Птицы

— Вы, блядь, башкой своей соображаете?! — кипятился Шаталов. — Что вы наплели, вашу мать! Что вы устроили?! — Ничего мы не устроили. Он оскорблял… — Это Оскар, блядь Кулешов! Он родился, из утробы поливая свою мать дерьмом! Это его суть, натура, и вам это было прекрасно известно. Всё, что нужно было, это… — Дядь… то есть, Валерий Анатольевич. Он себе такие вещи позволял! — Какие? Папиным сыночком тебя назвал?! А его провинциалом вонючим?! Ты скажи мне, кусок дебила, зачем про квартиру ляпнул?! — Потому что он знал! Явно знал! — закричал Денис. — Он таким тоном это говорил… — Ну так отпирались бы до последнего, а вы как дети малые. Выпорол бы обоих, но взрослые ведь уже! Денис замолчал, и Шаталов, кажется, от ярости почти совсем потерял голову. — А ты что молчишь, Скворцов?! Кто из вас старший, блядь?! Ты-то что развыступался, а? — Простите, — пробурчал Данька. Раскаяния он не чувствовал совершенно. — Бог простит, а я штрафану так, что землю жрать пойдёте, два идиота! Вы понимаете, чем это грозит?! Альбом вышел! Гастроли на носу пока только в пятнадцати городах! А если эта гнида сейчас статейку гадкую намалюет, и все охуеют с того, какие вы… — Ничего лишнего мы не сказали, — попытался оправдаться Денис. Его пыл заметно иссяк. — Да лучше бы вы вообще ничего не говорили. Лучше бы я вам языки отрезал, ясно! Сука, передача на всю страну… ладно, что-то там вырезать можно… Но это бабла стоит. Дофига баксов, блядь! И всё потому что вы свои ёбаные рты прикрыть вовремя не можете! — Дядь Валер, да может ещё ничего и не будет. — Как же не будет! Вы Кулешова не знаете!!! — Мы его знатно дерьмом облили, — похвастался Денис. — Может, заткнётся наконец… Шаталов рассмеялся отрывисто и зло. А потом оборвал смех в один миг. — Вы не птицы. Вы — птенцы желторотые. Не знаете, на что этот мудак способен, а чего-то тут пищите. Он никогда и никому не прощал ничего. С такой грязью смешает, что отмываться заебётесь не только вы, но и я… — Дядь… Валерий Анатольевич, но чёрный пиар — тоже пиар, ты… вы сами говорили. — Денис безбожно сбивался с «ты» на «вы» и обратно. Данька таких привилегий не имел, конечно. — Так где чёрный пиар, а где Кулешов? Он — многоглазка сраная, у него повсюду глаза и уши, ходите теперь и оглядывайтесь! Шаталов устало опустился на кожаный диван. Сомкнул веки и глубоко вздохнул. — Штраф с вас сто долларов. С каждого. Думать башкой учитесь. И молитесь, чтобы в пятницу я посмотрел передачу и не нашёл там ничего такого, что позволило бы мне пинком развалить этот проект. — Мы поняли, — понуро произнёс Данька. — Поняли? Тогда чего стоим, кого ждём?! Марш в танцкласс на репетицию! И да, Скворцов! Ещё раз при мне выпьешь кофе с сахаром, я тебе этот кофе знаешь, куда волью?! Знаешь! Прочь теперь с глаз моих!

***

В передаче их разборки с Кулешовым вообще не показали. Песню вырезали, потому что, по словам Шаталова «Скворцов, ебалан, авторское право на исполнение никто не покупал!», а весь красочный диалог, потому что он, по словам директора «Звиздеца», не соответствовал формату передачи. Потому в программе остались вполне спокойные повседневные моменты, в которых группа «Птицы» чинно рассказывала всякую бытовую мелочь и поясняла творческие планы. Не покидало такое ощущение, словно Кулешова вообще там не было. Камера пару раз мельком выхватила его лицо, но на том всё и кончилось. В готовом формате эфира из его рта не вылетело ни одной реплики. До конца месяца они с трепетом и ужасом ждали выпуск «Пираний», но когда он вышел, про группу «Птицы» там не было ни слова. Даже про альбом, на который Оскар прямо грозился накарябать пасквиль. В любом случае, они выдохнули, и Шаталов, кажется, тоже. За это время Денис только раз ездил домой, но и то, как понял Данька с его слов, Соколов-старший на тот момент был во вполне равнодушном расположении духа, потому Денис вернулся без видимых увечий. Несколько раз их узнавали на улицах. Чаще подходили смиренно, просили автограф, но как-то, после выхода из студии звукозаписи, им пришлось буквально убегать от стайки девчонок, которые, по словам Даньки, визжали, как свиньи, которых режут. Они тогда рванули какими-то переулками, через дворы, ведомые одному Денису, а потом выбирались оттуда ещё полчаса, чтобы вызвать машину. К счастью, адрес их квартиры пока никто не вычислил, хотя каждый раз, когда они выходили из дома, Даньку прошибал страх, что увидят, набросятся… и даже не фанаты. Журналисты. В журналах появилась целая куча статей после обширного интервью и выхода альбома. Тот, кстати, продавался настолько хорошо, что Шаталов шутил о том, что собери он причитающийся процент со всех пиратских копий, купил бы домик где-нибудь в Канаде и никогда больше не слушал ни одной ноты. Но официальные продажи тоже били все рекорды. «Крылья» номинировали на лучшую песню и лучший клип года. Тот, вопреки всем трудностям получился очень художественный и красивый. Выполненный в чёрно-белой гамме, с девушкой, одетой в ярко-красное платье, темноволосым ангелом Данькой и светловолосым дьяволом Денисом клип смотрелся как кусочек какого-то фильма, типа «Знакомьтесь, Дже Блэк». А когда Данька впервые увидел текст нового сингла, у него глаза из орбит полезли. Они тогда сидели на кухне и пили чай. Было два часа ночи, и Данька только что приполз из тренажёрного зала, а Денис из парикмахерской, где ему перед гастролями подравняли локоны. — Дэн, — позвал Данька, тупо пялясь в лист. — А кто новую песню написал, знаешь? — Прикалываешься? — устало улыбнулся Денис. — У дяди Валеры этих поэтов-песенников — табун. А что такое? Совсем дерьмо песня? Дядя клялся, что хитяра будет… — Сам посмотри. — Данька протянул ему листок А-4, где был напечатан текст. К завтрашнему дню его нужно было выучить, а потом спеть в студии. В этот раз Шаталов Дениса даже не задействовал. Видимо, решил, что толку от такого вокалиста просто нет. — Ну что там? — зевнув, Денис взял в руки лист, пробежался глазами по тексту и подавился чаем. — Вот скажи мне сам, что твой дядя делает? Я не понимаю… — Данька и правда терялся. — Ближе чем на пять метров нам на сцене друг к другу подходить нельзя, а такие песни петь можно? — Не знаю. — Денис помотал головой. — Я могу спросить, конечно, но он же просто скажет, что от меня требуется только рот под фонограмму открывать. Да и тебе. Наша задача делать, что он говорит. Мы с тобой — проект. И я не знаю, что задумал дядя, но… мы знамениты. Богаты. Наш альбом улетает с прилавков. Мы получим музыкальную премию в конце года. Мы должны окупиться, Дань, а каким способом дядя будет это делать — не столь и важно. — Да, мы — проект. — Данька залпом допил чай и снова взял лист. — Неудобно, что мелодии не знаю, так бы сразу напел. — Как стих учи, — посоветовал Денис. Протёр глаза и прикрыл их. — Спать пойдёшь? — А ты? — А мне учить надо. — Я с тобой поучу, — Соколов зевнул и снова забрал листок. Начал читать нараспев: — Я рискую собой, ты же знаешь, Я рискую тобой, ты прощаешь, Руки как зеркала совпадают, Мне с тобою всегда сладко падать. В океане души берег дальний, Просто крепче сожми — не хрустальный, В этих чувствах держи под водою, Я навеки хочу быть с тобою… Данька почувствовал, как потеплела интонация Дениса, как от сонно-скучающей переместилась нотами в нежную. Серые глаза то и дело скользили по нему, и в каждое слово Соколов будто впрыскивал что-то слишком личное, томное — только для Даньки. — Ты ласкаешь меня, как волны — берег, Доверяю тебе, хоть был неверен, Но теперь без тебя к чёрту сушу, Никому я не дам нас разрушить. Ты мой берег души, моё сердце, Я замёрз, так позволь мне согреться, Я в ладонях замру, просто греясь, Утону в один миг, не жалея, Моё сердце, моя душа, Мне с тобой легко так дышать, Мне с тобой, даже смерть — жизнь Удержи меня, удержи, Моё сердце, моя любовь Штормом в море волнуется кровь, Дай в глаза твои мне взглянуть И позволь там утонуть. Всю усталость из Даньки будто выжали. Он поднялся, зачарованный этим голосом, который ни разу не был певческим, но проникал в сердце Скворцова — глупое, трепещущее сердце. — Ты чего? — изумился Денис, видя, как поднялся Данька из-за стола. — Я так отвратительно даже стихи читаю? Я… Он не смог договорить. Данька рывком поднял его со стула. Звякнула чашка, когда Денис задел рукой стол. Впечатать его спиной в холодильник было так легко, что Данька сразу понял — его провоцировали. Осторожно так, ненавязчиво. Денис улыбнулся в его губы, обхватил плечи и поцеловал. — Соскучился, — прошептал. — Тебя так давно не было. — Неделю всего. — Считать ты не умеешь, Данила-мастер. Больше уже. Одиннадцать дней. А там гастроли, чужие люди опять… Данька поцеловал его в шею. Кровь закипала. Удивительно — он мог провести достаточно долгое количество времени без такой вот близости, но сейчас стало невмоготу. Скворцов опустился на колени. Всё-таки он был совсем переломанным, никогда не видел в этом ничего унизительного, неправильного и такого, чтобы отказаться. А Машку даже целовать ему было стрёмно. Просто в губы. А тут… — Дань, я готов… — Я так хочу, — отозвался Данька. И чтобы подтвердить свои слова делом, взял в рот, предварительно стянув с Дениса джинсы с бельём. Тёплая солёная кожа под языком, гортанные вздохи — прерывистые, руки в волосах — любимые, родные руки… Данька не представлял уже жизни без них. Не помнил, как жил без него. Словно огромный кусок жизни просто взяли и подтёрли ластиком. — Дань, — жалобно, хнычуще. Денис плавился в его губах, на его языке, стонал в свою ладонь, глуша звуки. Данька испытывал дикий кайф, просто зная, что ему хорошо. С ним хорошо. С неумелым чурбаном. Он поднялся, и Денис, всё понимая без слов, потянул его в спальню. Когда они слились на постели — в тугое, единое, горячее, Данька ощутил, что сходит с ума. Он целовал плечо, шею Дениса, двигая бедрами в том ритме, в котором скользил по его плоти рукой, но сбивался. Сбивался, провоцируя новые стоны, свои и его. Сбивался дольше желая продлить наслаждение. Сбивался, зная, что через несколько дней начнётся тур, и там будет нельзя уже ничего. Там просто будет не до этого. Кажется, спустя целую вечность всё закончилось. Данька будто свалился в пропасть, держа в руках Дениса, а потом откатился от него. Вмиг стало жарко, но Денис подполз, прильнул, потёрся носом о плечо. — Я липучка-приставучка, ты кому меня отдашь? — смешливо процитировал Данька фразу из игры их детства. — Именно. И только попробуй отдать. Обижусь. — Куда тебя деть? Ты как банный лист к заднице прилип. — Ну, не совсем к заднице. — Денис рассмеялся. — К другому месту, Дань. — Ты раньше эту песню ведь видел, да? — Видел, — сознался Денис. — И офигел также как ты. — А слышал? Напеть сможешь? — Нет, — с явным сожалением протянул Соколов. — Там ритм простой, типа, нана-нана-на-на… — Фальшивишь. — Да знаю. Ты утром в студию? — Ага. А ты? — А я… мне домой надо заскочить. Данька напрягся. Вся лень, вся нега утекла как вода сквозь пальцы. — Хочешь, я поеду с тобой? — Не надо. Ты в их доме явно не желанным гостем будешь. — Зачем тебе туда? Ну зачем? — Я на гастроли уезжаю ведь… Викушу повидать хочу напоследок. И отец сказал, что поговорить со мной хочет. Данька пружиной подскочил на постели. — Как тогда поговорить? Так нельзя, Дэн… — Тшшш… — Денис снова притянул его к себе, ладонью провёл по затейливо подстриженным волосам. — Он вроде нормально говорил со мной по телефону. Ничего нового, я уверен, он мне не скажет. — Тебе и старого хватает, — заметил Данька. — Ты вещи завтра собери, ладно? И это… надо, наверное, Мариам продукты отдать — пропадёт всё нафиг, а в крупе как в тот раз опять те мерзкие жуки заведутся. — Долгоносики. — Хуесосики. Фу! — Денис рассмеялся сам, но быстро замолк, видимо, услышав, что Данька его не поддерживает. Скворцову было не до смеха. Он крепче прижал к себе Дениса, несмотря на то, как было жарко, чмокнул светлую макушку. — Я не хочу тебя к отцу отпускать. — Увы, Данила-мастер. Нас никто не спрашивает. — Но ты можешь… — Ничего я не могу. Ничего. Я уже себе позволил его ослушаться по полной программе. Он не знает, или делает вид, что не знает… или догадывается, блядь и специально тянет, но самую сильную боль он уже причинил. Дальше — некуда. Данька вздохнул, прикрыл глаза. Ком стоял в горле, хотелось то ли закричать, то ли заплакать, то ли собрать всё нажитое честным трудом, забрать Дениса и уехать домой. Но Соколов был прав. Сейчас они были бессильны. И пытаться что-то изменить не имело никакого смысла. Он вспомнил новую песню и усмехнулся. Шаталов что-то мутил. То ли сочувствовал им, то ли играл в свою игру. В любом случае, Данька чувствовал себя так, будто играет в прятки в тёмной комнате, с завязанными глазами, а на полу рассыпаны иголки. Ах да. Ещё искал не он, а его. Его мечтали схватить. И могли вывести из игры буквально в любой момент. Но пока игра продолжалась. Денис провёл пальцами по его члену, тронул головку, приоткрыв её, потом наклонился и лизнул. Сморщился. — Больше не буду эти презики покупать. Вкус резины даже на тебе остаётся, фу… — Ты рукой просто. — Без сопливых разберёмся, — пробурчал Денис и всё же принялся облизывать, но Данька отпрянул от него, сел на постель. — Сюда иди, — позвал, тронув ладонью ногу чуть выше колена. Денис послушно устроился на нём, поёрзал. Данька обхватил рукой его член, а сам глубоко поцеловал в губы. Ощутил ладонь Дениса на своей плоти. Просто взаимная дрочка, ничего такого вроде, но близость сносила голову. Серые глаза с расширившимися от удовольствия зрачками затягивали в себя как в омут, заставляли отвергать весь мир, который был там за окном. Здесь и сейчас они строили что-то своё. Может, глупое, может то, что рассыплется как карточный домик от малейшего порыва ветра. Но пока Данька тонул в любимых глазах, пока вокруг них была тишина, нарушаемая лишь собственными частыми вздохами, пока Денис хватался за его плечо второй рукой, застонав сквозь зубы от особенно резкого движения Данькиной руки, пока его губы расцветали на губах Скворцова… Всё это время Данька чувствовал, что ему всё по силам. Что он железо. Стена. Камень. Данила-мастер, который не выточит красивой чаши, какой не бывало на свете, но который сможет защитить того, кого любит. От тех, кто считал себя хозяевами их жизни. Денис после оргазма вырубился почти сразу, даже традиционную колыбельную не попросил. А Данька до самого рассвета лежал, пялясь в тёмный потолок. Вроде бы он о чём-то думал, но мысли терялись, как бусины с лопнувшей нитки.