Птицы

Дружинина сдержала слово. В субботу она позвонила в их убежище, и сказала, что в воскресенье Даньку без двадцати шесть утра будет ждать машина, а если он не соизволит поднять свою филейную часть, то она уедет через пять минут. Скворцов наматывал круги под дождём с пяти утра возле деревянной калитки. Их дом отдыха, честно говоря, больше напоминал чью-то немного заброшенную дачу, которую окружили деревья и кустарники. И их некому было вырубить. Старенькие «жигули» появились из глубин серого туманного утра, как в страшной сказке. Данька моргнул, и увидел их внезапно. Машина остановилась перед ним, и Скворцов, встряхнув головой как промокшая птица, скользнул в салон. Там одуряющее пахло бальзамом «Звёздочка», каким-то парфюмом, бензином и кожей. В смысле кожей той куртки, в которую был одет водитель — седовласый, но крепкий на вид мужчина. — Не обманула Аня. — Мужчина протянул руку. — Сказала, что ты тут ночевать будешь, так, видимо, и вышло, а? Что, не терпится кралю свою увидеть, а Данька? Я — Семён, приятно познакомиться. Данька увидел в зеркальце, как мгновенно его щёки залила бледность. — Какую кралю? — запинаясь немного, спросил он. — Так ты лучше меня знаешь, к кому тебя Аня на свидание везёт. — Мужчина подмигнул, а потом плавно тронулся с места. — Выдумали тоже, проект, камеры, а двум голубкам и помиловаться негде… Данька сконфуженно молчал, но Семён, напевая «Реку» (причём не фальшивя ни в одной ноте), уверенно вёл машину, и его расспросами больше не донимал. Скворцов даже заслушался. Он помнил, как на «Звезде» эту песню пел Ольховский, но Руслан будто слишком старался, выпевая технически. А у мужчины получалось не петь, а словно рассказывать из самой глубины души… — За туманом огонёк, как же он еще далёк, Ты мне, ветер, помоги, милой весточку шепни, Знаю, ждёт меня моя краса, Проглядела в ночь глаза… Сердце Даньки быстрее забилось, он вдруг так ясно представил серые болезненные глаза Дениса, что самому стало больно. Если он так выглядел под прицелом камер, будучи нагримированным, то как он сейчас выглядел без следа тонального крема, Скворцов и подумать боялся. Странно, прошло чуть больше недели, как Данька покинул шоу, но казалось, что прошёл месяц, если не год. Машина остановилась возле знакомого Даньке трёхэтажного здания — это была студия Дружининой, где он несколько дней назад писал партии для Дениса. Там же, как он понял, располагалась и её вокальная школа. Или вокально-танцевальная. Или фиг знает, какая ещё. — Выходи, — кивнул Семён. — Аня сказала, что у тебя от силы полчаса будет, я тебя тут ждать буду. Но ты скорее… На второй этаж поднимайся. Данька вылетел из машины, рванулся в здание, и нос к носу столкнулся с Дружининой, которая как раз выходила, доставая из кармана пачку сигарет. — Пришёл. — Она то ли улыбнулась, то ли скривила губы. — Ох, нелёгкая это работа из болота тащить Соколова. Он до последнего сюда не хотел, балды кусок, не верил мне. Ты ему напомни, что он мне шесть партий идеальных в студии должен, понял? — Где он? Анна вздохнула: — В каморке, блядь, что за актовым залом. Лестница, которая не прямо, а направо. На второй этаж. Там левый коридор. Вторая дверь без номера. Данька кивал на каждую её отрывистую фразу китайским болванчиком. — И чтоб тихо там, — рыкнула Дружинина. — В зале на сцене дети репетируют, потому без стонов, оров и излишеств. Тому лоху говорить бесполезно, но ты взрослый, понимать должен. Я сама приду и растащу вас. Водой оболью, если надо будет. Иди уже с глаз моих, Скворцов! Даньке казалось, что ступеньки под его ногами бесконечны, хотя их было меньше двадцати. Левый коридор, и единственная дверь без номера. Он рванул её на себя, в нос ударил запах хлорки, а в глаза полумрак. Чужие-родные руки вихрем обвили его, дрожащее тело, казалось, билось в агонии, отдавая душу то ли богу, то ли чёрту, то ли самому Даньке. И сердце наконец перестало трепыхаться, успокоилось. У него, так точно. Ему надо было разлепить губы, сказать что-то, а Данька не мог. Слёзы щипали глаза, скатывались на губы. Денис тоже молчал, только дрожь его наконец начала ослабевать. В каморке было темно, откуда-то слышалась фонограмма «Whenewer» Шакиры, чьи-то голоса, детский смех… Видимо, Дружинина не лгала, и буквально за стенкой готовилось какое-то детское выступление. Так близко, и в то же время так далеко от их мира. — Да-а-ань, — навзрыд всхлипнул Денис. — Ты меня ненавидишь? — Чего? — Скворцов даже не понял. — Ну, из-за проекта этого… что тебя выгнали? Ненавидишь? — Нет. — Данька не лгал. Если и сидела где-то в сердце маленькая заноза, то он выдернул её ещё в тот момент, когда видел Соколова, еле таскающего ноги на сцене. — Я тебя люблю, Дэн… Само собой это вылетело из его рта. Ни на эмоциях, ни на боли, ни на страсти. Так просто и буднично. Словно так уже тысячу лет было. И ещё будет. — Ещё скажи, — жадно шепнул Соколов. — Люблю. — Данька коснулся губами его светлых волос, которые, судя по тому, что он чувствовал, пребывали в полном хаосе. — Люблю. Люблю. — Я не могу без тебя, — щенком проскулил Денис. — Это как долбанный летний лагерь, где заставляют всякой хернёй заниматься. Я не люблю петь. Танцевать, конечно, норм, но я б лучше задачки порешал. У меня, кажется, мозг уже застоялся. И тебя нет… нигде тебя нет, — судорожно всхлипнул он. — Ну потерпи, — ласково шепнул Денис. — Несколько неделек ещё… И концерт в Олимпийском. — А потом что? — истерично произнёс Денис, хлюпая носом. — А потом гастроли… ну, мы же в тур поедем. — Данька сглотнул. Он понятия не имел, возьмут ли его в тот самый тур с одним сольным номером. Но Денису нужно было что-то соврать, иначе он совсем расклеился бы, как книжка брошенная в воду. — А потом? — Потом? А… ну… — Ты же в Ахтарск свой уедешь, да? — Нет, — осторожно произнёс Скворцов. — Я хочу тут… попробовать… может, на эстрадно-джазовый куда-то… Или вдруг меня какой-нибудь продюсер заметит и… — Дядя Валера — дурак. — Денис резко вытер мокрые глаза. — Ты же бриллиант. Сокровище. А из-за меня… — Тш-ш-ш, — зашипел Данька, предчувствуя новую волну плача. Денис ткнулся в его губы почти вслепую. Они целовались жадно, кусались почти, и Данька чувствовал, как убегает время. — Ты нежный, — почти мурчал Денис. — Знаешь, никто таким нежным не был… никогда, блядь. Ни разу. Ревность толкнулась в горло тошнотой. »…А ты знаешь, что отец Дениса из коек десятка мужиков за патлы вытаскивал? Да он поседел, пока этот стервец давал себя в задницу трахать, прости, господи…» Данька мысленно смял эту фразу в кулак и выбросил. В этой истории что-то до сих пор казалось не таким. Неправильным. Искажённым. Легче всего было представить Соколова эдаким ненасытным «лолитом», который вкушал запретное удовольствие с толпой любовников, но… Тогда в первый раз он боялся ведь. Сжимался весь, хоть и храбрился. Будь у него табун мужиков, член влетел бы, что называется, «со свистом», но это было не так. Ни хрена не так. Даньке хотелось вытянуть из Дениса всё. Просто до капли выжать эту историю с отцом-тираном, «ссался месяц в кровать» и с другими его любовниками. Но сейчас было не время и не место. Потому Данька целовал его и целовал. Тискал, гладил, шептал всё, что снова накопилось на глупом влюблённом сердце, чувствуя, как тает Соколов. Как расслабляется. Дружинина распахнула дверь резко. Хлынувший из коридора свет брызнул тысячей солнц, выхватил кружившиеся в воздухе пылинки. — Всё, голубки. — Она тряхнула волосами, ничуть не смутившись того, как они вцепились друг в друга. — Свидание в тюрьме окончено. Гражданин Скворцов, на выход. Они обнялись ещё раз, крепко, но Анна с невозможной, казалось, для её сухопарости силой, оттянула Даньку прочь. — Вы ещё можете… так? Ну, потом? — спросил Данька, когда они практически сбегали вниз по лестнице. Дружинина застыла, а потом, на первом этаже потянула Скворцова в какой-то пустующий класс, затем подтолкнула его в спину. — Вы чего? — не понял он. — Сейчас увидишь. — Дружинина подошла к черной доске, на которой был разлинован нотный стан, взяла мел и нарисовала… — Это что? — не понял Данька. — А что, первый раз такую, с позволения сказать, хуйню видишь? На заборах такое в твоём Мухосранске не рисовали? Или к себе в штаны не заглядывал? — Это — хер, — грубо оборвал Данька. — Но… — Это — мой ответ тебе. Больше бы нарисовала, но доски не хватит. — Анна отряхнула пальцы от мела. — Иди отсюда, шантажист чёртов.

***

Конечно, в Дэне не врубили лампочку на три миллиона ватт, но он явно стал выглядеть лучше. И даже рот открывал почти чётко под фонограмму. Данька ловил каждое его движение на сцене, взгляд, поворот головы. Нет, это был не тот Денис Соколов, который гонялся за ним с подушкой по дому, грозясь то ли убить, то ли поцеловать. Но это больше не было привидение, которое не имело сил грациозно поднять руку. Иногда Даньке по ночам снилась не сама коморка, куда Дружинина их запрятала, а её запах. Чистящие средства, пыль и Денис. Конечно, куда без него? Даньке казалось, что запах Соколова въелся в его собственную кожу. И не оттереть. Не смыть. Не соскрести. Да и не хотелось особо. Он старался вести себя нормально. Общался с ребятами. Утешал Кринец, которая рыдала днями напролёт, практически не вставая с постели. Играл ребятам на гитаре. Часто готовил, шутил, ещё пару раз звонил родителям, но всё это будто было сквозь огромную толщу воды. Данька ждал, когда в это тихое жилище, напоминающее детский лагерь, куда забыли привезти вожатых, ворвутся постановщики, звуковики, хореографы, гримёры. Когда им скажут, что пора готовиться к концерту в Олимпийском, к их звёздному часу, который для кого-то станет последним. Но молчание струилось ледяным ручьём. Им никто не звонил, не говорил прийти чуть ли ни в боевую готовность. Но это бы Данька пережил. Больше ныло сердце от другого. Он ждал Дружинину. Её звонка или прихода. Мысленно умолял Дениса лажать на записи так, чтобы нервы педагога не выдержали. В очередной раз. Но то ли Сокол взялся за ум и не лажал, то ли Дружинина не спала ночами, вытягивая техническими примочками заурядный голос Дениса. А, может, сжала зубы, и не смела больше обращаться к наглому мальчишке, который просил, наверняка, противное и невозможное для её богемной натуры. Данька не знал, и однажды просто перестал ждать звонка. Промелькнуло ещё три недели. В их дом прибыли Владимир Руж, Лёха Тихонов и Олеська Голубева. Стало шумнее. Пришлось расселяться по комнатам уже по двое-трое. Почти как в «Доме звёзд», разве что камер по-прежнему не было, и микрофоны на них никто не цеплял. В шоу продолжали рисовать историю любви Алисы и Дэна, но теперь в неё бы поверил только слепой и глухой. Потому что когда Денис в середине разговора с «любимой» вставал с дивана и уходил, даже не оборачиваясь, это походило на что угодно, но не на любовь, влюблённость или даже голую похоть. Это походило даже не на злость. Лишь на чистое, ничем незамутнённое равнодушие.

***

— Матросы продали винт эскимосам за бочку вина, И судья со священником спорят всю ночь, Выясняя, чья это вина, И судья говорит, что всё дело в законе, А священник, что дело в любви… — смеясь и кривляясь, Данька с Сашкой «пели» в деревянные лопатки, которыми переворачивали яичницы. Данькина была с луком, Сашкина — без ничего. На, казавшейся теперь маленькой, кухне было шумно. Все собирались на завтрак, а большая часть экс-участников «Твоей звезды» уже трапезничала. Даньке показалось, что хлопнула входная дверь, но он, мотнув головой, подсолил яичницу. К ним никто не мог прийти. Был только понедельник, и никого из следующих номинантов ещё не ждали. Однако, уже через секунду стало ясно, что абсолютный слух Скворцова не обманул. Первая замолчала Сашка. Потом стих гвалт остальных. Данька повернулся от плиты и моргнул, не веря себе. Перед ними стоял Валерий Анатольевич Шаталов. Главный на этом сезоне «Твоей звезды». Он казался очень уставшим и вымотанным, под глазами залегли тёмные синяки. Данька даже на расстоянии ощутил, что от него пахнет водкой, которая ещё не успела «перегореть» в организме. Что ж он, как Чацкий наоборот, с бала на корабль? На «Титаник»? — Пожрать дашь? — кивнул он Сашке, и та, словно очнувшись, без колебаний поставила перед ним тарелку с собственным, только что снятым со сковородки завтраком. Остальные тут же вылетели из-за стола, как пробки из бутылок с шампанским, которые встряхнули как следует. Шаталов ел молча, но жадно. Сейчас он меньше всего походил на делового продюсера и важного человека. Он напоминал Даньке простого деревенского мужика, пришедшего с работы, откуда-нибудь с завода и требующего ужин. Хотя, в этом случае, конечно, завтрак. Доев, Шаталов пальцами отёр рот. А потом в упор взглянул на Скворцова. — Ну, что, Данил… Пойдём, поговорим.

***

— Ты думал, я не пойму? — Шаталов присел на кровать напротив Данькиной, не заботясь о том, что приземлил свой зад в чёрных джинсах сразу на белую простынь. На той кровати спал Тихонов и опрометчиво не заправил её с утра. — Что не поймёте? — тупо спросил Данька. — Ты, блядь, думал, я голос своего крестника наизусть не знаю? Он поёт посредственно, а тут… хоть и автотюна три ведра, но я же слышу, чей это голос. Этот голос мне «Агату Кристи» пел на кастинге. — Денис не мог… — Не мог, — передразнил Шаталов, разведя руки в стороны. — Всё он мог, хоть как-то смог бы, если бы постарался. — Я сам предложил Анне, — опомнился Данька. — Да? А когда она сюда приезжала, тоже ты сам попросил? Ой, давайте-ка я за Дениса Соколова спою, а? Скворцов подавленно молчал. Крыть было нечем. — Я хотел создать побочный дуэт на этой «Звезде», — медленно проговорил Шаталов, словно раскалённым гвоздём вбивая в голову Данька каждое слово. — Его проект должен был быть главным и сольным. Я начал писать и покупать ему песни, а теперь можно выбросить их в мусор, потому что концепция не ложится ни черта… Данька пожал плечами, явно не понимая, причём тут он. Или от того, что пару раз Соколу подсунули его фонограмму, песни Шаталова испортились? Прокисли, как борщ, если забыть его на сорокаградуной жаре? — Он один проект не тянет. Павел меня умолял, любые деньги готов был дать, а ты все карты спутал… ты… — Мне уезжать? — осмелел Данька. Ему надоело выслушивать голые обвинения непонятно в чём. — Он хорошо смотрится только с тобой, — припечатал с размаху Валерий. — Я не знаю, как так вышло, блядь, вы же из разных миров, но когда вижу тебя на сцене отдельно, да, вижу талантливого парня, который при должной сноровке мог бы вытянуть даже сольный проект. Когда я вижу его отдельно, то передо мной очень посредственный артист, которого нужно будет за уши вытягивать имиджем, но когда вы вдвоём… Это буря. Шторм. Ты-то должен знать, что такое шторм, Скворцов. Я не хотел создавать второй «Smash!!», это уже не модно в зубах завязло… Ну, я так думал. Вот только если фанатский форум проекта открыть, там сплошь про вас. Я на тебя вообще не ставил, Данил. В качестве жеста доброй воли думал разве что Ладееву подкинуть, но… мы предполагаем, а судьба располагает. Я уважаю Павла, но я не святой. Был бы святым, не выжил бы в девяностые. И когда я вижу золото, я его беру. — Я не понимаю… Шаталов схватил его за грудки, встряхнул. Данька поморщился от хватки и запаха водки. И его тут же отшвырнули обратно. — Я дам тебе договор. Ты прочитаешь его от корки до корки, а завтра я снова заеду. Если тебя что-то не устроит, ты должен будешь мне сказать. И если устроит всё — тоже. Потому что, если всё выгорит, ты завтра же поедешь на репетицию и переберёшься обратно. — Обратно? — Да. Я верну тебя на проект. — Шаталов поднялся и достал из широкого кармана пальто вчетверо сложенные листы А4 и сунул Скворцову. Данька взял их несмело. — Не помню, чтобы кого-то из участников когда-то возвращали на шоу. — Он моргнул и попытался расправить туго сложенные бумаги. — Участника никогда не возвращали, — подтвердил Шаталов. — А вот участника новой группы… кто помешает мне вернуть?