Птицы

— Надеюсь, не забыл, где и что находится? — Шаталов говорил, будто гвозди вбивал и при этом казался спокойным как удав. — Не забыл. — В Даньке кипела ярость — страшная бессильная, казалось, он мог взорваться от одного неосторожного слова. Но это было бы как в той басне Крылова про моську и слона. Только Шаталов лишь до поры до времени игнорировал бы зарвавшуюся «собачонку», а потом, возможно, наступил и раздавил бы. — Ну и отлично. Остатки вещей привезут завтра. Ну и в девять жду тебя в студии при полном голосе, ферштейн? — Валерий прошёл на кухню и, открыв воду, набрал чайник, поставил его на плиту. — Сейчас, чай попью, и поеду, — сообщил он. — Я думал, что второй альбом уже записан, — гнул Данька свою линию, прислонившись к косяку. — Концепция поменялась. — Шаталов сел на старый стул, выдвинув его из-за стола. — Что-то выкинем, что-то… — Зачем? — не выдержал Скворцов. — Зачем вы так? — Говорю же, концепция поменялась. — Я не об альбоме. Валерий скривился так, будто ему нужно было объяснить трёхлетнему ребёнку закон термодинамики. — А ты не понимаешь? Правильно, дураком прикидываться выгодно, Скворцов. Особенно там, где тебя не просят. У крестника моего научился? — Я не понимаю, — игнорируя всю издевательскую подоплёку, проговорил Данька. — Зачем понадобилось нас расселять? — А ты подумай, Скворцов. Кулешов на всю страну изумился, что вы живёте вместе, в то время как официальная девушка Дениса Соколова обитает чёрт знает где, и мы не можем закрывать глаза… — Раньше закрывали. Шаталов глубоко вздохнул. — Сядь. — Нет, вы объясните, почему… — Сядь, я сказал! — рявкнул Валерий, а затем нарочито медленно и устало растёр виски. Но Данька подчиняться не собирался, не хотел просто. Так и стоял. — Я скажу один раз. Ты — «голубой». И если этот имидж не продумал твой продюсер, царь и бог в одном лице, ты не имеешь права им быть. Ясно? Если бы я велел, ты завтра напялил бы колготки в сеточку и «шпильки» сорок третьего размера. Но у тебя другой имидж. И у моего крестника другой, блядь, имидж! Думаешь, все эти стилисты, парикмахеры, стоматологи, менеджеры от не хуй делать к вам приставлены?! Я долго терпел, а от вас требовалось одно — не переходить грань. Но вы, блядь, спровоцировали самого Кулешова. Если бы он облил дерьмом «Чёрно-белый», это бы никого не удивило. Он за весь период своей писанины ни про одну песню, ни про один альбом хорошо не отозвался! Но он написал… — Чистую правду он написал. Но вы уже опровергли это, разве нет? Фотками Дэна с Алиской завалены все журналы. — После того, что вы и, в частности, ты устроил — этого мало. Нужны более радикальные меры. И мы их примем. Я запрещаю вам видеться в общественных местах, исключая те случаи, когда вы работаете. О совместном жилье речи тоже не идёт — ни в гостиницах на гастролях, ни тут тем более. И скажи спасибо, что я не заставил тебя искать съёмную квартиру, а позволил пожить тут. — Валерий Анатольевич, можно вопрос? — Внутри всё продолжало кипеть, и Данька, чтобы скрыть то ли боль, то ли ехидство, подошёл к плите, делая вид, что очень внимательно следит за чайником. — Ну, попробуй. — Шаталов смягчился. — Кто пишет для нас песни? Ну, для «Птиц»? Неужели вы. — Конечно, не я, — хохотнул Шаталов. — А что, есть претензии? — Нет. Просто эти люди, видимо, тоже «голубые». Ну или хорошо умеют прочувствовать… атмосферу. Из носика чайника повалил пар. Данька крутанул вентиль на панели, выключая газ, и обернулся к Шаталову. Тот молчал. И на Скворцова не смотрел. — Вы как-то сказали, что когда видите золото, то берёте его. Что же вы этим золотом так… разбрасываетесь? — Потому что вы не умеете ходить по грани. Мне нужна была грань, Данил. Но вы слишком её пересекли. Возможно, если бы не Кулешов… и если бы не Павел. — Ах, ну конечно. — Данька отвесил почти шутовской поклон. — А разве мы не ваш проект? Его? Тогда мне непонятно, он что, изначально не понимал, куда вкладываются деньги? — Он не смотрел «Звезду», не считая концертов, — буркнул Шаталов. — Вы так его боитесь… — Заткнись, щенок. Лучше налей мне… блядь, нет, не чай. Лучше налей мне водки. В холодильнике есть. Рюмки во втором шкафчике. Данька исполнил требуемое и без стеснения устроился напротив Шаталова. — Моя мама говорит, что это называется «и рыбку съесть и косточкой не подавиться». Шаталов махнул рюмку, криво улыбнулся. — В шоу-бизнесе говорят «И рыбку съесть, и на хуй сесть». К этой истории такая формулировка больше применима, не думаешь? — Объясните мне, — почти потребовал Данька. — Я хочу знать, почему… Он осёкся. Этих «почему» были десятки. — Я думал, ваша страсть быстро пройдёт. Тем более всё время вместе — надоест же. Ему в первую очередь. А Денис… чёрт, он совсем охамел. Он на тебе как обезьяна на пальме повиснуть готов, Скворцов. Я думал, пока вы играетесь в ваши половые недосозревшие игры, сорвать куш. А потом выровнял бы проект до обычного. Был такой опыт уже. Но вас же надо водой разливать как собак! И раз эту тему начал развивать Кулешов, её может подхватить ещё кто-то… и ещё… Мы не заявляли на всю страну, что вы пара геев — так, лёгкие намёки в песнях, не более. Но это больше не в кассу, понял? Меняем имидж, Скворцов, так что уйми пожар в штанах. А Денису или я уйму, или Павел возьмётся. В его положении это неподобающе. Он — сын известного человека, наследник большого состояния. Он может сколько угодно ссориться с отцом, бунтовать, но его судьба решена. Или ты что думал? Он с тобой в твой Краснодар укатит? Там жить будет? Да он с золотой ложки и на серебряном блюдце с детства трапезничать, блядь, привык! — Шаталов махнул ещё стопку. — Вы его вообще не знаете, — глухо отозвался Данька. — А ты знаешь? Думаешь, потрахались, так всё? Постель — это просто постель, Данил. Когда-нибудь ты это поймёшь. — «Блеск», — вспомнил вдруг Данька. — Что, «блеск»? — не понял Шаталов. — Вы продюссировали группу «Блеск». Это они, да? Это проект вы выровняли? — Рыбак рыбака, да, Скворцов? — Но Алексей ушёл из группы, — припомнил Данька. — И больше я о нём ничего не слышал. — Да, он завязал с музыкой. А Сашка спился, и проект я закрыл. Дальше что? Обычная история. Я предлагал им большое будущее, и Алексею предлагал связать его с нужными людьми. Он отказался сам. Не все выдерживают шоу-бизнес. Шоу-бизнес личного не терпит, ясно тебе, птенец? Или ты сюда за большой любовью приехал? Так тут что-то одно — или любовь большая, или слава. Ты же за славой ехал, а? Данька неопределённо пожал плечами. Да, наверное, изначально он ехал за славой, был уверен, что заслуживает её. Только тогда казалось, что личная жизнь и слава идут отдельно, а точнее, что их не смешивают с грязью. Оказывается, он просто не открывал никогда так называемую «жёлтую прессу». — Завтра утром Андрей за тобой заедет, заодно продуктов привезёт и оставшиеся шмотки. Опоздаешь в студию — голову оторву. — Шаталов поднялся, закрутил пробку на бутылке с водкой, сам вымыл рюмку. Они не прощались. Просто хлопнула входная дверь, и Скворцов остался один.

***

Даньке не спалось. Он вертелся на диване с боку на бок, брал свой мобильный, смотрел время и уговаривал себя, что надо поспать, потому что завтра в студии будет никакой, а материала много. Но уснуть не мог. Не хватало Дениса под боком. В половину второго Данька не выдержал — написал ему смс с единственным словом «Спишь?». В ответ мобильный отозвался вибрацией. Скворцов, откинув крышку «раскладушки», мигом нажал на кнопку с трубкой. — Ну наконец-то, блин. Ты там уснул что ли? — Второй час, Дэн. — Ага-ага, а смс-ки ты в плену глубокого сна рассылаешь, да? Стой, ты у дяди Валеры? — Ну да. Там в коридоре телефон стоит, под ним бумажка, продиктуй мне цифры, я тебе на домашний наберу лучше. Так дешевле, а то щас все деньги с сотика сожрёт. Данька, поднявшись, направился в прихожую, поднял аппарат, продиктовал семь цифр. Денис чего-то угукал в трубку, а потом отключился без предупреждения. Впрочем, домашний телефон затрещал почти сразу, и Данька поднял трубку, плюхнулся задницей на пол, провёл рукой по пыльному толстому и закрученному проводу. — Привет. Мне без тебя не спится, — выпалил Денис. Данька, придержав трубку плечом, устроился удобнее. — Мне тоже не спится. Я соскучился уже. — Завтра Нестерина приедет. Если она по части быта как моя мать, то ты в следующий раз увидишь не меня, а труп мой. — Может, научит тебя наконец носки не разбрасывать? — Данька невольно улыбнулся. В голосе Дениса не было никакой заинтересованности в новой соседке. — Ты не понял ещё что ли? Это бесполезно. — Увидимся завтра. — Данька крепче прижал трубку к уху. — Ты новый репертуар выучил? Я вот не могу понять, там в одной из строчек перебивка, как оно будет, ты не в курсе? Сейчас скажу, где… — Дань, погоди. — Соколов вмиг посерьёзнел. — Какой новый репертуар? Мне ничего не давали. — Да? — изумился Скворцов. — Интересно, ты завтра в студии на ходу всё это учить будешь? Там пять песен, между прочим, и Шаталов хочет всё сразу записывать… — Стоп! Я завтра ни на какую студию ехать не должен, — поражённо произнёс Денис. — Мне ни слова дядя Валера не говорил. — Может, забыл? — предположил Данька, но внутри заскреблось какое-то очень нехорошее предчувствие. — Кто, дядя Валера? Он никогда ничего не забывает, а такое тем более. Студия арендуется, это бабло немалое, и чтоб солисту не сообщить, что он должен приехать?.. — Супер. Опять на моём горбу выезжать собрался. — Я этого не хотел, — виновато засопел Денис. — Да я не про тебя. Про него. Интересно просто получается, у нас группа, а тебе и раньше партии редко давали, а теперь вообще решили всё это на меня спихнуть. — Но ты петь любишь и умеешь, может, поэтому. Данька вздохнул: — Ты тоже умеешь. И партии у нас там не оперные. — Ну, видимо, дядя Валера решил, что я и этого не достоин. Хотя, как я понимаю, теперь это даже не он решает, а мой отец. Данька сглотнул — слюна встала в горле ощутимым комом. — Твой родитель ненавидит меня, но делать имидж группы на моём голосе можно? Денис молчал, и Даньке вдруг стало стыдно? Что толку высказывать это ему? Он ничего не решал, так же как и сам Скворцов. — Прости, Дэн, — вздохнул он и головой коснулся холодной стены. — Ты прости. Из-за меня у нас все эти неприятности. Это же я Кулешову ляпнул, что мы вместе живём. Но у меня правда было предчувствие, что он знает это, понимаешь, Дань? — В десятый раз повторил Соколов. — Понимаю. Он та ещё крыса, так что, может, ты и прав. — Я соскучился. — Денис засопел в трубку. — Может, всё же увидимся завтра? Напиши мне, как закончишь на студии, ладно? — Ладно, — пообещал Данька. — Усталость обволакивала тело, внезапно захотелось прикрыть глаза, и всё-таки уснуть. Он не сдержался и зевнул. — Иди в постель, — практически приказным тоном велел Соколов. — Тебе надо выспаться, работать завтра. — А колыбельную на ночь не хочешь? — Я всё равно не усну, — как-то виновато отозвался Денис. — А ты устал. И голос побереги. Я вот могу тебе стихи почитать. — Почитай, — согласился Данька. — Только у меня даже пожеланий нет. — Ну и ладно, я сам что-нибудь вспомню. Как же там… ага… — У Лукоморья дуб зелёный? — Мне не пять лет. Вообще-то Цветаева. Вот, слушай. — Он откашлялся и нараспев начал читать: — Расстояние: вёрсты, мили, Нас расставили, рассадили, Чтобы тихо себя вели По двум разным концам земли. Расстояние: вёрсты, дали, Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это сплав Вдохновений и сухожилий. Не рассо́рили — рассори́ли, Расслоили, ‎Стена да ров. Расселили нас, как орлов-заговорщиков. Вёрсты, дали… Не расстроили — растеряли. По трущобам земных широт Рассовали нас, как сирот… — Это же «Многоточие». — Это Цветаева! — возмутился Денис. — Классика. А не ваш этот долбанный русский рэп. — А ты попроси у сестры диск. Знаешь, как они круто эту классику переделали? «В глаза мои не смотри, ты расстояние увидишь, в котором ты потонешь, которое не сможешь пройти…». — Дань. — Денис говорил тихо, но что-то в его голосе заставило Даньку замолчать на середине строфы. — Что? — Мы сможем это всё пройти, правда? Данька хотел сказать, что не знает. Его реальность была зыбкой и будто не настоящей. Он не был уверен ни в чём. Но столько отчаяния было в голосе Соколова, что ложь стекла с языка подобно воде. — Конечно. Мы всё с тобой преодолеем. Любое расстояние, — проговорил он в трубку. И прикрыл глаза. А ещё — так глупо, по-детски, скрестил пальцы, предварительно заведя руку за спину, будто Денис мог увидеть этот жест абсолютной лжи.