Птицы

Тур «Твоей звезды» закончился в июле. Они всей гурьбой последние два раза отыграли в северной столице, а потом в номинальной. А оттуда гурьба рассыпалась горохом или даже мелкими зёрнами кофе. В Москве осталась только финальная пятёрка. И у них всех, кроме Вики были сольные проекты. Лучевской Шаталов пообещал, что через пару месяцев сколотит гёрлз-бэнд и возьмёт её туда. И пока Вика жила на съёмной квартире, отсыпалась и отъедалась. Отдельная творческая единица — группа «Птицы» собиралась в тур. В суматохе Данька совершенно забыл про свой день рождения. Очнулся лишь когда позвонили родители, а потом новоиспечённый отец — Ванька. У них с Никой родилась дочка, которую назвали Евгенией. И Ванька, поздравляя друга, то и дело срывался на рассказы о их с Никой родительской жизни. Данька слушал с удовольствием. Для него это звучало новостями из другой галактики. У него был на носу тур по городам и весям, запись нового сингла для второго альбома, тренажёрный зал каждый вторник и четверг, пока он в Москве… Разговор оборвался на полуслове, наверное, у Ваньки кончились деньги на телефоне, а когда Скворцов попытался перезвонить, то услышал лишь короткие гудки. Денис надулся как мышь на крупу, узнав, что у Даньки день рождения. Сначала надулся, а потом расплакался как маленький. — Я тебе ничего не подарил, ничего! Не подумал даже, дурак я… Дань, прости меня. — Ну что ты, глупый, — утешал его Данька, потом прижал к себе, расцеловал светлую россыпь отросших волос, которые уже можно было завязывать в хвост. — Лучший мой подарочек — это ты. — Сводить бы тебя куда-нибудь, — шмыгнул носом Денис. — В ресторан или в клуб, где на нас никто не будет смотреть как на прокажённых. Но… нельзя ведь. — И сник после этих слов. Данька вздохнул, признавая его правоту. Шаталов строго-настрого пригрозил им не шляться нигде вместе, кроме, конечно, случаев оговоренных продюсером. Пока ни одного такого случая, если не считать репетиций, не представилось. Те, кстати, шли полным ходом, для следующего альбома уже покупались песни, и наконец вышел их альбом под названием «Чёрно-белый». И тогда же Шаталов договорился об интервью, не в журнале — те давно писались даже без их участия. На телевидении в одной из передач на музыкальном канале. К нему новый менеджер группы — Настя Кислицина готовила Даньку и Дениса как к бою в тылу врага. Гоняла их по возможным вопросам, заставляла дословно зубрить не только ответы, но даже мимику и жесты. Самым страшным по её словам было даже не то, что в студии собиралось несколько журналистов, а то, что среди них был заявлен Оскар Кулешов. Когда Настя впервые произнесла это имя, Денис побледнел, а когда Данька спросил, что страшного в очередном писаке, Соколов вытаращил глаза. — Ты что, не знаешь, кто это? — Нет. — Да не ври… Помнишь передачу «Пираньи»? — Нет. — Ну как же? На «Хит-тв», он ещё её вёл вместе с остальными такими же… мне правда лет десять было, когда она шла, но отец открыто матерился, когда его видел. Худой такой, в очочках, под интеллигента косит… Ну вспомни, на «Хит-тв» каждую пятницу… — У меня не было такого канала, — пожал плечами Данька. — Да ладно, — рассмеялась Настя. — Ты просто не помнишь, видимо… Но Данька всё помнил. В его детстве на стареньком телевизоре у них ловил ОРТ, РТР и с перебоями местный краевой канал, который изредка прерывался вещанием каких-то центральных, типа ТНТ. Данька телевизор в детстве почти не смотрел. Будучи дошкольником, гонял по улицам с утра до ночи почти в любую погоду. А когда стал учеником, то и его средняя общеобразовательная, и музыкалка с хором стали отнимать всё время и силы. Гитара Даньке была интереснее всех вместе взятых мультиков. Ну, разве что, кроме «Чипа и Дейла». Он смотрел его уже будучи достаточно взрослым и отчаянно стыдился этого. Когда первый шок у Дениса прошёл, он устроил Даньке ликбез. Оскар Кулешов оказался одним из едва ли не самых известных журналистов постсоветского пространства. В эпоху перестройки он трудился в повально начавшихся тогда создаваться журналистских свободных проектах. Он говорил, что всей душой любил музыку, но любой музыкальный деятель сказал бы, что тот её ненавидел. После окончательного развала СССР Кулешов основал свой журнал «Пираньи» и начал писать про новоявленных музыкантов и певцов. Сплошь гадости и гнусности. Самым же гадким было то, что в той или иной степени всё, что писал Оскар так или иначе оказывалось правдой. Либо, как минимум, полуправдой, которую нельзя было отрицать. Позже Оскар переполз с собственной телевизионной передачей на первый музыкальный канал страны, откуда его с треском уволили, потому что передача «Пираньи» молола кумиров народа в мелкую пыль. И если в девяностых народ с радостью хавал скандалы, то с приходом нулевых такое стало менее интересно. «Хит-тв» выкупили с потрохами, а передача «Пираньи» никому оказалась не нужна. Но журнал Оскар не закрыл, тот до сих пор издавался. И статьи в нём стали ещё злее и ядовитее. Все знали, что без Кулешова не обходится ни одно светское мероприятие, ни одна журналистская культурная конференция или передача. Если же ему не выдавали лицензию на посещение подобной тусовки, он в пух и прах разбивал в своих статьях тех, кто там был. — Не реагируйте, — учила Настя, вышагивая перед ними на своих десятисантиметровых шпильках. — Он только того и ждёт. Улыбайтесь почаще, если что — лучше прикиньтесь дураками, но никакой злости. Ваш имидж — простые милые парни, достаточно скромные, ты Денис вообще свою девушку обожаешь до потери пульса, помнишь? Данька не смог сдержать злого смешка. Оплаченные Шаталовым, а может быть и Соколовым-старшем издания наперебой писали о бурном романе между людьми, которые в последний раз виделись за кулисами московского концерта. Нет, Алиса тогда не говорила ни Денису, ни Даньке гадости — она теперь вообще ни слова не говорила. В этом она была совершенно солидарна с Ольховским. Тот смотрел волком, и Скворцов всё ждал, когда он ему врежет… Но Руслан не врезал, а обходил Даньку и Дениса десятой дорогой. Он наслаждался почиванием на своих лаврах — у победителя проекта альбом уже был выпущен и продавался он хорошо. Песни походили на хиты для основной прослойки мужского населения страны. Полушансон, полудворовые про настоящую дружбу, ненависть, любовь… Это Руслан так в интервью говорил. А Денис презрительно замечал, что его песни годятся только для борзоты и их тёлок, то ли дело «Птицы»… Что ж, Данька признавал не без некой гордости, что их с Денисом песни были на порядок лучше сделаны во всём. Начиная от мелодии и текстов и заканчивая техническими находками. Олег шлифовал их шедевры до последней нотки, делал такими гармоничными и будто вплетёнными друг в друга. Когда они впервые послушали альбом, он показался им одной целой песней длиной в час и ещё восемь минут. Что касается Нестериной, то её альбом только начинали записывать, и шло всё ни шатко, ни валко по редким обрывкам разговоров, а точнее ора Шаталова с кем-то по сотовому. И такое обширное интервью светило только «Птицам». О Нестериной набралось с пять крохотных статеек в журналах. Об Ольховском больше, но всё заказанное и одинаковое. А тут — телевидение. Хоть и с Кулешовым. — Ещё раз, — повторила Настя. — Не провоцировать, не злиться, улыбаться, если нужно — притворяться идиотами. Просто если эта пиранья почует добычу, то никакие деньги Валерия Анатольевича наши жопы не спасут.

***

Тут гримировали профессионально. Данька сбился со счёта, сколько раз ему за пять минут провели кисточкой по лицу. Передача в эфир выходила получасовая. А подготовка заняла часа четыре. Вокруг них суетились гримёры, техники, осветители, операторы и звукорежиссёры. За последний час Данька сказал в микрофон «раз-раз» не меньше пятидесяти этих грёбаных раз. Это была передача «Всем звиздец!», и номинально у неё существовала ведущая. Но по факту она служила лишь резонатором, катализатором, а если проще — то тем человеком, который будет сглаживать самые острые моменты, но при этом не давать гостям расслабляться. Основные вопросы задавали приглашённые культурные деятели, журналисты, критики и так далее… Их тоже гримировали прямо перед Данькиным лицом, и тогда казалось, что ничего страшного нет в этих людях. Они переговаривались и перешучивались между собой, порой посматривали на них с Денисом и даже улыбались им. Какая-то девушка приветственно махнула рукой. Кулешов отличался от остальных, пожалуй, только тем, что сидел особняком, позади остальных коллег по цеху, ни с кем не говорил и даже, казалось, не здоровался. Однако, когда до эфира осталось пять минут Оскар пересел во второй ряд. А потом взглянул на них… И что-то Даньке до ужаса не понравилось в этом взгляде. Когда дали знак, что запись пошла, и ведущая Алина Машиновская бодро затараторила в микрофон стандартное приветствием, вызывая их из-за «кулис», Скворцов вдруг ощутил, что они с Денисом одни. Одни и против целого мира. Нет, они заученно поздоровались, чмокнули ручку Алине, сели на диван. Первые вопросы задавала ведущая. Они были стандартными, даже врать ничего почти не пришлось. Разве что Данька слукавил, что жил когда-то в Ахтарске, но потом служил в Краснодаре и остался там, а из южной столицы перебрался в Москву. Алина задавала вопросы об альбоме, который вот-вот должен был поступить в продажу, их дальнейших планах… в общем, всё было прекрасно. Потом в ход пошли журналистские вопросы. Они больше касались личной жизни, но тоже звучали вполне невинно. Любимое домашнее животное, любимый напиток, блюдо, кем мечтали стать в детстве, как дела на личном фронте… Денис споро протараторил ложь про Нестерину, а Данька сказал, что пока в поисках той самой единственной. Девушка из журнала «All Star» намекнула Скворцову, что он тот ещё сердцеед, дескать, кружил головы на проекте и Саше Девятовой, и Вике Лучевской, но Данька, улыбнувшись, махнул рукой, мол, воспринимал девушек только как отличных подруг — не больше. Потом кто-то спросил у него о реальных друзьях, родителях, буднях музыкальной школы… Вопросы сыпались градом, и Данька даже не обратил внимание, кто задал такой вопрос. А когда наткнулся взглядом на державшего микрофон журналиста невольно передёрнул плечами. — Данил, где вы сейчас живёт? — В Москве, где же ещё. — На всякий случай Данька улыбнулся Кулешову. — Ясно, что не в той дыре, откуда вы вылезли, оттуда, наверное, пешком надо до Москвы идти, — небрежно бросил Кулешов. Чем Даньку не удивил. Он и от Ольховского слышал что-то подобное на проекте. Но спускать это на тормозах не стал. Мигом позабыл слова Кислициной. — Позвольте спросить, а вы сами откуда родом, Оскар? — Из Москвы, конечно. Я родился и вырос здесь, ходил в хорошую школу, учился в отличном институте, проходил заграничные курсы журналистики в Англии, Америке, Италии… — Жаль, что вы географию не подтянули, — неизменно улыбаясь, развёл руками Данька. — Иначе бы знали, что из Краснодара можно спокойно долететь до Москвы на самолёте и даже не разбиться. — Понимаю ваше рвение защитить родной край. — Оскар чуть склонил голову набок. — Но всё же ответьте, Данил, где вы сейчас живёте? С кем, если быть точнее… — Я снимаю квартиру, — заученно проговорил Скворцов. К такому вопросу Настя его подготовила. — Вот как. — Оскар хищно оскалился. — В гордом или не очень одиночестве, я так понимаю? Данька кивнул, уже рот открыл, собираясь подтвердить, что один как перст, но тут услышал голос Дениса: — Мы с ним снимаем квартиру. — Вот как? — Кулешов аж весь вперёд подался после этих слов. — Вами я Денис Павлович хотел заняться позже, да вот какая радость, вы сами попались на крючок моих вопросов. — Что же вы хотели спросить? — Денис расплылся в своей самой очаровательной улыбке. — Уж простите, адреса в прямом эфире не дам, так как поклонниц у нас море, сами понимаете… но если лично захотите на чай зайти, что называется, милости просим. — Упаси господи. — Оскар приподнялся со своего места. — Я лишь хотел поинтересоваться, как так вышло, что вы живёте не со своей возлюбленной, о которой столько тут распевали дифирамбы, а с человеком, который всего лишь ваш соратник по проекту… или не просто соратник? — Он — мой друг, — спокойно сказал Денис. — Лучший друг, можно сказать. — Да? То есть вы предпочли любимую девушку пусть даже самому лучшему в вашей недолгой жизни, но всего лишь другу… это очень интересно. — Наверное, это интересно только для тех, у кого никогда в жизни не было друзей. — Денис, кажется, тоже позабыл все наставления их менеджера. И никакой пользы этим не принёс. — О, у меня очень много друзей Денис Павлович, и некоторые из них очень ясно дали понять, что весь проект вы не отлипали от своего самого лучшего друга, а вот свою девушку можете не видеть месяцами и не страдать. — Ваши друзья не только не умеют дружить, но даже считать. Я провёл бок о бок с Алисой все месяцы на очень длительных гастролях проекта, мы друг от друга буквально не отходили, но совместно пришли к решению, что… — Что она будет ютиться в своей квартире с мамой и младшими... кто у неё там братья, сёстры?.. Неважно. То есть она останется там, а вы будете припеваюче жить с другом, да? Странное решение… Тем более, если учесть, какой огромный дом у вашего папеньки… — Уж вы-то должны быть в курсе, что отец давно считает меня самостоятельным и отправил во взрослую жизнь… — Да-да, — скучающе перебил Оскар. — Лично ведь писал ту статью. Однако, господа. — Он театрально повёл рукой. — Вроде такие прекрасные молодые люди на вид стоят перед нами… Тем временем не могу не скорбеть, что ни один из них не получил даже высшего музыкального образования, а кое-кто не смог даже окончить школу. — Я сдал экзамены экстерном! — сорвался Денис. — Да? А мне дали понять, что ваш отец просто заплатил деньги, и вам выдали аттестат. Хотя, конечно, я видимо неправильно понял… — Неправильно, — почти по слогам произнёс Соколов. И Даньке захотелось наплевать на всё и обнять его, закрыть от злых нападок этого козла, который, не стесняясь пытался ковырять огромной иглой своего сарказма в открытых ранах. Но уж что-что, а купленный аттестат был неправдой. Они тогда как загнанные зайцы приехали на несколько дней в Москву, и Денис сдавал экзамены. Он не спал почти, не ел, но всё сдавал сам. Отмучил три из четырёх необходимых экзамена на самые низкие проходные баллы, по математике дополз до среднего показателя. Никакого выпускного у Соколова, естественно, не было. Аттестат ему в своём кабинете вручила завуч, и они с Данькой в тот же вечер улетели на концерт в Петрозаводск, кажется. — Не говорите того, чего не знаете, — огрызнулся Данька. Не выдержал. Не смог. Захотелось врезать ему как зажравшемуся Русику, как до сих пор хотелось врезать автору прощального письма — Вите, а ещё тому, кого Денис называл отцом. Но Данька точно знал, что отцы такими не бывают. Пусть его родитель не мог выстроить дворец и осыпать всю семью золотом, но он делал всё, чтобы Данька с матерью были счастливы. И мама тоже… Летом, когда он ещё был маленький, она подрабатывала на морских базах уборщицей, и всё, чтобы прикупить к школе Даньке лишнюю футболку или курточку — помоднее, покрасивее. И в то время, пока Ванька, например, донашивал одежду за старшим братом, а девчонки в школе щеголяли в перешитых платьях их матерей, Данька то и дело мог похвастаться какой-то обновкой. И если бы отец только вздумал поднять на него руку, Данька знал — мать бы сразу с ним развелась! А у Дениса мать много лет лишь смотрела, как её сына не просто бьют, а избивают. Хотя, по словам Сокола, про то, что сделали с ним те два отморозка, и что случилось потом, она так и не узнала. — Прошу прощения, — ни капли искренности или раскаяния в голосе Кулешова не было. — Но, а вы-то, Данил не станете отрицать, что тоже никакого музыкального образования не получили? — Я окончил музыкальную школу по классу гитары. — Да? — Оскар коротко хохотнул. — Где? В своём этом… Чувствую, что обучение длилось два дня — в первый день показали табулатуру, во второй — научили играть «Город золотой», и на этом всё… Данька закипал, даже приподниматься с дивана начал, но ладонь Дениса остановила его. Тонкая, покрытая ледяным потом. — Вы и правда не знаете, что говорите, — сказал Соколов ядовито. — Данил отменно поёт и играет на гитаре, ясно? Любую песню с любого места сможет спеть и сыграть… — Да? Простите, Денис Павлович, не верю. Вот в то, что в вас папа вбухал много денег и нанимал репетиторов, чтобы вытянуть бездарное дитя, я ещё могу поверить, а вот он… Что ж, тогда пусть удивит нас. Я так понимаю, гитара тут не предусмотрена, но я постараюсь вытерпеть его а-капелла… — А он вам не цирковая белочка, чтобы скакать… — Он — певец! — высокопарно, но при этом очень ехидно заметил Оскар. — Не вы ли тут только что это мне доказывали, что он всё может, или это очередное балабольство, Денис Павлович? — Я без проблем спою. — Данька поднялся с дивана и, расправив плечи, поудобнее расположил в руке микрофон. — Что желаете? Только гитары и правда нет, так что действительно придётся потерпеть исключительно мой голос. — Репертуар вашей группы я слушать не могу, почему именно — будет указано в новой статье. Но на презентации в клубе я был, поверьте, потому это только моё суждение… — Эфир не резиновый, — перебил Данька, решив что всё, что можно было испортить, они с Денисом уже испортили. — Что ж, на ваш английский я не надеюсь, но что насчёт хотя бы Цоя? — Вы слишком нелестно отзываетесь о Викторе Робертовиче. — Не о нём. — Кулешов осклабился. Конечно, сначала мыслью Даньки было зарядить какой-нибудь его хит — он всё это помнил и любил, и правда мог спеть с любой ноты. Но вспомнилась первая их встреча с Денисом и замечание, что до харизмы Виктора не дотянуть никому. И опозориться в этом плане проще всего на самых хитовых композициях… Потому Данька поднёс выданный ему микрофон ко рту и запел «Легенду». — В сети связок, в горле комом теснится крик, Но настала пора, и тут уж кричи-не кричи, Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, Как, шатаясь, бойцы о траву вытирали мечи… Зал замер. Даже болтовня и гул журналистов на заднем тоне смолкли. — И как хлопало крыльями чёрное племя ворон, Как смеялось небо, а потом прикусило язык, И дрожала рука у того, кто остался жив, И внезапно в вечность вдруг превратился миг. И горел погребальным костром закат, И волками смотрели звёзды из облаков, Как раскинув руки, лежали ушедшие в ночь, И как спали вповалку живые, не видя снов… Не получалось так гладко как хотелось. Где-то чуть сфальшивил, где-то не дотянул. Стало страшно, насколько он разучился петь вот так живьём. Но не отвратно. Всё равно не отвратно. Не так, что захотелось бы зажать уши. — А жизнь только слово, есть лишь любовь и есть смерть, Эй, а кто будет петь если все будут спать? Смерть стоит того, чтобы жить, А любовь стоит того, чтобы ждать. На последних строчках Данька сомкнул веки. А потом услышал первые, а потом почти сразу вторые аплодисменты за своей спиной и, обернувшись, открыл глаза. Хлопали Машиновская и Денис. И у Соколова была такая улыбка будто он только что увидел фейерверк или выиграл самый прекрасный приз в своей жизни. Потом аплодисменты грянули уже громом. Хлопали журналисты, собравшиеся в зале — все абсолютно, кроме, конечно, Кулешова. У того было такое лицо, будто под нос поднесли дерьмо. И размазали чуть-чуть. — Что ж, — почти прокричал Оскар в микрофон. — Теперь мне всё ясно. Более к вам у меня вопросов никаких нет! Он развернулся и вышел из студии. Вопросов больше никто не задавал. Наверное, после столь жаркой полемики это больше не имело никакого смысла. Они снова поулыбались на камеры, под фонограмму исполнили «Крылья», попрощались со зрителями по ту сторону экрана, а когда съёмка кончилась и со всеми, кто в передаче участвовал. Им вызвали такси. «Всем звиздец!» должна была выйти в эфир в ближайшую пятницу вечером. — Нас дядя Валера по миру пустит, — заявил Денис, едва они переступили порог. — Мы сделали ровно то, что нам категорически запрещали: провоцировали и велись на провокации как малые дети! — Ты жалеешь? — спросил Данька, плеская на лицо холодной водой — оно горело, будто его отхлестали по щекам. Денис подошёл сзади, положил голову ему на плечо. Они встретились взглядами в зеркале. — Ничуть не жалею. Этого мудака нужно было заткнуть. Данька развернулся, прижал мокрые ладони к его щекам и поцеловал. Глубоко, сладко, будто прощаясь навек. Он не знал, что последует за этим интервью, но догадывался, что Шаталов может на клочки порвать и контракт, и его самого. И надо было отругать себя, сказать, что дурак он… А не выходило. Он не жалел, а если какие-то крохи совести и покалывали в грудине, то они словно растворились, когда Денис обвил его шею руками и залез ладонями под футболку.