Птицы

— Чего ж ты билеты на самолёт так поздно заказал, Дэн? — Дань, ну прости. Мне же подарки купить хотелось, а потом сразу улететь. — Горе ты моё луковое. — Данька, поудобнее перехватив гитару и переложив огромную дорожную сумку в другую руку, шагал первым, прокладывая путь через небольшие, но в ночной темноте, прерываемой лишь редким светом фонарей, вполне представляющие опасность, сугробы. — А дорога где? — Так вот она, — усмехнулся Данька. — В смысле? А почему не расчищена? — Снег идёт, видишь? Кто тебе её ночью расчищать будет? — Данька старался шагать смело, но получалось не слишком. Нет, на знакомой с детства улице ничего на первый взгляд не изменилось, просто он слишком долго здесь не был. — Жалко родителей твоих будить. — Да, может, обойдётся, — неуверенно сказал Данька. — У меня ключи есть. — Ой, круто. А они утром проснутся, а тут сюрприз. — Марта ещё есть, не забывай, — усмехнулся Данька. — Ну она же тебя узнает. Она же собака! — Я Москвой пахну, может и не узнать. — И что, кинется? — за воем ветра голос Дениса казался совсем тонким, мальчишеским. — Вообще может. Она конечно недоовчарка, но дом охраняет будь здоров. — Блин. Блииин. А давай им позвоним? — Я ещё на вокзале пробовал. Сети нет. Ничего, разбудим, что уж теперь… Так налево поворачивай. — Слушай, а тут автобус какой-нибудь не ходит? Данька закашлялся и в рот попало несколько снежинок. — В такое время? Три часа ночи почти, тут ни одной живой души. — Но это же город, — изумился Денис. — Считай, большая деревня. Да не парься, мы почти дошли. — Скворцов поудобнее перехватил баул и зашагал быстрее. Удивительно, но пока он рос, и даже когда пришёл из армии, город казался ему городом. Частный сектор, но обозначенные улицы, широкие тротуары. Однако, после Москвы в глаза бросалась простота и малость всего сущего. Низенькие заборы с облупившейся краской, нерасчищенные опять же от снега дороги и полная тишина. Москва не спала никогда, и уезжая, Данька очень жалел, что за всё время так и не выбрался погулять, увидеть всякие туристические места. Здесь и сейчас Ахтарск спал, а они как два лунатика брели к дому. К его дому. Родителей Данька предупреждать не стал и сейчас горько об этом пожалел. Три часа ночи — самый крепкий сон. Отцу в семь вставать на работу, маме ещё раньше, чтобы завтрак приготовить — как будто с работы и не уходила… а тут они — целуйте, мы с поезда. То есть с самолёта и автобуса. Так бы отец хоть отпроситься смог на день — ему отгулов в его РЭПе задолжали на тридцать лет вперёд. Но не торчать же с замёрзшим Дэном тут до самого утра. Когда Данька подошёл к воротам, то сердце забилось быстрее. Дом — его дом. Забор отец перекрасил, скорее всего, летом, в свете телефонного экрана ярко-зелёная краска явно казалась свежее той, что последний раз застал Скворцов. — Я устал. — Денис скинул с себя сумку прямо в сугроб рядом с Данькиными баулами. — Ну, что? Ключ поищем? — Попробуем, — неуверенно ответил Данька. — Так, помоги… Он расстегнул свою сумку и принялся шарить среди вещей и коробок с подарками, костеря себя на чём свет стоит. Данька точно помнил, что ключ от дома кинул в сумку. Но вот в какой именно карман или отсек даже не заметил. Он ведь не предполагал, что в Ахтарск они заявятся настолько поздно, и думал, что ключ достанет, когда уже будет разбирать вещи. Они перерыли с Денисом весь баул, но даже подсветка телефона не спасла — никакого ключа найдено не было. — Ну что, стучи, блудный сын. — Денис зевнул. — Я с ног валюсь. Данька, глядя на него, тоже раззевался, а потом встряхнул головой, прогоняя сонливость, надел снятую для поиска ключей перчатку и подошёл к воротам и стукнул по ним кулаком. Раз. Второй. Третий. Лай, которым им ответили, был таким громким, что Скворцов отшатнулся, а Денис и вовсе отпрыгнул. — Блин. Марта? А она через забор… не? — Нет. Марта, Мартуша, — принялся приговаривать Данька, пытаясь утихомирить собаку. — Это я. Питомица не реагировала, продолжала рычать, лаять, а судя по дополнительным звукам пытаться доскочить до забора, но ей явно что-то мешало. — Так она в будке. Отец на ночь привязал. Наверное, — с надеждой вынес вердикт Данька. — Ну, была не была. Если признает меня, через забор полезем. Он опять снял перчатку и опустился на корточки почти вплотную к забору. — Ты чего делаешь? — не понял и испугался Денис. — Не бойся, — отмахнулся Данька, хотя у самого сердце в пятки ушло. Он не был уверен, что Марта привязана, но даже если это было так, она только на забор прыгнуть не могла, а вот наброситься, если они через него перелезут — запросто. — Марта, — позвал он ещё раз и, расчистив тонкую полоску от снега, затем сунул озябшую на ветру ладонь в щель между землёй и воротами. И зажмурился. От него воняло Москвой, аэропортом, автовокзалом, автобусом — ничего не осталось от того Даньки, что играл с собакой, и которая, несмотря на свою хромоту, резво бегала и чуть с ног не сбила его, когда Скворцов вернулся из армии. Сейчас Марта рычала, и рык её казался очень угрожающим. — Марта, это я, — с отчаянием проговорил Данька. И сунул руку дальше под ворота. Сначала он почувствовал тёплый собачий нос, потом язык. Сердце рухнуло в низ, он представил, как острые клыки вцепятся в ладонь. Но надо было и плюсы искать — он своим ором тогда полгородка перебудил бы, не то, что родителей. Однако Данька не заорал, потому что раздался скулёж и вой, будто Марта заплакала. Она принялась вылизывать его руку, игриво кусать пальцы, как делала, когда была ещё совсем щенком. — Девочка моя… Марта. Я. Я приехал. — У него побежали слёзы — облегчения и какой-то боли, пока они шептал эти слова. Его дом. Его собака. И он, наверное, всё же не такой изменившийся, каким себя мыслил. — Марта, да ты чего извылась, ну-ка… — Во дворе зажёгся свет. — Мам! — крикнул Данька, мигом поднимаясь с земли. — Мам, мы приехали. Пауза длилась, наверное, пару секунд, но Даньке казалось, что вечность. — Даня! — Мать едва не грудью кинулась на ворота, и распахнула калитку. Она стояла перед ним в домашнем халате выцветшем от времени, в тапочках на босу ногу, которые уже успели промокнуть от снега и смотрела, будто не веря, что это он. Моргнула раз, другой… — Мам, это я… Это мы, — проговорил Данька и подтащил к себе Дениса, который от смущения будто пытался спрятаться в этой снежной вьюге. — Сынки… неужели дождалась. Господи… боже, да что же вы не позвонили, я… — Она обняла их обоих, стиснула, насколько позволяли руки, и заплакала в голос. — Мам, мама, ну ты чего? — Данька ласково погладил её по голове, приводя в беспорядок и без того спутанные во сне волосы, а потом признался. — Я так скучал. — Боже. — Мать отстранилась. — Точно сон вижу. Сынки дома… — Тёть Ань, холодно, а вы раздетая, — подал голос Денис. — Давайте в дом, а? — Господи, да что же это я… конечно. Боженьки… Детки, замёрзли, а я дура старая… Марта, уймись! Свои!!! — Она почти бегом направилась в дом, зачёрпывая тапками ещё больше снега. Марта не унялась. Едва Данька подошёл, чтобы погладить её, она лапами резко ткнулась в его грудь и повалила в сугроб, принялась облизывать лицо. — Марта… Мартуша, фу! — Он смеялся, чувствуя лёгкость, и наконец встал на ноги, жестом посадив собаку. — Дэн, погладь её. — Не укусит? — опасливо спросил тот. — Нет, не бойся. Марта, свои! Денис протянул руку, коснулся головы собаки, та высунула язык и часто задышала. — Не бойся. За ушами потрепи, она любит. — Хорошая. Хорошая, — Соколов послушно гладил её за ушами. — Ты такая классная. Большая… Офигеть! В ответ Марта вскочила на задние лапы, и через секунду Денис тоже оказался в сугробе с вылизанным лицом. — Блин. Блииин. — Он смеялся, и Данька вдруг поймал себя на мысли, что вот такого смеха он у Дениса практически ни разу не слышал. Звонкий, мальчишеский, радостный хохот. — Мартуша, фу. — Данька оттащил собаку и помог подняться Денису, принялся его отряхивать. — Свинюшка ты маленькая, Дэн. Весь в снегу. — На себя глянь. — Соколов принялся отряхивать его в ответ. — Блин, жарко. — А пять минут назад холодно было. — Так я… — Э, орлы! Вы долго там торчать будете? — Голос отца плеснул ещё тепла в сердце Даньке, он повернулся к дому. Евгений стоял в домашней наспех надетой одежде и протягивал руки. — Ну-ка идите сюда, пострелята. Он не плакал, смеялся, прижимая к груди их обоих. Данька закрыл глаза и вдохнул — от отцовской фуфайки пахло табаком, деревом, металлом и ещё чем-то. Данька не мог бы передать словами этот запах. Как передать запах воды из чистого ручья, от которой ломит зубы? Запах снега? Запах тепла? Он не знал. Он просто понимал, что это запах дома, а ещё — что он безумно по этому дому соскучился.

***

— Сейчас отец раскладушку принесёт, — хлопотала мама, когда они, до скрипа вымывшиеся в душе, клевали носами, сидя на Данькином диване-кровати. — Что принесёт? — спросил Денис. — Да зачем, ма мы так… — махнул рукой Данька. — Так тесно же. — Нормально, мы так и спим… ну, то есть на гастролях иногда номеров не было. — Данька зевнул. — Господи, бедные, ну ложитесь тогда. Приготовить-то что? — Мам, да не заморачивайся. Мы слопаем, что есть… — Правда, тёть Ань. — Денис громко зевнул прямо над ухом Даньки. — Мы всё-всё-всё кушаем… то есть едим. — Едоки. — Она ласково усмехнулась и потрепала сначала сына по мокрым волосам, а потом и его гостя. — Спокойной ночи. И спасибо ещё раз за подарки, только зачем так тратились? Это же дорого… — Мам, ну перестань. Всё, спокойной ночи. Или утра. Когда свет погас, а затем тихо хлопнула дверь, они наконец легли в постель, и Денис прижался к нему. — Как тебя давно не было, — шепнул он, проводя указательным пальцем по его щеке до самых губ. Данька зубами игриво куснул палец. Совсем как Марта его самого. — А кто в этом виноват, где тебя больше месяца носило? — Да так… дела… — С Нестериной зависал? — Зависал… да ну её к чёрту. — Денис приподнялся на локтях и чмокнул Даньку в губы. — Ты мне лучше скажи, как тут со слышимостью? — Ты вроде спать хотел — умирал, — усмехнулся Данька. — От темы не увиливай. — Денис тронул ладонью его пах. — Мою спальню и спальню родителей разделяет ванная, а кроме того в той комнате — моя… не знаю, как назвать. Там письменный стол и книжный шкаф, я там в школьные годы уроки делал. — Дядя Женя сам это построил? — изумился Денис. — Нет, конечно. Мой папа только достроил баню и кладовку, а всё остальное дедушка сделал. Он плотничал, после работы на заводе ещё всем соседям помогал. — Офигеть. — Соколов сам убрал руку и лёг рядом. — Умница. — Данька зевнул. — Но со слышимостью тут всё прекрасно, то есть не слышно ничего. Завтра я тебе весь дом покажу. — А тётя Аня правда спать пошла? — Щас! Зуб даю, завтра проснёмся, а тут еды как на свадьбу нашу с тобой. — Ах, эта свадьба-свадьба-свадьба пела и плясала, — Денис наконец улёгся рядом и тоже прикрыл рот ладонью, пряча зевок. — Я не понимаю, ты спать хочешь? — Знаешь, у меня столько эмоций, что я не знаю, чего хочу? А ты устал, да? — Устал, — признался Данька. — Спи тогда. Дань, а что такое раскладушка? — Ну раскладушка это такая раскладная типа кровать. — Данька сам слышал, какой замедленной стала его речь, он отвечал Денису будто на грани сна и яви. — Как кресло-кровать? — Нет. Завтра покажу, спи… — Дань, а в той комнате нет никакого стола. — Он в стену встроен и сложен. Завтра покажу, обещаю. — Круто! Слушай, Дань, я и представить себе не мог… Денис говорил ещё что-то. И ещё. Данька угукал, кивал, не осознавая смысла слов. Ему страшно хотелось спать. Эта кровать должна была ощущаться по-иному, он ведь уже отвык от неё правда? Но нет. Это ранее все остальные диваны, кровати, кушетки ощущались не такими. Не правильными. А эта кровать была его — и на ней на Скворцова спускался самый глубокий сон, который не могла нарушить даже восторженная болтовня Дениса. — Ты спи, спи, Данила-мастер. — Родные губы ласково коснулись его лба, и Данька окончательно провалился в царство Морфея.