Птицы

Почему-то Данька думал, что когда они отправятся южнее, станет легче, но ошибся. Если в Сургутах-Норильсках-Екатеринбургах зима свирепствовала в отведённые ей месяца, то в средней полосе и ближе к югу начинала показывать свою силу как раз в феврале–марте. Или это им так повезло? Географией Данька в школе не увлекался, а зря. Сыпал снег, налетали ледяные ветра, половина участников простудилась, вторая половина готова была свалиться с простудой следом… но никто ничего не отменял. Девчонки и парни закидывались обезболивающими, жаропонижающими и антибиотиками. Заливали в нос литры горького противного «Нафтизина» и выползали на сцену очередного ДК практически каждый вечер. Те были так же бедны, как и прежние. В одном из них не хватило розеток для аппаратуры. Денис хлюпал носом. У Даньки сел голос, и он внутренне истерически хохотал, помня, как в музыкалке его предупреждали, что хуже севшего голоса у артиста нет ничего. В главном шоу страны это не имело значения. Всё, что от него требовалось — выйти на сцену, вовремя открывать и закрывать рот и хоть как-то в такт двигаться. Данька как-то справлялся. Денис хуже, но тоже старался. Это было странно, но после той ночи откровений Денис будто сбросил с себя какую-то часть груза. Он чаще улыбался, начал есть даже жареные пирожки и сосиски с пюре, а один раз даже стянул у Вики кусочек «Сникерса» с тарелки. Правда, потом выплюнул и сказал, что сладкое всё так же его не впечатляет. А затем, хохоча, бегал по всей столовке и уворачивался от Лучевской, которая хотела треснуть его за испорченный зря шоколадный батончик. Однако, всерьёз злиться Вике на Соколова долго не удалось. Она в итоге сама расхохоталась, а Денис купил ей в буфете ещё «Твикс». Он и правда напоминал Даньке ребёнка, которого сначала не вовремя выдернули из садика и отдали в школу, потом забрали из школы, не дав доучиться, и бросили во взрослую жизнь. А она ему не шла — висела мешком как с чужого плеча не просто взрослого человека, а великана. Вот только свой день рождения он ненавидел и праздновать его напрочь отказался. И пригрозил Скворцову, что если тот вздумает что-то ему дарить, то он очень и очень обидится. Вообще во всей их поехавшей на гастроли команде по Данькиным наблюдениям откровенно Дениса не выносили два человека — конечно, Ольховский, и «любовь всей жизни» Нестерина. В программе были их совместные номера, к счастью, без того отвратительного кавера на Агилеру. Но позора всё равно хватало. Казалось, дай этой парочке самую романтичную, сексуальную песню, самую любовную балладу, они её испортят. Ни Денис, ни Алиска даже не пытались уже ничего изображать на сцене. Да и что можно было увидеть зрителям под ослепляющим светом прожекторов? Иногда Данька думал, что если залить всю сцену светом, то никому можно вообще туда не выходить. Просто нужно включить фонограмму, и поклонники всё сами споют, спляшут и будут также тянуть руки к сцене, не подозревая, что она пустая. На юге фанатки были громче и опаснее. Будто тут было больше солнца, и оно их подогревало. Толпы встречали не только на вокзалах и у концертных залов, но и сутками могли дежурить возле гостиницы, ночь напролёт выкрикивать имена участников шоу или свои желания. Однако, скорее к счастью, чем к сожалению, тут больше поклонниц было у победителя — Руслана. Вот его готовы были разорвать на ниточки, а Дениса и Даньку всего лишь на тряпочки. И Данька бы с облегчением выдохнул, не приведи этот фактор к драке — отвратительной и гадкой драке. Вечер проходил уже привычно и рутинно. Данька вышел из душа, завёрнутый в казённый халат. Мама бы от брезгливости поморщилась и всплакнула — дитю приходится носить какие-то обноски. Но Скворцов только радовался, вдыхая запах свежего стирального порошка. «Чистота — чисто «Тайд», блин. Он замечтался, думая, что когда они всё же с Денисом уедут в отпуск, то в бане он напарит его так, что вениками выхлещет всю боль, всё плохое. А потом поцелует распаренную малиновую кожу. Никакого секса в бане им, конечно, не видать — Данька уже кое-что понимал с технической стороны вопроса, от чего-то даже до сих пор краснел. Но зато смотрел на вещи реально. Впрочем, нацеловаться в этой бане можно до опухших губ. А потом — за стол. Прятать глаза от родителей, усмехаться украдкой, толкать друг друга ногами под столом. А мама, конечно, налепит пельменей, придёт Ванька с Никой, зайдут соседи. Мать откроет закатку, сделает Данькины любимые «помидоры по-итальянски», напечёт пирожков, она ж, блин, неугомонная. Отец выставит на стол лучшую наливку… Скворцов не заметил как от поцелуев с Денисом вернулся мыслями просто домой. Ему хотелось туда так, что он готов был завыть. Но конца и края гастролям видно не было. Даже созваниваться с родителями по сотовому он почти не стремился — входящие на телефоне отца были дорогие, тем более если учесть, что повсюду был такой зверь как роуминг. А ещё Данька во время таких разговоров боялся сорваться и признаться, как ему осточертела эта слава, как ему плохо, как он хочет домой… а ещё что он влюбился. И вовсе не в «хорошую девочку» как мечтали они, а в мальчика с таким адом в душе, что любому станет страшно. Денис, кстати, задерживался. Он спустился в столовую гостиницы, обещая принести что-нибудь поесть, но его не было уже с полчаса, и Данька решил спуститься к нему и помочь выбрать между пирожком с капустой и пирожком с картошкой. Однако ему не суждено было даже дойти до лестницы. Возле номера Руслана стояла незнакомая девчонка. Не девушка, а именно девчонка лет пятнадцати на вид. Она комкала в руках свою куртку, которая была неоправданно тонкой для той погоды, что царила на улице (с неба сыпалась какая-то гадкая мелкая морось). А ещё девчонка плакала и, стоя к Даньке боком практически скреблась в номер. — Русик… ты же обещал. Я всё сделала, как ты хотел… ты же обещал, что вся ночь наша. Мне нельзя домой, меня отец убьёт, если я такая приду. На ночь хотя бы пусти, Русик! — Она выкрикнула это с таким отчаянием, что Данька остекленел. А затем быстрым шагом направился к девчонке. — Ты что тут делаешь? — Она вылупилась на него, и Скворцов ощутил удушливый, больной какой-то запах алкоголя. Тот не делал её взрослее, наоборот, она выглядела как ребёнок, даже если учесть, что её задницу едва прикрывала короткая клетчатая юбка, а на ногах были туфли на тонких и длинных шпильках, на которых она едва переступала с места на место. А ещё девчонка неумеренно размалевалась, видимо, стремясь выглядеть взрослее. Но всё вместе создавало жуткий эффект. — Ой, я тебя знаю. Ты Даня Скворцов… а дай автограф! — Из грязно-оранжевого школьного рюкзака, с которого свисали нитки, девчонка вытащила блокнот и ручку, зубами сняла с той колпачок и протянула Даньке. Он расписался машинально и повторил свой вопрос. — А я у Русика была. — Девчонка убрала блокнот с ручкой и заулыбалась, но тут же улыбка погасла. — Он сказал, что влюбился… а когда потом… он сказал, чтобы я уходила. А мне нельзя домой, я соврала, что у подружки ночую, что мы к контроше готовимся, а если я такая приду, меня отец убьёт, а мать ему поможет! Мне домой нельзя, Русь! — закричала она снова и заколотила в дверь. По щекам побежали не слёзы — тушь, которыми так густо и нелепо были накрашены её ресницы. Данька сжал кулаки, а потом два раза с силой ударил в дверь. У него это, конечно, получилось, гораздо громче и сильнее, чем у этой… этого нелепо разукрашенного ребёнка. — Ты чо, блядь?! — проорал Руслан из-за двери. — На хер иди, подстилка, даже сосать нормально не можешь! Ещё раз постучишь, я охрану вызову! Тебя в ментуру отвезут, поняла?! Девчонка затряслась и расплакалась ещё пуще, заревела в голос. — Что тут творится, Дань? — Денис, зашедший на этаж с целлофановым кульком в руках, в котором болтались два пирожка, как и предсказывал Скворцов. — А ты кто? — Ой, я и тебя знаю. Ты Денис… дай автограф. — Она снова вытащила потрёпанный блокнот, ручку, колпачок от которой, видимо, завалился в недра рюкзака. Но Денис расписываться не спешил. — Ты откуда? — спросил он твёрдо, а сам смотрел на Даньку и когда увидел, как тот кивнул на дверь номера Ольховского. — Вот же сука, — прошипел Денис, а потом, достав из кармана мобильный, с которым не расставался, набрал, видимо, Женю. Во всяком случае, когда он велел в трубку кабаном сюда метнуться, в качестве кабана прибежала именно Венцова. — Денис, что такое?.. — Я сказал тебе тогда, что на хрен уволю вас всех, если что-то подобное повторится ещё… Куда, вашу мать, смотрит охрана? Почему ваш охуенный победитель таскает пьяных малолеток к себе в номера и трахает их там?! А потом вышвыривает как собак? Вы какого хуя его в рамках не держите? Какого чёрта тут проходной двор, шляются посторонние? Мне, блядь дяде Валере позвонить? Его напрямую спросить, почему наши менеджеры ковыряют в носу и жопе, ничего не контролируя? — Нет… не надо… девочка, ты как сюда попала? — Я с Русиком пришла, — всхлипнула фанатка. — Мне нельзя домой… — Отведи её вниз, договорись, пусть до утра при гостинице поспит, — велел Денис. — Завтра я позвоню Шаталову. — Нет не надо, — испугалась Женя. — Я поговорю с Русланом завтра или послезавтра. Такое, конечно, недопустимо. — Я с ним сам поговорю. Сейчас, — сказал Денис. — Только пирожки в номер отнесу. Пошли, Дань. — Ты отнеси, — сказал Данька. — А я сам с ним поболтаю. Он отчего-то представил себе вот такого же на показ развязного Дениса в том клубе, о котором тот ему рассказывал. Представил, как ему надавили на челюсти, сунули в рот таблетку и лишили воли, вбив в голову, что так и надо. Что это нормально. Данька ещё раз с силой грохнул кулаком о дверь Ольховского, и победитель проекта «Твоя звезда» наконец распахнул ту. Он был мокрый, видимо, после душа. Это легко объясняло то, почему он не слышал того, что Денис выговаривал Венцовой. Явно собравшийся заорать на неугомонную фанатку, Ольховский закрыл рот и взглянул с презрением на Даньку. — Чо надо? — Ты какого хуя творишь? — спокойно поинтересовался Данька, а затем с силой втолкнул Ольховского в номер. — Ты… ты… — от неожиданности Руслан послушно отступил. — Ты о чём, помешанный?! — О том, что ты малолеток в постель затаскиваешь. Ей сколько лет? — А тебя это как ебёт, спасатель?! Она сама шлюха, сама меня отловила возле гостишки, сама пошла. Силой не тащил. И она на всё согласна была. Таким блядям дорога на панель, хоть им тридцать, хоть шестнадцать… «Когда мне было почти шестнадцать это всё и случилось, Дань». Скворцов в детстве практически не дрался. Да и с кем было это делать? Детей на его районе было немного, гуляли все вместе, от мала до велика. Драться ему пришлось научиться в армии. Он никогда не рассказывал родителям ни о дедовщине, ни о том, как завтрашние дембеля хотели заставить его — «духа» зубной щёткой драить толчки, ни о том, как долбанули его по почкам, что он едва устоял… и ни о том, как потом им ответил. Но драться он научился. И хотя на фоне «русского богатыря» Ольховского он выглядел сухопарым и ломким, врезал от души. Да так, что костяшки мигом окрасились кровью из разбитого носа. — Ты тварь! — заорал Руслан. — Пидор сраный! Ты мне выговаривать вздумал, с кем я сплю?! Ты сам эту блядь трахаешь, эту шлюху, который, небось, толпе отсосал, чтобы его сюда взяли… Данька ударил ещё раз. И ещё. Внутри всё было спокойно. Почти мертво. Он никогда не видел того самого Виктора, но отчего-то очень чётко представлял на его месте повзрослевшего Руслана. Обрюзгшего, с гаденькой ухмылочкой, тянущего интонацию в слове «Сладкий». И отдающего потом якобы любимого человека на растерзание всяким уродам. Очнулся Данька, когда его вдвоём оттаскивали Кваснецкий и Денис. Соколов кричал что-то, кажется, умолял, на его щеках блестели слёзы. И только эти слёзы побудили Даньку остановиться. Оглядеться вокруг и заметить, что в люкс Руслана набились почти все «звёздочки». Они глядели на всегда спокойного и добродушного Даньку практически испуганно. Руслан валялся на полу, держался за предплечье и кричал, что «этот псих» его чуть не убил. Данька развернулся и быстрым шагом вышел из номера. Хлынули слёзы, а он даже не знал, почему так плакал. Пожалел девчонку? Снова, в сотый раз подряд жалел Дениса? Или боялся где-то внутри, что он для Сокола кто-то сродни тому ублюдку? Войдя в свой номер, он ломанулся в ванную, начал плескать на лицо ледяной водой. А когда закрыл кран, вздрогнул от лёгкого прикосновения к плечу. — Дань. Голос звучал устало и по-взрослому. Данька взглянул в серые глаза и почувствовал, как по щеке снова поползла слеза. — Я уже жалею, что рассказал тебе всё, — проговорил Денис с горечью. — Ты себя заживо ешь. Я в порядке, Дань, правда. Я живой… видишь? Я с тобой… Денис обнял его. И снова — так по-взрослому. Будто перевоплотился из ребёнка, отнявшего у Вики «Сникерс» в старика. А Данька стал маленьким. Они все эти «южные» гастроли не открывали рот, не говорили об этом. Обходили тему за километр, делая вид, что её нет. И её вроде не было. Белых роз Денису больше никто не отправлял. Он успокоился. Но Данька не успокоился. Если этот Витя и вправду умер, Скворцов хотел его оживить и ещё раз убить. Не пулей в висок, а жестоко и больно. Ласково гладящие руки Дениса утихомирили, снова налепили надёжный пластырь. — Пообещай мне, что если когда-нибудь ты не захочешь, ты скажешь мне, — прошептал Данька. — Скажу, конечно, скажу, — Денис всё гладил и гладил его, обещая, почти баюкая своей интонацией.

***

— Сильно я его? — спросил Данька, когда они, не раздевшись и не расправив кровать, лежали на ней, сцепив руки. — Ну… мог бы и сильнее. Игорь хотел дяде Валере звонить, но я ему напомнил, за что пострадал невинный Руслан Ольховский, и он звонить передумал. Данька зло хохотнул. — Рыцарь ты мой. — Денис несильно дёрнул его за ухо. — Ты же на Русика набросился за то, как он меня обозвал… — А ты и рад. Честь принца защищена. — Да от той чести не осталось нифига уже, — махнул рукой Соколов. — Ещё лет в тринадцать не осталось. — В тринадцать?! — не понял и испугался Данька. — Ага. Я кассету с порнухой нашёл и увидел, как там девка парню сосёт. И мне так интересно стало… решил на баллончике с дезодорантом потренироваться. Оказалось, что это совсем не так просто. А ещё что баллончик на член не совсем походит, а ещё вкус этот во рту — фу… Данька засмеялся в голос. — Видишь, какой я ходячий извращенец. А всё Москва, Дань. Этот город заполнен деньгами и проститутками. — А ты не против ни тех, ни других, но только не сутками? — подсказал Скворцов. — Ну, типа. Но лучше упакуйте меня и отдайте стюардессам-красавицам, а я готов даже исправиться, и здравствуй, небо, море, облака! — попытался напеть Сокол. Вышло ужасно. Он очень любил Земфиру, но её песни ему вообще не давались. Да и никому вообще они не давались. Даже Даньке. — Колыбельную, — потребовал Денис привычно. — Чего изволите, ваше высочество? — Что угодно. Долго Данька не думал. Песня сама пришла на ум. Он редко её слушал дома, но в память она въелась цепко. — Через сорок тысяч лет скитаний Возвращался ветер к старой маме На последней дозе воздуха и сна, Поцелуй меня, я умираю, Только очень осторожно, мама, Не смотри в глаза, мёртвые глаза Урагана… Денис заслушался. Он тоже любил «Ураган». И рассказывал Даньке, как орал её на концерте «Агаты». — Страшная песня, — сказал он, когда Данька закончил петь. — Страшная, — подтвердил тот. — Но настоящая, скажи? — Скажу. Спи давай. Вставать в четыре. Денис послушался, закрыл глаза. Данька думал, что уснуть не сможет. Но усталость взяла своё. Он растворился в ночи и до самого стука в дверь, когда их пришёл будить Игорь, не открывал глаза.