Птицы

Денис вернулся в гостиную минут через пять. Теперь он был одет в смокинг с галстуком и выглядел в Данькиных глазах странно. Не был похож на себя. — Хоть что-то приличное, — скривив губы, проговорила Ирина Владимировна. — Что ж, может быть, пока ужин не начался, покажешь гостю, как живут нормальные люди. — Пойдём, я тебе дом покажу. — Денис потянул Даньку за собой. Данька едва переборол себя, чтобы не вырвать руку у него из ладони. И не утащить отсюда в их маленькую квартиру, где не было репродукций картин и фарфоровой посуды, где были разбросаны на столе коробки из-под дисков, а в холодильнике «ночевал» суп с лапшой и курицей. Он глубоко вздохнул и послушно зашагал за Денисом. Они поднялись наверх. Второй этаже был обустроен скромнее гостиной, но и тут отовсюду сквозила роскошь: картины на стенах, банкетки расставленные вдоль стен и непонятно какую функцию выполняющие. Третья слева дверь ничем не отличалась от остальных — такая же белая, безликая. Данька миллион раз пытался представить себе комнату Дениса. Ему казалось, что она вся будет увешана постерами, там будут валяться сотни дисков, стоять огромный музыкальный центр. Однако, когда они вошли, и Скворцов разглядел помещение, то ему показалось, что он находится в номере очень комфортабельной гостиницы, не больше. Широкая кровать, застеленная покрывалом, на котором не собралось ни единой морщинки, огромный письменный стол, кресло, небольшой книжный шкаф и шкаф с одеждой. На стенах были наклеены обои с серо-голубым отливом. Комната выглядела нежилой, какой-то искусственной. Данька никогда бы не подумал, что в ней может жить подросток или даже молодой парень. — Мне тоже не нравится, — услышал он голос Дениса и обернулся. — Я… да нет… — Не ври, Данила-мастер. Раз молчишь, значит, не нравится. Мне тоже. Но комнату обставляли родители, мама выбирала интерьер. Обои пару раз переклеивали. Когда совсем мелкий был, то были обои с машинками, кажется, какие-то немецкие, потому что у нас такие не продавались. Когда подрос, их переклеили в однотонные. — А что ты любил читать в детстве? — Данька подошёл к книжному шкафу, но вместо каких-нибудь русских и зарубежных сказок или зубодробительного «Волшебника изумрудного города» увидел сплошь классику. Достоевский, Тургенев, Рыбаков, Шолохов, Островский и его «Как закалялась сталь». И ещё миллион классических книг, которые никак не вязались в его голове с Денисом. — Я ничего из этого не читал, — опередил Денис его вопрос. — Ну, вернее, в школе что-то читал, когда задавали. Но это всё мама купила. А мои любимые книги вот. Он указал на пять-шесть учебников по высшей математике, приютившихся на самой нижней полки в углу, какие-то задачники. И пару сборников стихов. — Перельман? — Данька увидел знакомую книгу и потянул её, рассмотрел поближе. Точно такое же издание он видел в своей школьной библиотеке. Конечно, читать никогда не брал, но видел хотя бы… — Угу. Я в детстве до дыр зачитал. — Денис с улыбкой взял у него книгу, пролистал несколько страниц и вернул её на полку. — Альбом покажешь? — Какой альбом? — не понял Денис. — Ну как же? Фотоальбом со снимками, где ты в тазу голопопый, или в школу идёшь… — Голопопый? — засмеялся Денис. — С тебя станется, — хмыкнул Данька. — Ну, альбом есть, только он не такой, как ты думаешь. И он у мамы. — Денис ещё раз оглядел комнату и махнул рукой: — Ладно, пошли дальше. На втором этаже располагалось около десяти комнат, не считая трёх уборных. Данька молчал, а сам внутренне удивлялся: зачем столько семье из четырёх человек? Хотя, может быть, у них было много родственников, которые приезжали в гости? Но когда он спросил об этом Дениса, тот лишь плечами пожал. Гости в их доме, конечно, бывали. Но отец был родом из Санкт-Петербурга, и все его родственники жили там. Что касается матери, то она много лет назад приехала сюда из Сибири, но Соколов даже не помнил, из какого именно города она родом. В любом случае, ни дедушек, ни бабушек у него в доступности никогда не было. Данька только вздохнул. Его родители выросли в колхозе недалеко от Ахтарска, а бабушки и дедушки Даньки как один работали там на виноградниках. Но посадки, как потом оказалось, обрабатывали какими-то химикатами от насекомых, которые убивали не только тех. В итоге родившийся Данька застал только бабушку по маминой линии, да и та умерла от рака лёгких, когда он пошёл в школу. Данька к своему стыду помнил её не очень хорошо. Почему-то в памяти упорно было то, что она всё время что-то вязала. Да что там — они дома до сих пор зимой ходили в вязаных бабой Валей тапочках, настолько много их было. А ещё на их веранде лежали половики, вытканные руками его прапрабабушки. Мама даже показывала ему в детстве станок, но он ничего не понял. Зато сейчас очень явственно вспомнил, что половики всегда пахли чем-то сладковатым и порошком, которым их стирали. А ещё что по ним лучше было не бегать, потому что можно запнуться, упасть и расквасить нос. Вот тогда Данька и понял, что было для него не так в этом доме — он походил на музей или дорогой отель, но не на жилище для семьи. Всё было красиво, гладко, выхолощено, будто дом только вчера купили, но по словам Дениса тот был построен много лет назад, ещё до рождения Викуши — в девяносто первом. То есть даже не куплен, а построен. Но тут не было ничего семейного. Если бы Данька привёл Дениса в свой дом, он показал бы ему дверную ручку, к которой, привязав нитку, вырывали ему молочные зубы в детстве. Он показал бы огромную кастрюлю с щербатой ручкой, в которой мама варила холодец. Показал бы половики, тапочки, чердак, свою комнату, коллекцию кассет, велик, их кошку и собаку… Его дом, несмотря на всю свою простоту был живым. Этот таким не казался. Единственной комнатой, которая более-менее походила на жилую оказалась принадлежащей Вике. Оттуда доносилась музыка, это был хит прошлого сезона «Звезды»:

«Ты для меня свет,

Ты для меня тьма,

Если тебя нет,

Я просто схожу с ума,

Пускай эти все шуты

Кидают к ногам цветы,

Но мне не нужны они,

Мне нужен один ты!»

Вика танцевала перед зеркалом, то и дело встряхивая светлыми волосами. — Эй, кукуша! — позвал Денис, и его сестра замерла в полудвижении, резко обернувшись. — Напугали, — сказала она совершенно серьёзно. — Извини, — смутился Данька. Обычно он ладил с детьми любого пола, но Вика не походила ни на одного ребёнка из тех, которых он знал в Ахтарске. У неё и взгляд был какой-то недетский, Даньку она изучала внимательно. — Я просто хотел твою комнату показать, — как-то виновато сказал Денис. — Не стоит. — Она щёлкнула наконец указательным пальцем по кнопке музыкального центра и поющая девушка, имени которой Данька уже не помнил, замолчала. — Викуша, ну чего ты вредничаешь? — осторожно спросил Соколов. Вика не смотрела на брата, а продолжала сверлить взглядом Даньку. — Ладно, проходите, — царственно позволила она, но, взяв Дениса за руку, подтащила его к одной из стенок, где висел плакат группы «Птицы» — смотри, я из журнала вырвала. Ты такой крутой тут, Деня, я тащусь… — Мы оба крутые так-то, — засмеялся Денис, а, обернувшись, зачем-то подмигнул Даньке. Тот рассматривал комнату Вики почти с радостью — было видно, что здесь живёт девчонка, которая тащится от тучи попсовых певцов — все стены были увешаны постерами. На письменном столе валялись разноцветные феньки и расчёска. Тут не было стерильно как в больнице. — «Многоточие», — улыбнулся Данька, заметив один из плакатов. — Мне эта группа тоже нравится. — Да, они крутые. — Без улыбки ответила Вика и вдруг предложила: — У меня есть «Атомы сознания» с автографом, хочешь покажу? Ответить Данька не успел. В комнату заглянула Катя. — Спускайтесь в столовую ужинать, — строго велела она. — Павел Дементьевич приехал.

***

Данька снова терялся в логике обстановки этого дома. Они в количестве пяти человек сидели за столом, который смело мог бы вместить человек тридцать. К счастью, Денис устроился рядом и охотно шёпотом пояснил, что склизкая чёрная херня в ракушке — устрица. Данька даже в руки побрезговал её брать, она выглядела несъедобной. Остальные блюда тоже внушали мало доверия. Луковый суп, паста болоньезе (по факту макароны с томатным соусом, мясом и приправами), пудинг… Денис аккуратно ел пасту, ловко управляясь с приборами, а Данька так и не решившись ничего взять, попросил Катю принести ещё чашку чая с малиной. Кроме слова «Здравствуйте» они с отцом Дениса больше ни репликой не обменялись, Данька даже руку ему пожал неохотно. Он украдкой разглядывал «свёкра». Тот ел степенно, не произнося ни слова. За столом тоже царила тишина. Не болтала даже Вика. Денис, шепнув ему пару слов, молчал тоже. Сейчас он больше ковырялся в тарелке, чем что-то ел. Перекладывал мясо с места на место, наматывал спагетти на вилку и тут же разматывал… Даньке было неуютно — приёмы пищи в его доме всегда проходили шумно. Отец нахваливал мамину еду, мама смущалась, как девчонка и подкладывала добавки и сыну, и мужу. Данька болтал о музыкальной школе или обычной, если в гостях был Ванька или кто-то ещё из его одноклассников, они тоже о чём-то рассказывали... Здесь царила гробовая тишина. Павел Дементьевич напоминал то ли очень строгого учителя, то ли директора школы. Высокий, сухопарый, с подёрнувшей голову сединой и серыми как и у Дениса глазами. Данька не мог не признать, что чем-то во внешности сын походил на отца, но младший Соколов всё равно был мягче, податливее. Даже в серости его глаз пряталось тепло, а от улыбки вполне могла закружиться голова. Павел Дементьевич, кажется, вообще не умел улыбаться. А ещё Данька помнил, что он сделал с Денисом. И не мог простить. — Наконец-то мы с вами познакомились, Данил. — Павел Дементьевич тронул губы белоснежной тканной накрахмаленной салфеткой. — Хотелось бы узнать, кто ваши родители? — Отец работает… — Вы не поняли, — холодно перебил Павел Дементьевич. — Надеюсь, что они только алкаши, а ничего серьёзнее? Данька онемел. — Зачем ты так, Паша? — Ирина Владимировна всплеснула руками так натурально, что на какую-то секунду Данька поверил, что она сейчас за него вступится. Но нет. — Мальчик не в ответе за своих родителей. — В таком случае, я не понимаю, что за люди могли вырастить сына, который… — Павел Дементьевич скривился. — Который позволяет себе так жить. — Как? — сбитый с толку Данька взглянул непонимающе на Дениса, но тот пожал плечами. — Я не понимаю вас, — продолжил Скворцов и сжал кулаки под столом. Это будто была изощрённая игра, о правилах которой его немного забыли предупредить. — Что ж… я не позволю говорить себе такое при женщинах. Ирина, уведи Вику. — Пап, — непонимающе начала последняя, не успев донести до рта ложку с так называемым пудингом. — Идём, Виктория. — Ирина Владимировна небрежно бросила салфетку на стол. — Ты и так слишком много сладкого ешь. И не только сладкого. Хочешь разжиреть? Пора пересматривать твой режим питания. Она увела дочь за руку, и Денису стало зябко. Он отставил чашку с остатками чая. — Я узнал, что вы — «голубой», — без обиняков и жёстко произнёс Павел Дементьевич, в упор глядя на Даньку. Скворцова это слово не ударило, не убило и даже не царапнуло. От Ольховского он слышал что-то и похуже. — И что? — спросил он спокойно. — А то, что вы можете пагубно повлиять на Дениса. Да и вообще вам не кажется, что когда будучи таким поёшь в нормальной по имиджу группе, это несколько не честно по отношению к поклонникам? Данька не знал, плакать ему или смеяться. Он не понимал, к чему этот фарс? Он «голубой»? Да. Вот только он никак не мог пагубно повлиять на Дениса. Но говорить в ответ ничего не получалось. Соколов-старший словно нёс какой-то бред. — Я видел статью Оскара Кулешова. Он подозревает, что вы оба такие… разумеется, я знаю, что это не так. — Пап, — наконец подал голос до этого момента молчавший Денис, но ему продолжить никто не позволил. — Я не задавал тебе вопроса, кажется, так что помолчи. — Данька почуял, как изменился его тон. С ним Павел Дементьевич говорил просто холодно, а в диалоге с сыном его тон превращался в лёд — острую сосульку, которой вполне можно пропороть кожу. Даньке стало жутко, потому что он понял, что таким тоном с Денисом говорили чуть не с самого детства. Но страх слишком быстро смешался с яростью. — Да я «голубой», — проговорил он почти жёстко. — Да только я тут не один такой. — За клевету, между прочим, можно и сесть. — Павел Дементьевич резко встал. — Ну или получить достаточно сильный удар от жизни. У моего сына, если вы не знаете, есть девушка. — С которой он не живёт. — Это было похоже на приём, когда у противника перехватывают его же оружие. Соколов читал статью? Прекрасно! Данька тоже её читал. И Кулешов, несмотря на весь гадливый стиль, которым сочился его текст, рассуждал очень здраво. — Это ненадолго. — Да? А если я скажу, что абсолютно все фото в последней статье про влюблённых голубков — постановочные? Если я скажу, что Денис её ненавидит, а этот роман придумали, чтобы… — Дань. — Денис схватил его за рукав рубашки, и Скворцов поневоле повернул голову. Денис был бледен как призрак. — Дань, пожалуйста… — Ну-ка идём. — Павел Дементьевич сделал несколько шагов и рванул Дениса на себя. Буквально — рванул, но Данька удержал его ладонь. Теперь они словно делили его. Абсурд. Но разве вся эта ситуация не была абсурдом? — Идём. — Почти с угрозой рыкнул старший Соколов. На Даньку он больше не смотрел. — Денис, пойдём домой. — Данька выделил последнее слово. Домой. Где он будет обнимать его и говорить, что никому никогда не отдаст. А потом они уедут в Ахтарск. И чтоб эта Москва сгорела самым ярким пламенем! — Нам нужно поговорить, — напрочь игнорируя Даньку, процедил Павел Дементьевич. — Нам нужно домой, — ещё тише и спокойнее произнёс Скворцов. Денис вздрогнул, мотнул головой. И отнял свою руку из его ладони. — Вызови нам машину, Дань, — попросил он тихо. — Я переговорю с отцом, и мы уедем. — Нет! — вскинулся Данька, но Денис, ссутулившись, направился прочь из столовой. Данька почти готов был кинуться следом, но его остановил тихий голос Кати: — Не ходи. Когда в доме посторонние он ничего ему не делает. Я тебе клянусь. Данька зло набрал номер водителя, велел подъезжать. Его душили слёзы бессилия. Катя принялась убирать со стола, но увидев его состояние, отставила тарелки. — Ты не плачь, — тихо проговорила она, подойдя поближе. — Просто… тут всё не просто. Данька резко махнул рукой по глазам, ткань рубашки неприятно царапнула веки. Он не мог больше находиться в этом доме, выскочил на порог, дыша, словно рыба, выброшенная на берег. Он задыхался в этой холодной роскоши, в этой обстановке. А ведь пробыл тут всего пару часов. Страшно подумать, что Денис находился тут много лет. Соколов и правда появился буквально через пять минут. Данька вглядывался в него со страхом и будто жаждой что-то увидеть, чтобы с полным правом набить холёную морду его отца. Но ничего не было. — Я в порядке, правда. — Денис повёл его к подъехавшей машине. — Поедем домой, пожалуйста. Ехали они молча, и лишь когда вошли в квартиру, Денис почти повис на нём, не давая раздеться. Он плакал, но без слёз. Сухо всхлипывал. — Где? Где больно? Он ударил? Скажи мне! — У Даньки сердце разрывалось, но Денис лишь мотал головой и прижимался крепче. А потом почти сполз на пол, Данька еле успел его удержать, чтобы не дать упасть. Он сидел, чувствуя спиной стену, гладил Дениса по волосам, целовал их и изо всех сил пытался сглотнуть горечь. А не получалось. Мир надломился — он чувствовал. Ничего больше не было как прежде. И завтра ничего не исправится. Ему бы заплакать, но он не имел права. Он старше. Он сильнее. Он должен был всё выдержать. Но пока они сидели в темноте у стены, ночь давила ему на плечи и голову, сдавливала в тиски. Данька шептал Денису что-то ласковое и утешающее — это точно. Но он сам себя не слышал. И, конечно, сам себе не верил.