Птицы

— Ну как ты, устроился? — Сашка, стукнув для приличия, вошла в комнату. — Устроился. — Данька пинком задвинул свой дорожный рюкзак под кровать, примяв ему верх. Ему было всё равно. В голове зияла странная пустота, хотя так вообще не должно было быть. Он должен был стенать, заламывать руки, матом ругаться в конце концов, потому что сам просрал свой шанс… но его это нисколько не волновало. — Кушать хочешь? — Сашка присела рядом на постель. — Там Катька картошки поджарила с сосисками будешь? У нас тут лафа, никакой диеты... — Не хочу. — Данька осматривал своё жилище. Он не помнил, тогда в этой комнате они прятались с Деном, отдыхая, или в другой? Почему-то этот вопрос сейчас очень занимал его. — Родителям позвони, тут лимита на разговоры нет, — поведала Сашка. — Позвоню. — Да нельзя так. — Девятова легонько его толкнула, а потом вздохнула. — Хотя, это, конечно, пиздец. Только слепой не поймёт, что тебя «слили», это было сделано так… неаккуратно. Данька пожал плечами. Он будто видел себя со стороны, руками шарящего в собственной пустоте нутра и ничего не находящего кроме разве что осколков собственного сердца. Ему не дали попрощаться. Не дали ещё раз вне камер обнять тонкую фигуру, утешить не дали. «Попрощались уже», — бросил Воровский и, впрямь, будто раскрошив этой фразой его сердце. Почему стало кристально-ясно, что его даже на последний концерт не позовут. И странно, что сейчас не сказали собирать вещи и уматывать в родные ебеня. — Я посплю, Саш, — выдавил наконец Данька. — Устал очень. — Ладно. — Девятова вздохнула, но, поднявшись с кровати, направилась прочь. — Кстати, твой сольник — вышка. Отвечаю. И глаза твои — дремучий лес, я твой грешный ангел… — Она оборвала строчку, будто в надежде, что Скворцов подпоёт, но он даже рта не открыл, и Сашка вышла из его комнаты. Данька прикрыл глаза. Казалось, что «Твоя звезда» — нечто такое далёкое, будто и не был он там ещё вчера, не опасался каждой камеры, не вешал микрофон каждое утро и не снимал по вечерам. Будто не сбривал Данька даже лёгкий намёк на щетину, толпясь с другими пацанами в тесной ванной, не пытался подобрать шмотки из своего маленького гардероба, чтобы выглядели новее и красивее. И как будто он никогда Дениса не… да ничего не. В детстве Данька как-то стянул у мамы типичный любовный роман. На обложке был красивый мужик с голой грудью и в ковбойской шляпе, и Данька украдкой почитывал описания его похождений. Герой был влюблён в какую-то аристократку, и Скворцов невольно краснел, читая описания не только любовных утех, но и чувств парочки. По всему выходило, что девчонка, когда строгий отец выдал её замуж за жестокого графа, помнила вкус губ своего возлюбленного года три, не меньше. Данька не помнил. Ему хотелось хохотать и плакать одновременно. То ли книги врут, то ли он весь неправильный, изломанный, бесчувственный… Данька сцапал гитару, мигом освободил её от кофра. Ударил по струнам раз щёпотью и снова убрал инструмент. Ничего не хотелось. Он выключил свет и, не раздеваясь, снова плюхнулся на кровать. Думал, что сон не придёт, но глаза закрылись сами собой. Ему ничего не снилось.

***

— И ты не подумай! Мы, знаешь, как гордимся, сына?! Да ты у нас певучий как соловушек. Вернёшься, подсобим, в институт поступишь хоть в какой… И работа всегда найдётся, чего ты. Да плюнь на эту Москву, клином свет на ней не сошёлся… — Слышь, Данилка, мать дело говорит, — крякнул в трубку отец. — Что ты в самом деле? Ну, подумаешь, не получилось, что ж теперь… а мы все твои выступления на кассету в видике записали, только ленивый о тебе не спрашивал. Да ты у нас тут как Киркоров, понял? — Твоя машина, пап… — Что, машина? Да плевать. Вон моя старушка бегает пока, и ещё лет двадцать будет бегать, к Петровичу недавно заезжал, тот сказал, что она не чета всем этим «мерседесам» или чего там ещё есть… У Даньки по щекам текли слёзы. Он и не подозревал как соскучился по родителям. По их голосам, интонациям, не тем ударениям на словах… — Ты когда вернёшься, Данечка? — снова перехватила трубку мать. — Когда тебя встречать, а? — Пока не вернусь, мам. Тут… ещё один концерт должен быть, ну, где я буду участвовать… — Да ты что?! — Данька почти воочию увидел как мать всплеснула руками. — А когда, Данюшка? — Пока не знаю. Я сообщу, — пообещал Скворцов, кусая губы. — Я… я это… соскучился. Мать навзрыд заплакала, и через мгновение Данька снова услышал голос отца. — Ты что делаешь, а? Мокроту разводите, ишь ты… Всё, Данька, иди, я тут красавицу свою успокаивать буду… Давай, пока… Нют, ну чего ты?.. Данька повесил трубку и вытер слёзы, сам себя ругая. Зачем про концерт наплёл? Кто его туда теперь возьмёт? Или возьмут всё же? Внутри всё металось и рассыпалось, потому, чтобы успокоиться, Скворцов отправился на кухню. Ранним утром там ещё никого не было. Ребята полуночничали и разошлись уже под утро. Потому Данька, будто следуя какой-то давней традиции, принялся снова печь блины. В холодильнике нашлось с полстакана молока, и теперь блинчики вышли больше похожие на те, что пекла мама. Маслица бы ещё сливочного растопить, да помакать, но такую калорийную пищу тут, кажется, никто не держал… Первой на кухню выползла заспанная Катя, которая вцепилась в блины как ребёнок в новогоднюю игрушку. Затем подтянулись Макс, Димка, и Девятова… Даньку вовлекали в разговоры, он даже отвечал что-то и даже, вроде как, впопад, но мысли всё равно блуждали где-то далеко. Не дома, в родном Ахтарске. А возле мальчишки, что взбаламутил его жизнь как смерч воду в море. «Серое море глаз твоих, и не выплыть, не утопить», — сложилось в голове. Ерунда какая-то. Не умел Данька стихи писать.

***

В доме был телевизор, на котором ловило всего два канала. И, конечно, они смотрели «Твою звезду». Это было странно для Даньки — видеть всех ребят в совершенно ином ракурсе. Как звёзд… Картинка получалась красивая, но Данька видел, что она насквозь фальшивая. Вернее, не фальшивая, а склеенная так, чтобы подогревать интерес. Он начал понимать, кого «любят» камерами и показывают постоянно, а кто мелькает лишь на заднем плане с тарелкой утренней склизкой овсянки. Так делалось шоу. Конвеер выпускал любимчиков народа, отбраковывая ненужный материал даже в таких мелочах как один кадр. На удивление часто показывалась Нестерина, которая что-то напевала, танцевала, готовила… Нередко показывали Ольховского и, как ни странно Вику, но всё это было не то. Садясь впервые смотреть дневной эфир, Данька готовился к тому, что всё будет «забито» Соколовым. Ведь как иначе объяснить то, что его выбирали лучшим участником, что больше всего плакатов в зале гласило «Денис, мы тебя любим!», что его имя выкрикивали чаще всего… Ну и следовало ещё вспомнить, ради кого затевался этот сезон шоу. Однако, на удивление, Соколова почти не показывали, а если он и мелькал в кадре, то походил на бледную тень. — Пиздец, — выругалась Сашка. — Почему? — не понял Данька. — Да что… сам не видишь, что с Дэном творится? Походу он там с ума без тебя сходит… Всю неделю Данька пялился в экран. Смотрел все эфиры, включая ночной и повтор… Но ему запомнилась лишь одна сцена, где Денис был действительно показан, а не размазан фоном в чужой сцене. Сценическая речь. Эльза заставила его играть любой этюд по выбору, и он выбрал подвесной мост над пропастью. Денис лежал на полу и, выгибаясь всем телом, дрожал как в лихорадке, умудрялся качаться как от ветра в этом положении. Ольховский острил, что он похож на эпилептика, но Сокол даже не огрызнулся, а, отыграв, молча выслушал замечания Эльзы и ускользнул с занятия. Номинантами стали Володька Руж, Эля Кринец и Вика. Вику Даньке было жаль, но где-то очень глубоко в душе. Основные волнения бурлили на поверхности, но он даже позвонить Денису не мог. Хоть три минуты урвать, чтобы сказать, что они увидятся ещё, что он — Данька, костьми ляжет для этого, что он любит, и никуда эта любовь не делась… Но номер того самого «Дома звёзд» никто не знал.

***

А однажды среди ночи раздался телефонный звонок. Они все сидели на кухне, Данька играл на гитаре то одно, то другое по просьбам ребят и девчонок, но звонок телефона так резко прорезал тишину, что Скворцов прижал ладонью струны. — Странно, — протянул Димка. — Сюда никто никогда не звонит. — Может, родители чьи-то? — протянула Сашка и быстро метнулась, чтобы взять трубку. — Дань! — крикнула она через мгновение. У Скворцова земля из-под ног не ушла, конечно, но точно что-то пошатнулось внутри. Он был уверен, что это не родители. Они в такой час уже спят. Но Данька знал человека, который просто отвык спать в это время… благодаря ему же, ага. — Дань, — прошелестели в трубку. Он почти не узнал этот голос, но всё же узнал. Бесталанный, не попадающий в ноты и, кажется, пьяный. — Дэн, ты? — Спой мне, — требовательно просипела трубка. — Спой мне, пожалуйста, Данила-мастер. — Что? — сглотнул Данька. — Что тебе спеть? — Что хочешь, — кажется, он заплакал. — Или нет, ту, про воду… Кажется, он и правда был безбожно пьян, где достал только в той клетке? Кажется, он был на грани. У Даньки глаза обожгло глаза слезами. Захотелось повесить трубку, чтобы не впитывать тоску Дениса, его боль, его разорванное, кажется, сердце, что ошмётками сочилось из голоса. Из нагретой ухом трубки. Но, конечно, трубку он не повесил. И песня вспомнилась. В ней вроде не было ничего такого, обычная попсовая песня, но когда дело касалось их она звучала со всем по-иному, пробиралась в сердце паучьими лапами, плела сеть: — Я буду всегда с тобой, буду самой водой, Чтобы тебя обнять и утопить в любви На берегу земли и на краю воды, Словно в тебе моё сердце, Нет в небе моей звезды, На глубине воды где-то она под толщею тайны… Он помнил, как поётся дальше, но Денис не дал ему закончить. Он сорвался не в плач — в рёв, в вой, будто его стегали кнутом эти строчки. Будто его распинали наживую, как Христа. В трубке послышались испуганные голоса, какие-то крики, а потом — частые гудки. Данька вернулся в гостиную. На него никто не смотрел. — Спать пора, — почти шепнула Катя, ни к кому не обращаясь. И все расползлись по комнатам, ни слова ему не сказав. Данька остался с гитарой. Он взял инструмент и, бездумно перебирая струны, словно застыл. Просидел так до рассвета. А после на целый день исчез в своей спальне, не показываясь никому на глаза.

***

— Я бы никогда не посмела… — Дружинина вне своего «царства» выглядела какой-то менее грозной и куда более постаревшей. — Никогда бы не посмела просить тебя о таком, но я впервые в жизни не знаю, что мне делать. Если бы так вёл себя ученик моей вокальной школы или тот, кто пришёл записываться в студию он бы пошёл на хуй на счёт три, но тут… Я бессильна. — В чём дело. — Пальцы Даньки дрожали, когда он подавал ей кофе. Анна сделала глоток и, скривившись, отодвинула кружку со сколотым краешком. — Ну, а ты как думаешь, Данил? — Она едва ли не впервые назвала его так, но настолько устало и обречённо его имя никогда и ни в чьих устах не звучало. — Как думаешь, что, блядь, случилось с тобой, со мной, со всем этим миром? Соколов с ним случился. Нагрянул, мать твою, восемнадцать лет назад… — Ему плохо? — Нет. Плохо ему было, когда мы сраные упоительные в России вечера записывали. Сейчас у меня ощущение, что он почти сдох. Раньше когда я орала на него, он нюни распускал как пятилетка, а сейчас — тупо в стену смотрит. Чёрт, какой лохушкой я была, когда послушала Валеру... — Меня больше нет на проекте. Я ничем не могу помочь вам… и ему не могу. — Сердце заходилось. Скворцов не злобствовал, а говорил горькую правду. Глотал её, как здоровенные таблетки «Бисептола» в детстве, и чувствовал мерзкий привкус во рту. — Тебя нет, но… запишем две песни? Умоляю тебя. Хочешь, на колени встану? — Какие две песни? — Даньку словно по голове стукнули. — Которые Денису достались. Там фигня. «Электричка» с Апиной и с Польной «Всё решено». Для тебя — раз плюнуть. Ну, а если ты мне две строчки из «Видели ночь» запишешь, и из «Танцев» Губина я тебе любой магарыч выставлю… — Не проблема. — Данька почесал нос. — Запишу всё, что скажете, но вы можете сделать так, чтобы я с ним увиделся? — С ума сошёл? Как? — Дружинина поднялась. — Нет, Скворцов, каким образом ты себе это… — То есть вы себе представляете, что другой человек будет записывать за вашего участника песню, но с этим самым участником… — Громче ори! — зло выкрикнула Дружинина. — Мы, кажется, договаривались, что ты не болтаешь об этом! — Я и не болтаю. Вы и так в курсе. — Матереешь ты, — заметила Анна. — Приехал волчонок, а сейчас — молодой самец, который глотку порвёт за… этого вымеска. — Не называйте его так, — оборвал Данька. — Встречу вам больше чем на полчаса устроить не смогу, — предупредила Дружинина. — По рукам. Только записывать будем где? — В студию поедем при моей школе вокала. Сама тебя запишу. — Сейчас? — Нет, блин, завтра. Всё свести ещё надо будет. Собирайся! — Когда я с Дэном увижусь? — Данька медлил. Хотелось гарантий. Хоть каких-то. Хоть словесных. — В воскресенье. — Дружинина залпом выпила остывший кофе и поморщилась. — Дрянь какая… как вы это в себя вливаете?

***

Данька смотрел и не узнавал Дениса. Дружинина оказалась права. Исполняя «Вечера», Сокол был болезненный, но живой. Сейчас он, кажется, вообще не понимал, что делал на сцене. Он, кажется, вообще не догадывался, что надо хотя бы губы размыкать иногда. Его прикрывали как могли. Все прикрывали, но это не помогало. Халтурой веяло из всех щелей, а голос звучавший на сцене совершенно не вязался с этим парнем, который едва таскал ноги. Свой тембр Данька не узнавал, всё-таки Дружинина была профессионалом своего дела. И ему плевать было на это, честно говоря. Он повторял в голове как мантру, что скоро увидит Дениса, что обнимет и заставит дальше дышать, жить, петь, играть в этом чёртовом шоу… Он не вслушивался в болтовню и смешки остальных, отвечал односложно, прерывисто и почти не попадая в те вопросы, что ему задавали. Проект покинула Эля. — У нас пополнение, — зевнула Сашка, выключая телевизор. — Скоро сюда уже большая часть перекочует.