Птицы

Это было каким-то бредом. По крайней мере, казалось им очень отчётливо. Данька мало документов подписывал в жизни, а договоров — и того меньше. Но тут… околесица, с одной стороны, в которую не поверишь, что так вообще бывает. А с другой стороны, это кандалы. Окей, он был готов к тому, что ему нельзя пить, курить и набирать вес больше определённого. Данька был готов к тому, что без продюсера он ничего не подписывает, не даёт никаких интервью, не соглашается на какие бы то ни было проекты… Но то, что там было чётко прописано, что кроме оговоренных продюсером случаев Скворцов держится от Дениса на расстоянии пяти метров, что на сцене всегда стоит слева, что должен ходить в парикмахерскую раз в две недели к оговоренному продюсером стилисту, забыть о кофе, чае и кока-коле… От этих мелочей кружилась голова. Неустойки пришлось бы выплачивать буквально за любое лишнее телодвижение. К тому же сам контракт был составлен путано. После пункта о чае и кофе шёл пункт о цветовой гамме в одежде, а через две страницы говорилось о той еде, которая под запретом для будущей звезды. Мама говорила о таком: «В огороде бузина, а в Киеве дядька», имея в виду, что всё это было вроде об одном и том же, но о разных крайностях. В какой-то момент Данька задумался, а надо ли вообще ему это. Будь единственной платой пятнадцать процентов прибыли, он бы без раздумий отказался. Он хотел стать известным музыкантом, но тут будто становился марионеткой Шаталова. Куклой в театре Карабаса-Барабаса. Вот только к пятнадцати процентам прибыли полагался ещё бонус. Мелкий и сероглазый. Без которого Данька уже как-то плохо представлял свою жизнь. Их проект назывался «Птицы», и Скворцов невольно улыбнулся, вспомнив, как их называли попугайчиками-неразлучниками. А ещё очень отчётливо представилось лицо Нестериной. Перекошенное и злое… значит, он всё-таки ревновал. Контракт заключался на год, и Данька подумал, что за год он сможет более-менее встать на ноги, подкопить денег, а дальше они с Дэном что-то придумают. Обязательно. А уж годик можно постоять на сцене истуканом в пяти метрах от Соколова. Шаталов приказал строго-настрого молчать о контракте, и Данька молчал, лишь когда ребята спросили его, чего от него хотел их царь и бог, Скворцов сказал, что ему сделали выговор за неподобающее поведение на проекте. И не то, что бы он солгал.

***

Валерий выглядел раздражённым. Он приехал таким к Даньке, с недовольной миной выслушал его ответ, а потом велел собираться. Совсем собираться. — Меня ночью на репетицию повезут? — изумился Данька. Часы показывали около пяти вечера. — Ты не должен спрашивать, куда я тебя везу! — рявкнул Валерий. — Либо ты едешь, либо я возьму на твоё место любого смазливого пацанчика, а ты можешь валить в свой Верхний Жопень, понял? Он сейчас отчего-то напоминал Даньке офицеров в армии. Тех самых, контрактников, которые просиживали штаны и жить не давали «духам» и даже завтрашним дембелям. Наглые, беспардонные, абсолютно не умеющие в диалог и спокойную речь… Скворцов собрался за пятнадцать минут. Виновато махнул ребятам, которые, наверное, всё поняли. И, наверное, даже осудили. Но здесь изначально был каждый за себя, просто они все как-то немножко забыли об этом. То, что Валерий везёт его не к «Дому звёзд» стало ясно примерно через полчаса. Они ехали в какую-то глушь, в Подмосковье, разве что к «каменным джунглям». Удивительно, но Данька вдруг увидел старые дома, хрущёвки, которые и по их Ахтарску были раскиданы то тут, то там. Он видел дворы, где ребятня, несмотря на моросящий ливень и сумрачную темноту, гоняла в футбол, кричала и материлась. Какая-то тётка за ухо тащила домой мальчишку, который явно забежал за пределы области, в которой ему можно было гулять. Несколько девчонок звали некую Ангелину, стоя под её балконом. Данька мало видел Москву, не успел рассмотреть, но сейчас кристально чисто понял, что та самая «златоглавая» это как крошечный остров. Туда ведут туристов, показывают красоты, но за пределы лучше не выходить. За некую мифическую околицу. Что уж, если даже Денис снимал квартиру в таком доме, который не был престижным или богатым? Они остановились возле десятиэтажки. К тому времени совсем стемнело, и когда они вышли из машины, Скворцова вдруг стукнуло по голове несоответствие. Шаталов был одет в какие-то спортивки и обычную дутую куртку, смотрелся в ней как медведь. А ещё они приехали на старой «девятке», явно «побитой» жизнью или другим, более тяжёлым собратом. Шаталов кивнул на боковой, самый последний подъезд и уверенно зашагал вперёд. Набрав код сто семьдесят восемь, он вошёл внутрь и подождал, когда за ним проскользнёт Данька. Скворцов осматривал всё с любопытством. Он уже понимал, что в таком жилище не может располагаться студия звукозаписи или танцев. Там не может быть концертного зала или спортивной зоны. Там будет только квартира. Как у его друга Ваньки. Однушка или двушка. Трёха — максимум. Они поднялись на восьмой этаж в загаженном и обоссаном лифте, на стенке которого соседствовали несколько надписей «Eminem cool!!!», «Динамо — чемпион!», «Витя — лох» и «Хуй». Шаталов, выйдя на площадку, отомкнул ключом сначала дверь в общий коридор, а затем в квартиру. Там было темно, и Данька невольно прижмурился, когда движением ладони Валерий залил всю прихожку ярким светом. — Где мы? — У меня дома, — спокойно ответил Шаталов а на вытаращенные Данькины глаза пояснил. — Это квартира моей бабушки. Валерий разулся. Данька последовал его примеру. — Конечно, я тут не живу. Сдать бы её, но сдавать жалко. Загадят ведь… проходи, чего встал? — Куда? — не понял Скворцов. — В зал, — махнул рукой вправо Валерий Анатольевич. — Там твой сипящий красавец дрыхнет. Спящий, конечно, тоже, но больше сипящий. Он… Данька не дослушал, он в два шага преодолел отрезок прихожей до другой комнаты и увидел слева диван, на котором, лёжа на животе, дрых Денис. Хотелось позвать его, дотронуться, но при этом… Данька почему-то не мог пошевелиться. Соколов запутался в сбитом одеяле как кот. Почти клубком свернулся. — Что с ним? — Похмелье с ним… сука, узнаю, кто из персонала ему бухло таскает, на улицу выброшу с волчьим билетом… — Зачем вы меня сюда привезли? — не выдержал Данька. Он никак не мог оторвать взгляд от спящего Соколова. Хотелось согреть, обнять, укрыть… — А чтоб ты еще раз хорошенько посмотрел и решил, нужно тебе такое счастье или нет. — Валерий властно сгрёб его за плечо и повёл на кухню. Там была тусклая лампочка, и Шаталов поставил чайник на газовую плиту, чиркнул спичкой… — Нужно, — ответил Скворцов. — Он мне нужен. — Сам сказал… я тебе выбор давал. — Валерий дунул на головку спички, мигом обнажив её черноту. — Тогда ты должен знать. У Дениса проблемы с алкоголем. Порой его накрывает бессонница. И тебе придётся быть нянькой. Это тебе не обжималки в душе. — А еще у него энурез… был, — осторожно сказал Данька. — Ты и об этом знаешь? — Шаталов достал из кухонного шкафчика пару кружек и банку растворимого кофе. — А чем он ещё поделился с тобой? — Он тогда сказал, что вы были правы. Что у него правда были мужчины, и… — Прав… — Валерий задумчиво потёр затылок. — Да, наверное, я был прав. Вот только есть одно «но», Данил. Я знаю не полную версию событий. Толпа мужиков, бухло, вещества… всё это началось после его нервного срыва. С ним что-то случилось, но он упорно не хочет говорить что. — В этом замешан его отец! — твёрдо сказал Данька. — Я уверен… — Ещё бы месяц назад я бы сказал, что ты врёшь… что Паша святой, который обожает сына. Но сейчас я склонен думать, что ты прав. Что-то случилось в день его шестнадцатилетия… Мы приехали поздравлять на выходные, а он даже не спустился. Он в комнате заперся, не открывал… Павел сказал, чтоб мы оставили, что пацан приборзел в силу возраста... И я поверил. Понимаешь, я привык верить ему, без этого в любом бизнесе, даже в шоу-бизнесе никуда, но… я дурак слепой. Когда я в последний раз отвозил его домой, Павел на моих глазах его ударил, и, клянусь, если бы я не велел ему оставить Дениса, он бы его покалечил. — Он его избивал, вы знаете? С самого детства… — Данька захлёбывался в этих словах как в море. — Я знаю, что раньше он мог поднять руку… — Не поднять, — процедил Данька. Ему некогда было удивляться собственной наглости от того, что перебил их уже по сути продюсера. — Он его калечил буквально. — Ты такими словами не бросайся. Калечить, это когда в больницу со сломанными рёбрами попадают. А тут такого не было ни разу. И то, что я сказал, это фигня на постном масле. Забудь! Они помолчали. Закипел чайник, из носика пошёл пар, и Валерий повернул «флажок» на плите, выключая газ, разлил кипяток по кружкам, куда насыпал кофе, одну поставил перед Данькой. — Мне же кофе нельзя, — заметил Данька. — Хорош, птенец! — коротко хохотнул Валерий. — Хоть кто-то контракт не жопой читает… Пей, разрешаю. Считай, что это случай оговоренный продюсером. Данька отхлебнул тёмную горячую жидкость и почувствовал, что ему тепло. Куда только ушла вся надменность Шаталова, его уничтожающий язвительный тон? — Ты, наверное, не поверишь, но я против геев ничего не имею, — произнёс продюсер. — Я в девяностые своими глазами видел как такие люди бояться перестали наконец. И не так мало их оказалось даже в нашей тусовке. Но тут — Москва. А Россия — это не Москва. Там с ухмылкой посмотрят на кривляния Шуры или на Моисеева, но вот такие чувства как у вас никто не простит. Никакого эпатажа, просто любовь, как у Варум с Агутиным, прости, господи. Без огонька. Потому прячь это поглубже, чтоб не растоптали… И его чувство тоже спрячь, уговори, что нельзя так открыто, что же он дурак-то такой… — Я его уберегу, — пообещал Данька. — Постарайся уж, я ведь люблю этого пацана. Прикинь, когда Ирка мне это чудо трёхдневное при выписке из роддома на руки положила, я прослезился. Пашка удержался, а я не смог. Глазища такие… Да что глазища, описал меня всего, пока Павел домой гнал. Тогда ведь памперсы тяжело достать было, в пелёнки замотали. Рос потрясающим парнем, смышлёным, математику как орешки щёлкал в школе… А потом всё. Погас. А тут ты появился — голытьба наипоследнейшая, и я вдруг увидел прошлого Дениску. Светлого, улыбчивого, чистого… Ладно, поехал я. — Куда? — не понял Данька. Шаталов, вылив остатки кофе в раковину, сполоснул кружку. А потом взглянул вроде и на Скворцова, а вроде и сквозь него. — Завтра вечером заберу вас обоих отсюда. Снимем твоё возвращение в дом. А потом репетиции, так что готовься жопу на немецкий крест рвать, у вас своя песня будет, ты, наверное, уже забыл, какой стороной микрофон ко рту подносить. — Хорошо, — кивнул Данька. — Пять метров, помни… А сейчас-то никто не видит. Иди уже, обними пьянчужного этого… Я вас на ключ закрою.

***

Это было так странно — лежать рядом, но не касаться даже, боясь разбудить. Валерий не соврал. От Дэна несло алкоголем за версту, но Данька лежал совсем близко, не отодвигаясь, рассматривал любимое лицо, стараясь поймать эти черты в темноте, запрятать их куда-то себе в душу, чтобы сохранить. Сердце почему-то сжималось и кололо от такой близости. Данька ещё раз подчеркнул для себя — влюбился безвозвратно. Утонул, и «тяжёл камень ко дну тянет, шёлкова трава ноги спутала, жёлты пески на грудь легли». И выплывать не хочется. Он так задумался, что даже вздрогнул, когда услышал хриплый шёпот: — Снишься? — Нет. — Данька чмокнул его в нос. — Врёшь… снишься, — обречённо вздохнул Денис. — Не вру. — Обними тогда, — сонно потребовал Соколов. Конечно, Данька обнял, и Денис прижался. На минуту. А потом, мигом выпутавшись из рук Скворцова рванул в сторону сортира. … Его рвало час, если не больше. Данька таскал ему воду, заставляя пить, чтобы вышло всё. Кажется, вышло вместе с желудком. Измученного Соколова Данька раздел и запихал в ванную под душ и тёплую воду, помог вымыться как маленькому. Денис совсем протрезвел и, нацепив Данькины шмотки, которые болтались на нём как на вешалке, вдруг попросил горячего чая. И поесть. Даньке пришлось похозяйничать, но он соорудил яичницу с помидорами, сделал чай. Было три часа ночи, а они сидели на маленькой кухне, уплетали болтунью прямо со сковородки, и Денис смеялся, говорил, что он никогда так не делал, и мать бы за такое по рукам надавала, моветон ведь. — Мы группой теперь будем, знаешь? — спросил Данька, когда уже мыл посуду. — Я думал, дядя Валера пошутил, или что он мне в партнёры не тебя даст, а кого угодно. — Он тебя любит очень, знаешь? — Знаю. Только он, наверное, и любит. А ещё тётя Диана. Ну, бывшая его жена. — Развелись? — Нет. Онкология… По-женски там что-то. Врачи у нас коновалы ведь, одно попейте, другое попейте, да и она терпела. Дотерпела. В общем, когда всё обнаружили, там уже ничем помочь нельзя было. Данька невольно подумал о своей маме. И снова в сердце заело что-то, страх появился. Он останется тут, а они там — как? Ведь не скажут же никогда, если заболеют или случится что-то. — Я их тоже очень люблю. И её до сих пор, — признался Денис. — Дядя Валера женился потом на Насте Ключниковой. Фотомодель. Неплохая девчонка вроде, но очевидно, что дядя ей не упал, она за деньги его вышла… — А он зачем женился? — Как же? Имидж. Статус. Но они, по-моему, даже в спальнях разных спят. — Пойдём и мы спать, — перевёл тему Данька. — Просто спать? — улыбнулся Сокол. — Угу. Ты как труп ходячий выглядишь, в курсе? — У меня бессонница началась. Так бывает. Пройдёт, — отмахнулся Денис. И вдруг спросил совсем по-детски, наивно так: — А ты колыбельную мне споёшь? — Опять про воду? — засмеялся Скворцов. — Нет. Не хочу. Можно из рока что-нибудь… что знаешь. — Да я много знаю, — стушевался Данька. Сходил за гитарой и в зале, достав её из кофра, подёргал струны, проверяя, не расстроен ли инструмент. Денис к тому времени уже устроился на диване и взирал на Даньку и правда как ребёнок, который ждёт «Спокойной ночи, малыши». — «Зверей» знаешь? — Группу? Да, — кивнул Денис. — Нет. Песню «Сплина». — Не помню, — нахмурился Скворцов. — Я Васильева не очень… — Тебе понравится, — пообещал Данька, ставя пальцы на лады. И запел: — Ни окна, ни пролета, ни двери — Только чёрная мёртвая ночь, В ней, забыв о грядущем, спят усталые звери, Отовсюду ушедшие прочь… Денис замер. Даньке показалось, что даже носом повёл, как любопытный лисёнок. И прикрыл глаза, явно вслушиваясь, растворяясь… Скворцов продолжал петь: — Им не хочется знать, где их корни, Их надежда вдали от беды, Их свобода — всё время уходить от погони, На бегу заметая следы… Даньке показалось, что Денис уснул, он думал уже оборвать пение, но что-то заставило его допеть. Может, любимые строки в конце? — А любовь — это клетка, я опять загнан в угол, Как беспомощный раненый зверь, И ни окна, ни пролёта, ни двери… — Моя любовь — клетка для тебя? — услышал он тихий голос. Денис так и не открыл глаза. Боялся, что ли? Данька отложил инструмент и губами коснулся нахмуренного лба. — Если клетка, то я бы заперся в ней с тобой навек. И никого бы никогда в неё не пустил.