Птицы

— Ешь. — Марим поставила перед ним сваренное кабачковое пюре. Данька скривился. — Ешь. — Она погрозила указательным пальцем и улыбнулась. — Невкусно, знать. Но ешь надо. Данька вздохнул и всё-таки взял пиалу в руки. Его тошнило уже от одного запаха. В больнице еда тоже разнообразием не отличалась, но Мариам, которую Денис после выписки приставил нянькой к Скворцову, вообще не умела готовить диетическую пищу. После того, как она поджарила картошку на неизвестно где купленном смальце, заявив, что «мяса нет, лёгкий» Данька не знал, плакать или смеяться. И Дениса утихомирил — тот, волнуясь больше всякой допустимой меры, мог и нагрубить доброй женщине, не понимая, что для Мариам любое блюдо без мяса — практически салат. Вроде бы аппендицит вырезали Даньке, но Денис выглядел ничуть не краше. Он больше суток просидел в больнице, пока Скворцова экстренно оперировали, и он отходил от наркоза. Когда Данька пришёл в себя и увидел его, то по-настоящему испугался. Зарёванный с красными от недосыпа и слёз глазами Соколов напоминал мумию. Это было глубокой ночью, в палате они были одни, и Денис бросился целовать его руки, лоб, щёки. Слёзы покатились по его щекам градом, и он слова не мог из себя выдавить. Данька не смел поднять руку — из неё торчала игла капельницы. И сказать что-то получилось раза с пятого. Именно — «что-то». Даже имя любимое он толком произнести не смог. Он вышел из больницы с распоротым пузом, зашитым наспех и уродливо. Полостная операция — и вот результат. Лечащий врач сказал, что шрам останется навсегда. «Некогда нам было ювелирной работой заниматься, счёт на минуты шёл, понимаешь, парень?» Он понимал. Когда Даньку выписывали, то выдали такой список рекомендаций, будто у него онкология. Доктор предупредил, что до гастрита и язвы ему пара шагов, если он не наладит режим питания и образ жизни, то всю оставшуюся жизнь проведёт на таблетках. Скворцов только усмехнулся. Он не представлял о каком налаживании питания идёт речь, если они месяцами мотались по гастролям, где поесть хотя бы раз в день было счастьем. Из больницы он выполз аккурат после нового года и больше всего боялся, что Шаталов мигом погонит их в новый гастрольный тур. Но тот молчал про любые мероприятия. Даже звонил ему, спрашивал, как самочувствие, и прислал водителя с целой корзиной фруктов. Денис порой пропадал на целые дни, и порой тут только что не ночевал, вёл себя как курица-наседка, охраняющая драгоценные яйца. Он приезжал с рассветом, и выставлять его приходилось к глубокой ночи. Причём делала это Мариам, беззлобно прогоняя его полотенцем, при этом бормоча что-то на своём языке. Она уходила-уезжала каждое утро на работу, а глубоким вечером домой, но неизменно днём возвращалась к Даньке и варганила очередную «полезную и здоровую», но совершенно невкусную бурду. Данька так и не смог притерпеться и часто капризничал. Вес таял прямо на глазах. То, что было куплено буквально за неделю до попадания в больницу и ощущалось впору, теперь висело на нём. Свои вещи, в которых приехал в Москву, Скворцов и вовсе опасался даже примерять, будучи уверенным, что они станут болтаться, как на корове седло. Но даже это его беспокоило мало. Куда сильнее заботил Денис. Опять Денис. Он с каждым днём становился тише, молчаливее, а когда Данька пытался выспросить его о грядущих планах на проект, Соколов буркал: «Не знаю», но тон его становился ломким, каким-то лисьим… Приближался февраль и истечение контракта. А ни намёка на то, что его продлят с ним Данька так и не получил. Денис гнул свою линию «Незнайки», а Кислицина, которой он несколько раз звонил, кажется, и правда ни о чём не была в курсе. У Насти вообще был отпуск, её выпихнул в него Шаталов, и она уехала в родной Петрозаводск, проводила время с семьёй. Это настораживало Скворцова ещё сильнее. Она, когда на носу выход альбома, должна была сутками висеть на телефоне с организаторами, договариваться о концертах… Но даже о втором альбоме ничего не было известно, притом, что Данька уже записал партии для третьего. Он бы, возможно, размышлял об этом более тщательно, но слабость и полный релакс после сумасшедшего ритма жизни погружали мозг в оцепенение. Он лгал родителям, что они с Денисом постоянно торчат в студии, потому что если бы заикнулся о том, что был в больнице и сейчас восстанавливается, они приехали бы сами, а этого нельзя было допустить. Данька смотрел в зеркало и не узнавал себя. Конечно, он никогда не был толстым или даже пухлым, но сейчас выглядел просто-напросто измождённым. Скулы обозначились на лице резко как лезвия. Денис тоже таял как воск, а при беглом взгляде и вовсе мог сойти за тринадцатилетнего дрыща. До этого дня он почти неделю ошивался в квартире с Данькой, а сейчас снова куда-то пропал, и Скворцов боялся, что он приедет показушно-весёлый. Потому что за смехом и шутками крылось что-то ещё, как невыдернутая заноза. Данька чувствовал себя трусом, потому что боялся спросить. — Ешь, — повторила в десятый раз Мариам, вырывая его из потока мыслей. Он отправил ложку овощной дряни в рот. — Она тоже плакать, — проговорила вдруг Мариам. — Кто? — не понял Данька. — Лись, — смягчив имя Нестериной почти до неузнаваемости ответила женщина. — Почему же? — Почему, — повторила Мариам. — Денис не любить. Никогда не полюбить. Данька испытал злорадство, какое, наверное, испытывали волки, задравшие самую жирную овцу в стаде. — Она его тоже не любит, — отчеканил он. — Так что это у них… взаимно. — Заёмно? — Взаимно. Ну… он — ей, она — ему. Мариам покачала головой. — Мариам, а у вас есть дети? — спросил Данька. — Сын быть, — проговорила она медленно и нарочито отвернулась. — Никогда его не видел, — задумчиво отозвался Данька. — Его нет. Он быть. — Мариам так и не повернулась. — Я быть замужем с… — Она начала загибать пальцы, досчитала до десяти, а потом добавила ещё шесть. — С вот столько лет. У меня быть муж Анвар. Муж любить. Никогда не бить. Эбел, ну… мама его тоже меня любить. И дада любить. Дочкой называть. У меня ребёнка долго не быть. Долго. Всё выкидка… а потом сын… Дада на руках носить, эбел шить, столько шить маленький. По дому ничего не разрешать… Муж ругаться, корзину поднять нет, эбел ругаться корову доить нет… — А где сейчас ваши… ну… они? — Война, — ответила Мариам и отвернулась ещё сильнее. — Дом сжечь. Дада убить, Анвара моего убить. Эбел застрелить, а я… смеяться, что сына носить… смеяться и больно делать. Больно. — Мариам передёрнуло всем телом. Данька пытался вздохнуть и не мог. А она продолжала. Безжалостно, будто ножом резала. — Меня их сестра в белом подобрать, Галина звать. В больницу. А всё… Не успеть. — А как же вы тут оказались? — обомлел Данька. По его коже паутиной полз мороз. — Сбежать. Домой меня нельзя — порченая, другой муж не взять. Меня убить. Я сбежать. — В Москву? — ахнул Данька. — Тут город большой. Теряться, — Она наконец повернулась, её лицо было залито слезами. — Мой сын… Аллах его беречь. И Анвара, и эбел, и дада. Я знать. Я чувствовать. Ведь правда? Она взглянула как-то совсем беспомощно, по-детски, как та самая шестнадцатилетняя девчонка, которую только что выдали замуж. — Конечно, — солгал Данька. Не посмел мешать вере этой женщины. Он сжал её руку, утешая. А потом съел мерзкое варево до последней капли.

***

Дениса не было весь день, на смс он не отвечал, и его телефон, когда Данька попытался позвонить, оказался выключен. Но Соколов появился на пороге к полуночи, когда Данька уже спал. Разбуженный звонком в дверь, он сонный выполз в коридор и открыл. Денис тут же бросился на шею, обнял так крепко, что весь сон слетел пухом одуванчика. — Даня, — пробормотал он, и Скворцов учуял дикий запах алкоголя. Такой стойкий, словно Денис пил беспробудно несколько часов. — Ты что, у отца был? — перепугался он и по привычке — недавней, но, кажется, въевшейся уже намертво, подвёл к яркой лампе в прихожей и принялся рассматривать лицо Соколова. Ни царапины. Ни ссадины. Ни синяка. Только слёзы. И улыбка — сумасшедшая какая-то. — Я… да… нет… не сегодня был. Ты прости, я выпил немного. — Денис плюхнулся задницей на пол и стащил ботинки, затем резко встал и принялся расстёгивать пальто. Это получалось из рук вон плохо. Он путался в петлях, тугие пуговицы не поддавались, и Данька сам снял с него пальто как с ребёнка. — Почему ты выпил? — А… так… — Денис махнул рукой. — А у меня сюрприз. — Он выхватил из рук Даньки многострадальное пальто, принялся шарить по карманам, затем снова всучил атрибут гардероба Скворцов, залез поочерёдно во все карманы джинсов, откуда выпало несколько червонцев, два полтинника, пара сотенных и одна тысячная купюра. — Бля, я не мог их потерять, — пробормотал он. Снова взял пальто из рук Даньки, высунув язык от напряжения, тщательнее пошарил по карманам, вытащил мобильник и наконец два смятых билета на самолёт. Данька узнал их по одному виду — налетался за прошлый год. — Гастроли что ли? — Не, Данила-мастер, какие гастроли, ты глянь маршрут! Скворцов взял билеты и обнаружил, что те до Краснодара. — Концерт в Краснодаре? — Да какой концерт… у нас всё… какой концерт?! Мы домой едем, Дань! — Домой? — Ну, блин, мы в Краснодар, а оттуда в Ахтарск, понял?! Данька застыл, а сердце в груди забилось, забултыхалось брошенным в море маленьким камешком. Он видел как растягиваются губы Дениса в улыбке — пьяной, довольной. Он почувствовал его руки, поцелуи, слышал шёпот, но не мог разобрать не слово. Море внутри запенилось, захлестнуло и уши. Ему хотелось кричать от радости, а не мог, боялся захлебнуться. — Как… но как? — еле выдавил из себя Данька. — Я с дядей Валерой соглашение заключил. Нас почти на месяц отпускают, понял? — Нас? То есть ты… — Блин, Дань. Ну билета два! Кто ещё поедет? Ты и Ольховский что ли? — А тебя-то как отпустили? — Да пошли они все. — Денис пьяно расхохотался и запел, фальшивя. — Забирай меня скорей, увози за сто морей и целуй меня везде, я ведь взрослая уже… — Когда едем? — Данька наконец вышел из оцепенения. — Блин, надо вещи собрать. И подарки бы купить. — Точно. Подарки… Поехали. — Куда поехали, ночь на дворе, глупый? — Данька засмеялся, легко и счастливо. Вся слабость, которая давила камнем в последний месяц испарилось. Он почти летел. — Да… ночь… значит, прям завтра с утра рванём в куда-нибудь... Хочешь в ЦУМ? Слушай, а что им купить-то? — Не знаю… сервиз? — Да какой сервиз. Мы ж не в Советском союзе, Дань. Или вы дома из сервиза пьёте? — Ну вы-то пьёте, — заметил Данька. — Ты не сравнивай, у тебя семья нормальная. Знаешь, я однажды в детстве чашку из сервиза на двенадцать персон грохнул, мне мама все руки отбила. Короче, тёте Ане давай какие-нибудь серёжки, а дяде Жене… — Завтра, Дэн. Когда летим-то? — Так завтра в четыре самолёт? — В четыре? — опешил Данька. — Постой, а вещи собрать? — Бля, да что там собирать? Я сумку собрал, Андрюха завтра привезёт. А тебя щас соберём. — Денис уверенным шагом направился в зал. Данька ещё раз рассмотрел билеты. Это казалось сном. Домой. Он поедет домой. И не один, а как мечтал, с Денисом. Если это был сон, ему не хотелось просыпаться.

***

Часы показывали половину пятого утра, когда они наконец легли спать. Ну, попытались лечь. Протрезвевший Денис прижимался к Даньке и был горячий как печка. Он сопел словно довольный ёж. — Свободу попугаям? — смеялся Данька. Всю болезнь из него будто выжали — он чувствовал себя полным сил, хоть сейчас на сцену выходи и бабахай двухчасовой концерт вживую. — Именно, свободу. — Денис смешно выставил указательный палец. — И я хочу, чтобы ты мне всё показал. Школу свою, море, огород… — А я подумаю, — лукаво произнёс Данька. — Ты же мне Москву так и не показал. — Да ну её к чёрту. — А что? Я даже мёртвого вождя не видел. — В морг сходи, — сострил Соколов, но как-то не весело. — Так каждый второй себя при жизни вождём считал, а каждый первый жмурик. — Вот спасибо, блин. — Скворцов пытался придать тону серьёзность и обиду, но ничего не получалось. Слишком ликовало внутри всё, и сна не было ни в одном глазу. — Значит, контракт после нашего возвращения будут продлевать? — спросил он. Этот вопрос всё равно сидел незажившей царапиной в голове, цеплялся заусенцем, мешал. — Угу. — Денис зевнул. — Я сам ещё толком не знаю, как и что там дядя Валера мутит. Слушай, давай поспим часик? — Спи, алкаш. Штрафа на тебя нет. И Кислициной. — Да чтоб она из своей Карелии никогда не возвращалась, — от всего сердца пожелал Соколов. — Ладно, спи. — Данька поднялся с постели. — Ты куда? — В жопу труда, Дэн. Утро. Спать не хочу. Мне нельзя, но там остатки творога, могу тебя сырниками порадовать на завтрак. — Вау. Я с тобой. — А спать? — На том свете высплюсь. Пошли тогда умываться. Спустя полчаса Денис, дуя на пальцы, откусывал сырник, и блаженствовал. А Данька усмехался, говорил: «Ну куда ты, ешь спокойно, никто не отнимет, обожжёшься же, дурака кусок….» И сам же ловко снимал со сковородки новую партию горячущих творожных кругляшей и подкладывал на тарелку стоящую прямо перед Соколовым.