Птицы

— Ты опять через балконы перелез? Денис кивнул и заулыбался. — Дурак рисковый, ёбнешься же. — Данька протянул руку, но схватить ладонь Дениса не успел. Тот потерял равновесие и рухнул вниз без единого звука. Данька бросился навстречу, перегнулся через перила и железный штырь балконного ограждения пропорол ему правый бок возле пупка. Скворцов закричал, а потом проснулся в холодном поту. Он уставился на потолок своей нынешней квартиры. Ни Дениса, ни балкона, ни падения… Вот только боль никуда не делать. Она разрасталась паутиной, которую умелый паук заплетал искусно, почти с любовью. Данька, мелко и часто дыша, сполз с постели и заскулил. Натурально заскулил — в голос. Эта боль не была похожу ни на одну их тех, которые он испытывал раньше. — Нельзя. Нельзя, — проговорил он то ли своему боку, то ли самому себе. До ванной Скворцов дополз почти на четвереньках, сделав воистину нечеловеческое усилие, поднялся. Ему надо было вставать через час, собираться и ехать к их стилисту и визажисту, и оттуда на вручение премии, а он не мог. Согнувшись, Данька кое-как поплескал на лицо водой, почистил зубы. Пробормотал трижды скороговоркой, часто слышимую от мамы фразу «Куда ночь, туда и сон». Его не тошнило, и в туалет не хотелось. Да и нечем — Данька не ел нормально уже пару дней, было некогда — репетиции, репетиции, репетиции… Он уезжал из дома в пять утра, а возвращался позже полуночи. В боку покалывало уже несколько дней, но Скворцов отмахивался, всё списывал на физические нагрузки. А сейчас его пофигизм прилетел бумерангом. Прямо в живот раскалённым мячом. Кое-как выпрямившись, Данька залез под душ. Он не чувствовал температуру воды, тронул щетину на подбородке, но махнул рукой — побреют. Вымыв тело и голову, и избавившись от растительности в самых стратегических местах, Скворцов выключил воду, вылез из ванной и, забыв вытереться, пошлёпал в комнату, останавливаясь каждые два шага, оставляя за собой подтёки воды. Оказалось, что он провозился почти полчаса. Натягивание одежды стало пыткой. Данька снова взмок — ледяной пот бежал по виску и между лопаток, но даже поднять руку он нормально не мог. Бок при любом движении неважно какой верхней конечности отзывался болью. А ему ещё предстояло сегодня танцевать, улыбаться и петь на вручении музыкальной премии. — Ма-ма, — раскладывая такое просто слово на слоги, со слезами выдохнул Данька. Вспомнилось, что когда он был маленьким и болел (ничего серьёзнее кроме простуды у него, конечно, не было), мама, убегая на работу оставляла кувшин сладко и терпко пахнущего ягодами морса, велела полоскать нос и горло раствором соды, йода и соли, а вечером и она, и отец непременно приносили что-то вкусненькое. Если Данькина болезнь выпадала на выходные, мама с утра непременно пекла обожаемые им блины, лишь бы сын хоть что-то поел, а отец ехал на рынок и привозил сладости — пряники, конфеты, овсяное печенье, а если везло, даже «Сникерс» или «Марс». Потом они читали ему книжки, разрешали громко слушать музыку, а мама, даже когда Данька уже повзрослел, в такие моменты сидела возле его постели и гладила по голове. В последний раз Данька серьёзно болел ещё до армии, будучи семнадцатилетним взрослым лбом. Но даже тогда его ждал морс, противный солёный раствор для полоскания и какое-нибудь лакомство. И поглаживание по голове. Данька ничего сейчас так не хотел, как увидеть родителей. Он даже протянул руку к мобильному, но тут же её отдёрнул. Что он им скажет? Что ему плохо? Что он заболел? Да они с ума сойдут. И помочь ничем не смогут. Данька поднялся с кровати и, взяв сотовый, позвонил шофёру. — Привет, Дань! Малого уже забрал, к тебе еду, — пробасил Андрюха. — Ага. Привет. Я уже готов, — просипел Данька в трубку. — Бля, чо с тобой? — изумился шофёр. — Ничего. Андрюх, в аптеку заедьте, мне обезболивающее нужно. — Обезболивающее? Голова? — сочувственно спросил Андрей. Он как-то рассказывал Даньке, что ему супругу мучают приступы мигрени. — Нет… живот… — Дань! — послышался в трубке взволнованный голос Дениса. — Тебе лекарство надо? Что случилось?! — Не знаю. — Если Данька и хотел соврать, то не мог, новый приступ боли его почти убил, и языком Скворцов едва ворочал. — Живот болит. — Где? Справа, слева? Желудок? Кишечник? Ближе к паху? — затараторил Соколов. — Дэн, везде, потом всё… просто таблетки привези мне, — простонал Данька в трубку и нажал на кнопку с перечёркнутой телефонной трубкой. Сотовый позвонил ещё раз, другой… а потом замолчал. Данька, считая каждый шаг, дошёл до входной двери. То, как он обувался, стоило заметок в книгах инквизиторов. Какая там дыба, какие «железные девы»? Данька ощущал, как бок с каждым движением превращается в раскалённый ком боли и пульсирует так, что делается дурно. Он открыл ключом дверь и сполз на пол по стенке. Ничего — Андрюха с Денисом должны были помочь ему дойти до машины, а там он бы выпил таблетки, и всё бы прошло. Обязательно прошло, правда?

***

Нет. Ничего не прошло. Когда они приехали к стилисту, Данька всерьёз думал о том, чтобы писать завещание. Вот только завещать ему особо было нечего. Его мутило, горькая слюна во рту привносила гадкий вкус. Но самое главное боль. Безумная, дикая боль, ощущая которую, Данька ничего не соображал. Он слышал, как рядом часто и взволнованно что-то говорит Денис, слышал голос их стилиста Макса, чувствовал, как морду ему бреют, а потом мажут гримом. Слышал истеричные вопли Кислициной, взявшейся тут ниоткуда. И даже Шаталова вдруг услышал. Но лишь обрывки фраз в общем потоке. — Инна, готовь его! — Какая сцена, он на ногах не стоит! Я даже переодеть его не могу. — Там номер — херня. Подтанцовка прикроет, речь ты скажешь, Дэн… — «Скорую» нельзя, они его в больницу заберут, Валерий Анатольевич. — Блядство! — Даня, Данька, посмотри на меня, ну пожалуйста… — Миша на подходе. Рожу ему рихтуй, чтоб не выглядел как покойник. — Дядь, нельзя обезбол… — Закрой рот, тебя я не спросил пиздёныша! — Данечка, ну пожалуйста, ну потерпи. С ним что-то делали, трогали, кажется, пытались вывернуть наизнанку. Но потом боль стала отливом — только что была, мучила, сдирала то ли кожу, то ли ткань с внутренних органов, а теперь отхлынула — остался отголосок. Данька поднял голову, сфокусировал взгляд. И правда — Шаталов, Настя, Макс, Инна, какой-то незнакомец и Денис. Конечно, Денис. Уже переодетый в концертный костюм, со слоем штукатурки на морде. Но даже так было видно, что он очень бледен. — Ты как, Дань? — Нормально. — Голос получился каким-то чужим, язык еле ворочался. — Блядь, Валер, вот вообще никаких гарантий, веришь? Если это аппендицит — обезболивать нельзя было, — бурчал неизвестный Даньке мужик, что-то перекладывая в неприметном чёрном чемоданчике. — Это всего на четыре часа, потом в больницу поедет. — Да, блядь, там диагностировать всё надо, а если перитонит? Он же откинется… — Не откинется. Миш, спасибо тебе. — Шаталов пожал руку мужчине. — Пошли, провожу. Макс, одевай, твою мать, этого мёртвого без косы, и чтоб тишина! Инна, вперёд! Одевали Даньку вдвоём. Основное действие выполняли, конечно, Макс с Инной, но Денис вертелся рядом, помогал поднять то ногу, то руку, застёгивал рубашку. Даньку отпускало. В какой-то момент он смог даже нормально выпрямиться и шагнуть в сторону. Настя, сидя в кресле, удручённо мотала головой. — Жопу свою убрала, — огрызнулся Денис, и когда она встала, он усадил туда Даньку. — Ты как, а? — Нормально, — повторил Данька. Голос выровнялся. Спеть бы Скворцов, конечно, не спел, но говорить был способен почти как обычно. — Данила-мастер, ты потерпи, ладно? Четыре часа, а потом в больницу, потерпи. — Денис, опустившись на колени, гладил и гладил его по лицу. Кислицина уже должна была из себя выйти, но она молчала. Вернулся Шаталов. — Данил! — гаркнул он. — Давай, ты же мужик! Собери всю волю в кулак. Надо выступить на премии. Речь Денис скажет. От тебя — рот открыть под две песни и бедрами подвигать, стоя у микрофона. Подтанцовка всё сделает. Клянусь, потом в больницу мигом. Только премию переживи. — А что у меня? Аппендицит, да? — Скорее всего… блядь, жрёте всякую гадость на этих гастролях! Настя, убью! — Вы это оргам скажите. Они вечно как бомжей кормят, а я что сделаю? — Сама, блядь, по магазинам в следующий раз побежишь! — Я нормально, — отмахнулся Данька. — Всё сделаю. — Вот! Мужик. Учись, Денис. Так, орлы, поехал я. Андрей вас через полчасика отвезёт к Олимпийскому. Макс, Инна, вы с ними. И улыбайтесь, блядь, Дань, улыбайтесь! Там же пресса, фотографы, фанаты… Настя, следи тут, блядь, за порядком! Я тебя за каким хером нанял? — Нормально всё будет, — неубедительно пообещала Кислицина. — Не штрафовал давно никого, — рыкнул Шаталов. А потом вышел из помещения.

***

Софиты. Софиты. Софиты. Они уже выходили сюда раньше. Чётким шагом, по секундам отмеряя выделенное время. Речь. Они должны были сказать её вдвоём, но говорил только Денис. Улыбался. И Данька улыбался, растягивал губы, чувствуя, что они резиновые, как у куклы. Премия за лучшую песню. В груди должно было что-то взорваться от гордости, но Данька чувствовал лишь отупение и пустоту. И улыбался, как ему велели. Как марионетка, которую дёргали за ниточки даже на таком расстоянии. Подтанцовка всё скрыла, но к концу первой песни бок заболел с новой силой. В этот раз боль будто орудовала маникюрными ножницами. Ковыряла плоть, стремясь что-то достать. Возможно, себя саму. Данька открывал рот под «Крылья».

«Крылья мои рассветами вспороты,

От этой любви мне жарко и холодно,

Застыл на краю

И скоро я вниз сорвусь!»

Он срывался. Летел. Падал. Но на деле стоял, держась обеими руками за микрофон и старался покачивать бёдрами, как репетировал. И жмурился до слёз, зная, что софиты всё скроют. Кто-то выкрикивал его имя в толпе. Их имена. Название группы.

«Пти-цы», «Пти-цы», «Пти-цы»!!!

— Ещё песня, — шепнул Денис где-то рядом. — Мой хороший, любимый, ну, пожалуйста. Кажется, он сам чуть не плакал.

«Но теперь без тебя к чёрту сушу,

Никому я не дам нас разрушить.

Ты мой берег души, моё сердце,

Я замёрз, так позволь мне согреться,

Я в ладонях замру, просто греясь,

Утону в один миг, не жалея».

Он тонул в боли. В агонии. Кажется, умирал. Кажется, почти готов был рухнуть и рассыпаться. Но что-то держало. Ещё одна нота. Две. Три. Куплет. Припев. Проигрыш. Припев. Ещё припев. — Спасибо! — крикнул он, когда всё закончилось. Они развернулись и пошли за кулисы. Слёзы бежали по щекам Даньки. Коллеги за сценой смотрели жалостливо, кто-то что-то спрашивал, кто-то говорил что-то ободряюще. Данька не мог ответить. Гримёрка — тесная, Макс и Инна — обеспокоенные, Настя — не находящая себе места. Крик Дениса: — Ты «Скорую» вызвала, дура?! Шёпот: — Посиди, посиди… Злостное удивление: — Ёб вашу мать, ему что, обезбол вкололи?! Сука, мы же не спасём. Снова крик: — Носилки, блядь, пусть сюда тащат, ему не дойти!!! — Данька. Дань! Не бросай меня… — Вы кем приходитесь? — Давление — пиздец. Звони, пусть палату мигом готовят! — Слышь, парень, ты меня слышишь? Он не слышал. Он наконец упал на что-то мягкое, покачивающееся и не открывал глаза. Его не осталось — осталась боль. Она лизала кожу, кости, внутренности, жадно пожирала всё это и разрасталась. Не паутина, сплетённая пауком. Горячая лава, хлынувшая и похоронившая под собой Помпеи. И, казалось, его тоже. Данька давно ещё видел в каком-то школьном учебнике изображение шедевра Брюллова. Особенно острая вспышка боли вырвала крик сквозь зубы. А потом его накрыла темнота — блаженная и спасительная темнота. — Даня. Даняяя! — он услышал истеричный плачущий вопль. Такой знакомый голос. Данька и хотел бы ответить Денису, но не смог. Он, кажется, умер.