Птицы

Данька не спал всю ночь. Остальные после концерта кое-как сползали в душ и разошлись по спальням, а Скворцов… Скворцов начал печь блины. Руки были заняты, да и мозги — частично. Мука, конечно, была какая-то не слишком хорошая, будто серая, да и тесто пришлось заводить не на молоке, как учила мама, а на воде из-под крана, но Данька приноровился, и блины получались вполне неплохими. В отличие от его настроения. Даньке было страшно. Не за себя, а за Дениса, которого увезли неизвестно куда. Страшно из-за собственного поступка на сцене. Ладно, Денис — клубок ярких, подчас очень импульсивных эмоций и поступков, но он-то сам… взрослый парень, а повёл себя хуже трёхлетнего ребёнка. Расслабился. Сроднился с микрофонами и камерами, и так привык, что лишнее из эфира вырежут, скроют, не покажут… Но в прямом эфире нельзя было не показать, замазать, тем более, когда речь шла о номинанте. Да даже если по телевизору это не увидят люди… в зале были зрители, фанаты, которые следили за каждым шагом кумира, педагоги, Гарифулина и, конечно, Шаталов. Который как нашкодившего кошака схватил за шкирку Соколова и уволок из Данькиных рук так легко и просто, что… Ещё Даньку поражало то, что его не выгнали. Получается, что голосование зрителей всё же что-то значило? Или его — нищего парня из провинции решили просто припугнуть? Но эта мысль меркла перед той, что Дэн сейчас где-то, и что с ним делают неизвестно. От Дениса по поводу семьи он толком рассказов так и не услышал. Всё, что смог сложить Данька из его слов, что отец непомерно издевался над сыном, избивал так, что не оставлял живого места, а мать ничего не делала и всегда оправдывала мужа. Также Данька уяснил, что семья Сокола богата просто до неприличия. То есть Денис не швырялся деньгами направо и налево, но даже качество шмоток, которые он взял с собой на проект разительно отличалось от того, что было у других участников. Включая тех, кто был далеко не беден. Денис рассказывал Скворцову о странах, где побывал, а тот даже постеснялся заикнуться, что ездил из родного Ахтарска в два города — Краснодар, когда пытался поступить в институт и на службу, и Москву сейчас вот на «Твою звезду». У Дениса в квартире, которую он снимал, был навороченный компьютер, целые стопки дисков с играми и, казалось, что миллионы CD и MP3. Некоторые повторялись дважды, как заметил Данька. Сам он однажды купил повтор «Меамуров» Лагутенко на кассете, и тут же побежал договариваться о возврате. Итак, подвести итог было просто: у Дениса очень богатая семья, и тиран-отец, который не погнушается убить собственного сына. А у Даньки маленький домик, огород, с которого всё добывается потом и кровью, талант к пению и игре на гитаре, а ещё любовь к Денису… Неравноценно получалось. — Ты чего не спишь? — шепнули совсем рядом за его спиной, он развернулся и увидел заспанную Вику. — Не спится, — тоже шёпотом ответил он. — Не спится ему, блины он печёт, — проворчала Лучевская и тут же стянула один блинчик с тарелки. — Боже, еда богов. Чёрт, как давно я не ела ничего кроме этих чёртовых полуфабрикатов. — Ты в одном предложении разом дважды помянула бога и чёрта, — улыбнулся Скворцов. — Плевать. — Вика села прямо на разделочный стол и снова потянулась к блюду с блинами. — А ты за Соколова переживаешь? Да? — Да. — Данька не видел смысла скрывать. — Понимаю. Я бы тоже переживала, если бы моего… такого друга непонятно куда забрали… и не узнать ни у кого ведь, в чём дело. — Мы просто лучшие друзья… — Ой, да ладно. Ты не думай, что я дура, окей? Или лохушка какая-то, тоже окей? Ваши шуры-амуры издалека видно. Мы с Олеськой так над Нестериной ржём, знал бы ты… А она психует. — Зачем же ржать над ней? — Нет, конечно, можно было бы пожалеть, если бы эта сучка, строя из себя бедную-несчастную, вещи наши не тырила. Да, окей, я поняла, тяжёлое положение в семье. И мне не жалко кофту дать, но Алиска ведёт себя так, будто всей ей обязаны тут, если они богаче. Мой отец, например, потом и кровью бабки заработал, а ей тут типа все должны… Вот ты тоже бедный явно, но что-то я не помню, чтоб ты милостыню просил… — Я на жизнь не жалуюсь и бедным бы себя не назвал. — Данька перевернул блинчик. — Конечно, смотря по каким меркам… — А у нас всё теперь по одним меркам. Московским. Я в Екатеринбурге родилась и выросла, тоже город не маленький, а чувствую себя… нищей. Правду мама моя говорит — другое государство эта столица. А Алиска, между прочим, тут живёт, ей квартиру снимать не надо будет, если что… — Так что насчёт Нестериной? Чего вы злорадствуете? — Знаешь, как она Соколова пыталась соблазнить? Из кожи вон лезла, нам байки травила, что он её с первого дня тут хочет, а они ж даже не целовались. И он с тобой всё время. Выводы сделать не трудно, Дань. — Камеры, — одними губами напомнил Скворцов. — Насрать. Не пустят это в эфир… всё очень контролируется в этом плане. Помнишь, нам говорили, что в прошлом сезоне случайно в эфире секс Жиглова с Клюкивной показали? Так не случайно это было. Перчинка. Клубничка. Рейтинги сразу взлетели… У Скворцова пересохло во рту. Он ведь понятия не имел, что пускали в эфир, по сути. А вдруг… — Вас тоже не показывают, — отрезала Вика ответ его не заданный вопрос. — Ну, то есть показывают, конечно, но всё прилично. Вот только то, что на концерте было… Нет, у нас народ, конечно, не искушённый, все ещё помнят засосы Брежнева, потому может никто ничего такого не подумает, но это было правда опасно. Знаешь, я тебя поздравляла, а ты меня будто не увидел. Ты к нему шёл, и я вдруг подумала, что если бы меж вами даже стена бетонная выросла, ты б её одной ладонью свалил. И я так испугалась, что вы прям там… Вот в прямом эфире. И тогда всему пиздец. — Бери ещё блинчик, — перебил Данька. Вика вздохнула, но взяла, а потом сказала: — Знаешь, ты ведь мне очень нравишься. Но я умею отходить в сторону. А Алиска — нет. И однажды она либо сорвёт куш, либо ей жизнь за это голову снесёт. — Я тебе нравлюсь? — стушевался Данька. — Да. Ты… не подумай ничего, но ты на отца моего похож. Надёжный. Таких парней мало, а на этом проекте даже встретить не думала, но ты… жаль, конечно, что так всё, но я не злопамятная. — Вика стянула с тарелки ещё один блинчик и, жуя его на ходу, направилась прочь из кухни. А у Даньки начали буквально закрываться глаза, но он упорно пёк блины, и к утру их была целая гора. Хватило всем. Девчонки заобнимали его, парни сердечно благодарили. Своё «спасибо» процедил сквозь зубы даже Руслан. Данька кивал, улыбался, играл роль… а внутри всё плакало и кричало. Денис не вернулся и утром.

***

Данька остолбенел, когда вместо извечной Гарифулиной, в гостиной появился Шаталов. Он был небрит, заспан и будто даже слегка пьян, хотя говорил чётко. Если Марина общалась с ними как нудная учительница, монотонно и чуть с издёвкой в восхищении от собственного превосходства, то здесь грань «чуть» стиралась начисто. Голос Валерия сочился ядом. Он проходился по каждому не замечаниями, а будто катком. Резал наживую. «Мирзоян, твоя задница в кадре выглядит как танк». «Глухарёв, ты двигаешься на сцене как инвалид. Хотя нет, те двигаются с большей грацией». «Руж, если ты ещё раз наденешь ту рубашку, я сдам тебя в цирк к Куклачёву, чтоб ты дерьмо за его кошками выгребал». «Ты — грёбаная деревещина, Скворцов. Ты разговариваешь как убогий бомж с остановки». «Кринец, ты не Кринец, а пиздец. Одеваешься как шалава с трассы на выступления. Может, ты проект перепутала? Тебя подвезти до ближайшей сауны?». К концу его тирады все подавленно молчали, а Шаталов вдруг проговорил уже без капли яда. — На меня работают лучшие композиторы и текстовики, и раздавать их хиты таким бездарностям как вы…я бы в жизни не посмел, но… зрители заскучали и того требует проект. Потому со следующей недели номинанты будут получать сольники. Данька облизнул губы, чувствуя, какие они сухие. Ему было плевать на эти сольники, хотелось только узнать где Сокол, он даже открыл рот, чтобы спросить, но не успел. — Ах, да. Номинанты следующей недели Денис Соколов, Алиса Нестерина и Данил Скворцов… Воцарилась такая тишина, что Данька почти ощущал, как её можно тронуть и она прозвучит струной «ми». Ему подписали приговор. Кажется, всхлипнула в этой тишине Алиса, и Шаталов посмотрел на неё. — Идём-ка, потолкую с тобой наедине… Скворцов, как только она вернётся, ты идёшь ко мне, ясно? Мы в студии… Они проводили Шаталова с Нестериной всё той же тишиной. А потом Вика не выдержала. — Это пиздец, Дань. Я тебе сочувствую… — Что ты удивляешься? — вмешался Ольховский. — Педиков никто не жалует… — Заткнись, — прошипела Лучевская. — Это просто нечестно. Это третья его номинация, и вторая подряд. Подряд, блядь! Как это вообще возможно? Дань., — Оставь, Вик. — У Даньки будто слух глушило. — Всё будет как будет.

***

— Где Денис? — Он спросил это, едва ступив на порог, и Шаталов повернулся к нему, не тая брезгливости. — Дома. У мамы с папой отъедается. А тебе что, парень? — Он… он вернётся? — Данька почти захлебнулся этими словами. — Конечно. Вечером. А теперь хватит. Я принёс тебе сольник. — Валерий протянул ему лист. — Демо есть у Анны, там легко поётся. — Спасибо. — Он сказал это автоматически, не чувствуя ничего. Главное он услышал. Не про сольник, а про то, что Денис вернётся. Вечером. Это самое главное. А остальное… уже неважно. Да, его выгонят, но он постарается осесть в столице, и если не возьмут лабухом в пирожковую, то уж грузчиком — по-любому возьмут. — …не пойму — Что? — Данька очнулся. — Ты нормальный парень. И, не подумай, я очень люблю Дениса, крестник всё-таки. Но Павел правильно держит мальчишку в кулаке. С ним… ненормально. Его от алкогольной зависимости лечить приходилось в шестнадцать, и это так… малая часть того, что он натворил. Ты себе зачем судьбу ломаешь? — Я ничего себе не ломаю, Валерий Анатольевич. — Уверен? Ты молодой, горячий, вместо башки член… сам такой был в твои годы. А ты знаешь, что отец Дениса из коек десятка мужиков за патлы вытаскивал? Да он поседел, пока этот стервец давал себя в задницу трахать, прости, господи… Данька онемел. Все слова растерялись как бусины с лопнувшей нитки. Ему не хотелось верить. Не хотелось, но… В голову невольно стукнуло, насколько Денис был опытен в постели. Насколько увлечённо он говорил об алкоголе. Насколько его инфантильность сочеталась с соблазном… Но что-то не складывалось, что-то было не так. Будто отсутствовал какой-то элемент, но Данька никак не мог его нащупать. — Я могу использовать право «вето», — напомнил Шаталов. — Призового места тебе не обещаю, но ты — толковый парень, Данил. Альбом запишем, по стране поедем… Ты беспроблемный. Дружинина на тебя не нарадуется. Так зачем тебе талант ради этого мальчишки в землю закапывать? Он перебесится и женится. Так что ты подумай, надо оно тебе или нет… Очень хорошо подумай. Даньку хватило только на кивок.

***

Вечером Денис и правда вернулся. Живой и на вид совершенно здоровый. А ещё подстриженный и даже улыбающийся. — Тебя номинировали, — предупредила Вика. — Так что лыбу спрячь. — Плевать. Мне отсюда всё равно не уйти. — Что же у тебя, цепи? — спросил Данька, помешивая варево из овощей, гордо именуемое супом. — Кандалы, — хмыкнул Денис. Улыбка искривила его губы, сделала их некрасивыми, ну или должна была сделать… На деле его ничего не портило в глазах Даньки. Разве что… Внутри него билась буря после того, что рассказал Шататлов. Многое, очень многое говорило в пользу этой версии, но вряд ли Денис бы признался, что «ссался в кровать от ужаса». Что он сказал тогда? «Забери у них. У всех забери» Мольба, боль, но не хвастовство тем, что у него было множество любовников. — Пойдём поговорим, Дань, — позвал Денис. Вся его весёлость стёрлась в мгновение. Данька пожал плечами, но пошёл за Соколовым. Они остановили свой выбор на гардеробной и, войдя туда, Денис тут же отвернулся к стене. И начал говорить сразу. — Дай угадаю. Пока меня не было, дядя Валера промыл тебе мозги. Рассказал, как я позорю своего бедного и несчастного папеньку. Как бухал целый год. Как меня толпа мужиков ебала… Я слышал, как отец просил Шаталова с тобой поговорить. — Скажи, что это неправда, — почти взмолился Данька. Ему стало страшно. Захотелось отмотать время на три-четыре минуты назад, и он ни за что бы не согласился тогда поговорить, но всё уже было сделано. — Правда, — жёстко и спокойно проговорил Денис. — Дядя Валера, конечно, многого не знает, но… суть ему моим отцом донесена верно. Внутри Даньки всё похолодело, заледенело почти, а Соколов продолжал остро и безжалостно выплёвывать слова. — Всей правды я тебе рассказать не могу. У меня язык не повернётся её озвучить. Но то, что я тебе говорил — тоже не ложь. Я таскался по психологам, психотерапевтам и психиатрам. Запивал сильнейшие препараты алкоголем как водой. И спал с другими мужчинами. Но сейчас, Дань… Сейчас это не ложь. Я только с тобой. Я полгода не напивался. И… я хочу продолжать быть с тобой. Если ты сейчас меня бросишь, я пойму… Я никогда не был невинным мальчиком, если ты так подумал. И вот она — правда. Бери или оттолкни. Но не бегай от меня как от чумного… Очень просто было послать его. Он ложился под толпу, хотя говорил, что под двух. Бухал, был неуравновешенным и в чём-то ненормальным человеком. Даньке обещали альбом, тур… Он за этим потратил деньги своего отца. За этим приехал в Москву. За этим выгрыз себе зубами место на «Твоей звезде». «Давай … Давай… до крови разорви, потому что я заслужил… я заслужил… я виноват во всём, блядь. Сука… какая сука я…» Для могилы иногда достаточно горстки земли. Данька зарыл все свои возможности, сделав один шаг. Всего лишь обняв сзади за плечи дрожащего как в лихорадке Соколова. Тот задрожал ещё сильнее и тихо расплакался.

***

Всю неделю они были неразлучны, едва позволяло ничтожное количество свободного времени. Конечно, никаких поцелуев на камеру или объятий. Но Шаталову уж точно стало понятно, какой выбор сделал Данька. — И глаза твои — дремучий лес, Ты мой грешный ангел и святой мой бес, — открывал рот под свою фонограмму Данька. Сольник и впрямь достался неплохой, но, конечно, в этот раз никто не подарил ему шестьдесят семь процентов зрительских голосов. Зрители спасли Алису Нестерину. Данька знал, что это ложь. Что львиная доля голосов скорее всего была отдана Денису. Денису, который после того как счастливая Алиска вернулась на заветную скамейку обнял его, прижался и зашептал что-то на ухо. Кажется, он просил прощения. Данька не слышал. Он впитывал эту атмосферу концертного зала. Старался запомнить всё. И Соколова тоже. Его кожу на руках. Запах его волос. — Друзья, истинные друзья, — вещала Анна Чумикова. Её тон Скворцов тоже старался запомнить. Почти все голоса команды перекочевали Денису. Даньке достались две «звёздочки» от Вики и внезапно Ольховского. У того, видимо, сработал принцип «меньшее зло». Когда голосование окончилось, Денис стоял рядом бледный, как смерть. — Я уйду, — шепнул он. — Я сейчас скажу, что ухожу вместо тебя… Данька мотнул головой и шагнул к микрофону. Его речь была готова ещё на прошлой номинации. — Спасибо педагогам и Валерию Анатольевичу, что столькому научили меня. Спасибо всем, кто болел за меня. — Он втянул порцию воздуха и размеренно выдохнул. — А ещё я хотел бы сказать спасибо моему другу — Соколу. Он младше чем я, но он многому меня научил. Спасибо, Дэн! Это был просто повод выстроенный из слов, чтобы обнять его ещё раз. Слёзы Соколова жгли ему шею. — Мы увидимся ещё. Увидимся, — обещал он. А потом ему пришлось отпустить Дениса. Подошли обниматься другие. Заплаканная Вика. Кристина, пребывающая в смятении. Ольховский, на удивление пожавший ему руку. Юрка Водопьянов, хлопнувший его по плечу… Всё это было с Данькой и в то же время проходило мимо. Шоу кончилось. И этот концерт, и шоу Скворцова. За сценой, когда все пошли на стоянку автобуса, его затормозил Воровский. — Тебе не нужно возвращаться в дом. — Но вещи… — попробовал запротестовать Данька. — Уже собраны и доставлены по адресу. Тебя такси ждёт, дурак… Владимир отвернулся. — Можно мне с ним попрощаться, — попросил Данька. — Попрощались уже, — отрезал Воровский.