Птицы

— Вы поняли? Евгений Александрович и Анна Васильевна Скворцовы. — Да поняли мы. — Охранник по имени Паша едва сдерживал раздражение. — Ты задолбал, уже три дня про это твердишь. Пропустим, если придут. — Они обязательно придут. Они в городе уже. — Скворцов едва на месте не подпрыгивал. — Потому, пожалуйста… — Ещё раз подойдёшь, я тебя задушу. Мы поняли уже! Твои родители. — Второй охранник Лёха достал из кармана джинсов пачку «LM». — Пустим их, проводим, всё сделаем в лучшем виде… Не в первый раз, сказали же тебе. — Если сюда не успеете — в гостиницу привезите, — сказал Денис. — Не в первый раз, — раздражённо повторил Павел. Это было, кстати, правдой. Не раз и не два в других городах посреди толпы фанатов объявлялись чьи-то родители. Охранники, окружив тех стеной, чинно провожали к их чадам. Но кажется так, как Данька, никто из ребят больше не нервничал. А у него внутри всё дрожало. — Я тебе завидую, — признался Денис. — Так ждать родителей. И они приехали, из другого города приехали. Мои в Москве ни разу на концерт не пришли. — Пойдёшь после концерта со мной, познакомлю вас, — пообещал Данька. — Так мы вроде уже знакомы, — застеснялся Соколов. — Разговор по телефону не считается. И сумки донести поможешь… — Какие сумки? — хлопнул ресницами Денис. — А ты думал, они с пустыми руками приедут? Пир сегодня будет. Мама наверняка напекла каких-нибудь ватрушек с шаньгами, может, даже закатку привезли или колбасу домашнюю, если делали… — Офигеть! Блин, а мы им никаких подарков не купили. Надо было в Москве по магазинам пройтись, Дань… — Мы им сами лучшие подарки, — буркнул Данька, а в груди заныло. И правда ведь — был в Москве, а не купил ничего. С другой стороны, когда отправлялись на гастроли, Краснодар был ещё под большим вопросом. Честно говоря, Данька вообще в направлении их тура не видел логики. Сейчас было начало июня, и солнце в южных городах начало пригревать со страшной силой. И надо было бы, по идее, махнуть на север, где не выше, чем плюс двадцать. Но они ехали туда, где температура подскакивала уже до сорока в тени. Зато, когда зимой тут царила благодать в плюс десять-двенадцать градусов и ниже минус пяти мороз не ударял, они мёрзли на севере, где температура падала до минус тридцати-сорока. — Я завидую тебе, — признался Денис. В который раз уже признался. — Мне бы скорее Катя что-нибудь вкусненькое передала или Мариам. Но не родители. Мама вообще всё детство была повёрнута на моей диете — я ведь был пухляшом в младенчестве, и она так боялась, что мне грозит ожирение. — Какое ожирение на фиг? — поразился Данька. — Ты в форточку боком можешь вылететь. — Ну, может, потому и могу, что сдерживали… я в детстве сладкоежка был дикий, и мне примерно раз в месяц покупалось что-то одно, если хорошо себя вёл. Ну, «Киндер» там или шоколадку. Или «Нутелла». Я от неё пёрся просто, мог полбанки за раз умять без хлеба. — Но сейчас ты сладкое не ешь. — Не ем. — Денис не смотрел на Даньку. — Перелюбил. Да и хрен с ним. А что такое шаньги? — Это кругленькое такое, — принялся рассказывать Данька. — В середине картошка. Смазываешь сметаной и в духовку. Вкуснота нереальная. А ватрушки… — Это с творогом. Катя делала, — заулыбался Денис. — Вот что ты творишь, Данила-мастер! Я есть хочу теперь, а у нас там какое-то подобие бутербродов. Тошнит меня уже от них. Но есть всё равно больше нечего. — Меня тоже, — кивнул Данька. — Но я не буду есть. Я уверен, что родители привезут что-то, у меня слюна уже капает морально. — Время только полдень, — заметил Денис. — Может, хоть пару бутеров? — Нет, — заупрямился Данька. — Ну, как хочешь. А со мной посидишь? — Нет, Сокол. Мне переодеться надо. — Я быстро, — пообещал Денис. — Мне тоже переодеться надо. А то что же я тестя с тёщей встречать буду как оборванец. — Ты что говоришь? — шикнул Данька. Но Соколов в ответ только заулыбался и сбежал по лестнице прямиком в буфет.

***

Никогда ещё Данька в туре так не старался, как в тот день. Он знал, что где-то в зале сидят родители и видят его. Или не видят. Но всё равно старался. И хотя всё было голимой фонограммой, Скворцов выкладывался по полной. В танцах двигался плавно. Вспоминал малейшие оттенки записи и открывал рот чётко под неё. И улыбался. В сердце распускался какой-то огненный, неведомый доселе цветок. Он даже не представлял как сильно соскучился по родителям, пока не оказался так близко. Данька щурил глаза, пытаясь высмотреть в зале родные лица, даже зная, что эта затея изначально провальна, как лёд в марте. Софиты ослепляли не только зрителей, но и артистов. Видимость порой ограничивалась в несколько шагов. Доски сцены ДК скрипели под ногами, и Данька всерьёз опасался, что при слишком быстром танце может провалиться в пол, но он не жалел себя. Ни когда был «птицей», ни когда выступал в совместных номерах. Лучевскую он закружил с таким воодушевлением в их дуэте, что она удивлённо взглянула и чуть не взвизгнула на особо крутом вираже прямо посреди фонограммы. — Что с тобой? — шепнула, когда Данька опустил её на пол, и настал момент повернуться боком. — Родители тут. — Я уж подумала — влюбился наконец, — хмыкнула Вика. Данька виновато улыбнулся в ответ, а дальше просто открывал рот под фонограмму. У них была очень красивый и задорный дуэт с композицией «Атомное чувство любовь» — гремевшим буквально несколько лет назад хитом. По ходу номера они будто всё время пытались убежать друг от друга, но невольно оказывались рядом, делали вид, что не видят друг друга, а сами будто невзначай сталкивались плечами. В Москве на огромной сцене номер наверняка смотрелся красиво, а в провинции, скорее всего, нелепо, но поделать ничего было нельзя. На сцене не было возможности толком разойтись даже на несколько метров, всё равно они получались как приклеенные, однако, что Вика, что Данька играли свои роли, не меняя лиц — всё в соответствии с репетицией. Шаталов преподал им перед поездкой эстрадную мудрость: «Пизданётесь на сцене, сделайте вид, что так и было задумано, или что вы на шпагат пытались сесть». Когда они — запыхавшиеся уже упорхнули со сцены, за кулисами Даньку встретил Денис. Лицо у него было кислое как совершенно недозревший лимон. — Чего ты? — У Нестериной — истерика, — поведал он. — Вздумала мне выговаривать, что два последних города я вообще никак не пытался сыграть с ней страсть в этих сраных «Плачущих небесах». Можно подумать, там кто-то что-то видит. Даже с первого ряда ничего не разглядеть, вот что ей надо? — Чтобы ты себя вёл, блядь, нормально! — вынырнув непонятно откуда, Алиса прожгла взглядом. Причём не Соколова, а Даньку. — Ты ничего делать не хочешь, вообще море по колено, я одна пашу как лошадь. А я не лошадь, и не твоя шавка, как этот… — Закройся, — велел Денис. — Хватит верещать, нам на сцену выходить. — А я тебе не шавка, — отозвался Данька. Внутри всколыхнулась волна практически ненависти к этой дуре, которая не могла смириться с тем, что не стоит больше лезть к Денису. — А то что? Ударишь, как Руслана? — Алиса полоснула его ненавистью как ножом, но осталась лишь царапина. Данька поморщился только. — Я девушек не бью, Нестерина. — А я тебе разрешаю, — вдруг подал голос Денис. — Потому что это не девушка. Это… червь, блядь, ленточный или глист в жопе. Алиса, размахнувшись, влепила ему пощёчину. Данька вздрогнул, но Соколов даже не поморщился. — Ты и бить-то не умеешь, дура, — рассмеялся он. — Я тебя так ударю однажды, что ты на ногах не устоишь, — пообещала Алиса, а потом направилась на сцену, где всё застилал свет. Им даже на искусственные лепестки роз не расщедрились. Фарс. Сплошной фарс.

***

Данька до последнего не верил, что они увидятся. Казалось, что-то случится — родители не приедут, их не пропустят охранники, небо рухнет на землю. Когда после концерта их в спешном порядке запихали в автобус, защищая от визжащих фанаток, Данька и вовсе потерял надежду. Но позже Павел, дыша как паровоз, бесцеремонно заглянул в их с Денисом номер и, пробурчав: — Скворцов, встречай гостей, — отошёл в сторону, пропуская его отца с матерью. Данька увидел, как Денис так и застыл над чемоданом, который безуспешно пытался застегнуть. И сам Данька на миг тоже застыл. — Сынок, — вытягивая «о», мать кинулась к нему навстречу, и с её плеча соскользнула сумка. Потрёпанная, старая сумка, которую она купила «в городе» — то есть в Краснодаре, ещё когда Даньке лет пятнадцать было. Ему вдруг стало стыдно. Вся одежда его родителей, аксессуары — всё было старым. Их сын стал звездой, ему признавались в любви тысячи, наверное, девчонок, а на его отце была выцветшая уже от времени футболка, и он ставил на пол потёртые клетчатые баулы, с которыми ходили на базар ещё когда Данька был совсем маленьким, и была жива его бабушка. А Данька стоял в новых шмотках: в кроссовках «Nike», с рёмнём на джинсах, который стоил дороже, чем половина его старых рубашек вместе взятых. Конечно, он высылал им деньги, но, видимо, родители и не подумали о том, чтобы потратить их на себя. Скорее всего, снова складывали в «кубышку» — старый советский словарь Ожегова — бордовый, огромный и толстенный. Он обнял маму, потом и отца, а сам продолжал думать о том, какой же хреновый он сын. И ведь правда — даже подарков им не купил в Москве. Урод просто. — Здравствуйте. — Голос Дениса казался непривычно робким. — Денисочка. — Мама отпрянула от Даньки и вдруг обняла Соколова. Так, будто сто лет уже его знала. — Господи, какой же ты худенький. Данька, и ты тоже… — Мать, не причитай, — одёрнул отец. — Здравствуй, Денис. Неужто вживую свиделись. — Он пожал тонкую руку Соколова, и Данька громко сглотнул. Что-то встало в горле комом. Он ждал этой первой встречи и боялся её. Боялся, что отец всё сразу поймёт, едва взглянув на него и Дениса. Данька очень любил свою маму, но как-то так сложилось, что они с отцом — больше молчуны, лучше друг друга понимали. Когда Скворцов не поступил в институт, отец предлагал занять денег у соседей. Он не желал, чтобы сын уходил в армию, предлагал отмазать его, или поступить в любой колледж, отучиться пару лет, или сколько нужно, а потом перевестись… Но когда Данька категорично заявил, что хочет пойти в армию, а мама расплакалась, отец первым её утешил и сказал сыну, что это — его право. Когда Данька вернулся, отец был готов даже на коммерцию помочь поступить — ухнуть все отложенные деньги на тот самый университет культуры, его эстрадно-джазовый факультет, но тут подвернулась новость о кастинге. Другой бы отказал, посоветовал выбить дурь из башки, или сам бы выбил, а этот — нет. Все деньги отдал сыну, которые на новую машину копил, потому что Данька собирался в Москву чуть ли ни голым и босым с одной гитарой. Данька не стоял на коленях, не умолял. Отец просто прочитал его, как раскрытую книгу, сам понял, как важно это для сына. А мама не понимала. Причитала про институт, про экзамены, про то, что к чёрту эту Москву. А отец тихой сапой переубедил «Анюту» свою… И сейчас Данька боялся, что отец всё поймёт. Но он не понял. Оставил мать хлопотать и расспрашивать их с Денисом обо всём на свете, а сам принялся выставлять прямо на пол привезённую снедь. Данька подошёл ближе, чтобы рассмотреть всё. Желудок мигом заурчал от запахов и воспоминаний. Были тут и любимые Данькой маринованные сливы, и банка клубничного варенья, и пирожки, хоть, конечно, уже и остывшие, но домашние, мягкие, испечённые в их старенькой духовке, не ужаренные в масле до того, чтобы при укусе оно с них текло. — Гляди, — объяснял отец. — Вот эти — с капустой, вот те — с потрипкой, а эти — сладкие, вишня в этом году совсем ранняя. — Как дома дела? — спросил Данька. — Да, потихоньку, сына. Маруська на старости лет двух котят принесла. Огород перекопали, с картошкой в этом году не знаем, как будет, от капустниц спасу нет… — Ванька как? — Ничего, рвался с нами, но у него с Никушей дитё вот-вот родится, ей ходить тяжело даже. А так… работает на стройке. У нас там универсам или универмаг какой-то строят, что ли? Вкалывает парень. Наташа с Игорем помогают, конечно, да и Ольга — ну, Никина мама… но всё равно, тяжеловато ему. — Пап, а ты деньги мои получил? — Получил, конечно. Всё до копейки, Данёк. — А на что потратил? Или на машину отложил? — В кубышке пока всё. А там, поглядим. Ты бы звонил почаще, Дань? Понимаю, что работаешь так… но мать тоскует, да и мне не по себе. — Пап, а ты на концерте меня видел? — Видел не очень хорошо, мы далеко сидели. — Отец вздохнул. — Вот только то, что халтура это всё, я разглядел. Ты же не сам так поёшь, так нельзя, сын. Билеты таких денег стоят, да и петь ты у меня умеешь, почему так? — Понимаешь, пап… — Данька замялся. — Ну так надо. Это же шоу, пап. — По телевизору я понимал ещё, прямой эфир, время, наверное, но тут не понимаю. Ты у меня соловушек, Дань. А так себя принижаешь. Может, ну это к чёрту всё? Приезжай домой, в институт поступишь, петь будешь. — Не могу, пап… договор же, да и… Денис, знаешь… у нас же группа с ним. — Он твой друг, да? — Отец, улыбнувшись, кивнул головой на щебечущих практически буквально Дениса и Данькину маму. — Хороший парень. — Очень хороший. — Внутри всё дёрнулось — сказать, может? Но не посмел. — Он у меня лучший, пап… — Вот бери его в охапку, приезжайте хотя бы отдохнуть. Туристов ещё нет, а море — теплющее. — Пап, у нас до зимы контракт, а там посмотрим, может, и приеду. — Оба приезжайте. Пирожки давай ешь. Дениска! Иди тоже пирожок бери. Мать тебя заболтала совсем… — Ничего я не заболтала. — Данька увидел, как она потрепала Дениса по волосам, взъерошив его новомодную чёлку. — Денисочка, но ты правда кушай… тебя ж сломать пополам можно, господи… Данька ел пирожок, а сам думал, как же ошибается мама. Денис гнулся, как ветка под ветром. Но не ломался. Наверное, не ломался.

***

Они уехали через час, и Данька тут же почувствовал себя препаршиво. Пирожков было столько, что пришлось в спешном порядке всем их раздавать. Ну, почти всем, кроме Нестериной и смотрящего на Даньку, как на пустое место, Ольховского. На месте приговорили и банку слив, и клубничное варенье, и мёд… А Данька, съев пару ложек, вернулся в номер и лёг на постель. Он скучал по дому. Скучал по свободе, которую там испытывал. — Дань. — Денис лёг рядом. Кровать была узкая, но они помещались теперь на такой казённой мебели без проблем. Не так давно купленные вещи болтались на Скворцове мешком. — Домой хочу, — прошептал Данька. — Теперь понимаешь меня? — Денис уткнулся лбом меж его лопатками. — Когда приедем попрошу дядю Валеру об отпуске, но не обещаю… альбом вот-вот выйдёт, клип впереди ещё, и тур уже именно «Птицами». — Только об отпуске сразу двоим проси. Мать сказала, что на порог меня без тебя не пустит, — усмехнулся Данька. — Она такая хорошая… обняла меня, представляешь? Меня моя мама лет с пяти не обнимала, наверное, а твоя прижала к себе… Она так уютно пахнет — пирожками и духами какими-то. Такие тяжёлые вроде, но ей идут. — Это «Париж», кажется, ей отец их дарил ещё когда меня в проекте не было. Всё лето работал, чтобы подарок ей сделать. — Офигеть, — присвистнул Денис. — А мы — лохи педальные им подарков никаких не сделали. — Точно. Лохи. Педальные, — грустно заключил Данька. — Ну не кисни ты… знаешь, как дядя Валера говорит? «Чего такой грустный? Хуй сосал невкусный?» — Знаю. Слышал. — Блин, Дань, а хочешь, я тебе это… ну… стихи почитаю? — Стихи? — удивился Скворцов. — Да. Петь я вообще не умею, но стихи хорошо декламирую. Мне за это четвёрку по литературе в школе, не глядя, рисовали. Кого тебе почитать? — Кого хочешь… хоть Ахматову, хоть Цветаеву. Есенина, Блока, даже Пушкина, хотя я его не люблю. — Я многое помню. Только не Лермонтова. Терпеть его не могу. — Мне всё равно, хочу послушать, как ты стихи читаешь. — Сам напросился, — пригрозил Денис. — А потом, выдыхая в его шею, заскользил по коже словами, как лезвием клинка, но не остро, а шёлково: — Я в глазах твоих утону — Можно? Ведь в глазах твоих утонуть — счастье! Подойду и скажу — Здравствуй! Я люблю тебя очень — Сложно? Нет не сложно это, а трудно. Очень трудно любить — Веришь? Подойду я к обрыву крутому, Падать буду — Поймать успеешь? Ну, а если уеду — Напишешь? Только мне без тебя трудно! Я хочу быть с тобою — Слышишь? Ни минуту, ни месяц, а долго, Очень долго, всю жизнь — Понимаешь? Значит вместе всегда — Хочешь? Я ответа боюсь — Знаешь? Ты ответь мне, но только глазами. Ты ответь мне глазами — Любишь? Если да, то тебе обещаю. Что ты самым счастливым будешь. Если нет, то тебя умоляю, Не кори своим взглядом, не надо, Не тяни за собою в омут, Но меня ты чуть-чуть помни… Денис нахмурился, ещё раз повторил последнюю строчку, а потом вздохнул: — Прости, забыл как дальше. Просто клином из памяти вышибло. — Обалдеть. Это кто? — Это Асадов вроде. — Соколов смутился. Данька повернулся к нему наконец, рассмотрел во мраке черты лица, чмокнул в нос. — Теперь каждую ночь такую колыбельную требовать буду, — пообещал он. — Без проблем. Только петь не проси. А ты мне, кстати, сейчас споёшь?.. Данька поцеловал его в губы. Тоска по дому немного отступила.