули. Данька не знал, что сказать. Они сели на постель, но ему не хотелось ничего из того, что он нафантазировал с их последней встречи. Его хватило лишь на поцелуй и тот — в область виска. Но этого оказалось достаточно, чтобы Дениса прорвало, как плотину. Снова. Он зарыдал в голос. Закричал что-то сквозь рыдание, вцепился в Даньку, стиснул его с такой силой, какой Скворцов у него и не подозревал. Данька не сразу разобрал, что тот повторяет слово «из-за меня», а когда разобрал — сердце больно толкнулось в рёбра. Потому что он не мог этого отрицать. Не мог отмахнуться, засмеяться и сказать, что Сокол слишком высоко взлетел. Потому что не хотел лгать, да и не было в этом никакого смысла. Доигрались, блядь. Доигрались. — Ударь, — услышал невесомое слово Данька. — Что? — Он моргнул, снова включая мысли. Как свет. — Ударь. — Денис сидел перед ним, подставив лицо, но закрыв глаза. — Ты что? — перепугался Данька. — Не хочешь? Я слабак, да? Я понимаю… тогда…трахни… чтобы больно…не жалей. — Не открывая глаз, Соколов почти сорвал с себя водолазку, майку, рванул прочь джинсы, трусы, повернулся спиной, встал на колени… Он дрожал так, что казалось, будто из лопаток вот-вот полезут крылья, и он улетит. Данька тронул его спину. Кожа ощущалась чужой. Или в пальцах теперь исказилась чувствительность? — Давай, — шептал Денис. — Давай… до крови разорви, потому что я заслужил… я заслужил… я виноват во всём, блядь. Сука… какая сука я… Испуг прошиб Даньку холодной волной. И стало вдруг плевать на эту номинацию. Плевать на то, что его выгонят. Что отошлют в Ахтарск. Плевать. Он схватил покрывало с постели и, набросив на Соколова, скрыл его наготу, перевернул и сгрёб в охапку. Соколов что-то кричал, выл, как зверёк, лапа которого угодила в капкан. И Данька, кажется, снова растерял все слова для того, чтобы его утешить. Он только раскачивался туда-сюда, как раскачиваются с маленькими детьми на руках, как баюкают, чтобы заснули быстрее, даже если режутся зубы. У Дениса, кажется, резалось сердце. Ощущалось, будто острый клинок вышел из его грудины и проткнул насквозь Данькину грудь.