Птицы

Когда Данька открыл глаза, то решил, что это сон. Перед глазами был не кипенно-белое натяжное полотно его московского жилья и даже не помпезная люстра очередного недолюкса в очередном отеле, а родной потолок с трещиной, расходившейся от угла и до центра. Реальность хлынула в сердце весной — хитрой и обманчивой. Не верилось, что всего сутки назад он был в Москве, а сейчас проснулся в родном доме. Данька повернулся набок, однако Дениса не увидел, тронул ладонью его половину постели, но она была холодной. Скворцов выполз из кровати, и, толком даже не осознавая, что делает, застелил её, как раньше. За окном с новой силой посыпал снег. Состояние было странным, немного подвешенным, он прошёл в ванную, умылся и, глядя на себя в зеркало, потянулся, зевая. Спать вроде бы не хотелось, но он ощущал себя как переваренная макаронина. Данька открыл не сумку с вещами, а свой домашний шкаф, отыскал там те одежду, которую обычно всегда носил дома, но когда попытался надеть её, ничего не вышло. Вернее, вышло, но до смешного нелепо. Шаталов прописал в контракте, чтобы Данька ходил в тренажёрный зал, у него даже был личный тренер, но практически никакого намёка на мускулы за всё время занятий не появилось. И все те вещи, которые Скворцов, будучи и тогда достаточно худым, таскал до армии, теперь болтались на нём как на вешалке. Он до предела затянул шнурок на старых спортивных штанах, отыскал футболку, которую носил ещё в школьные годы, что тогда была очень длинной, а теперь села в самый раз. В шкафу нашлась и пара тёплых носков, которые Скворцов с удовольствием нацепил на ступни. И только потом он оглядел комнату, прошёлся по своим смежным «хоромам». Его дед возводил дом с фундамента, выкупив только участок с так называемой времянкой. И Данька поражался его смекалке, потому что такой планировки он больше нигде не встречал, хотя бывал во многих домах своих одноклассников. Если человек заходил в жилище со двора и проходил прямо по достаточно длинному коридору, то открывал дверь, ведущую в огромный огород, которые кормил их на протяжении не слишком сытых девяностых и продолжал делать это сейчас. На огороде, почти у самого другого его края справа располагалась теплица с огурцами, левее от неё стояла мастерская деда (теперь отца), а ещё чуть дальше — пустующий ныне курятник, который Евгений грезил переделать во что-то типа летней кухни или вообще коптильни, но всё никак не доходили руки. В доме параллельно коридору с левой стороны тянулась большая кухня и плюсом к ней столовая, а справа была дверь в жилые комнаты — прежде всего на длинную веранду, в углу которой стояла гладильная доска и утюг на подоконнике. Веранда вела в три основных помещения — слева в родительскую огромную спальню, в большой совмещённый санузел посередине, а самая крайняя дверь открывалась в «детские» или Данькино царство. Со дня его отъезда тут не изменилось ничего — в большой комнате с окнами огромная кровать и платяной шкаф, всё те же полки с кассетами и магнитофоном, стоящим на подоконнике, в «учебной» — встроенный книжный стеллаж с раскладным письменным столом. А ещё была маленькая комнатка, которую сам Данька называл репетиционной. Именно там стояла его первая гитара, на которой он начинал учиться играть. Именно сюда он вчера первым делом поставил привезённый инструмент. Раньше ему хотелось купить электрогитару, но в их городе не было ни одного человека, кто умел бы играть на такой, мог показать какие-то технические примочки, так что Данька тушевался выбрасывать деньги на ветер. Сейчас такое желание и вовсе пропало. Найти учителя в Москве было бы не сложно, но когда бы Скворцов выкроил время, чтобы ходить на занятия? Так или иначе дом был спланирован странно, но очень толково — слышимость в комнатах была почти нулевая. Данька мог порой бренчать по струнам до полуночи и что-то напевать, а родители не просыпались. Он тоже их не слышал. Тот же Ванька всегда отчаянно ему завидовал — они с семьёй жили в квартире, и фактически сидели друг у друга на головах, даже на одной кухне всему семейству Богатырёвых разом поместиться было проблемно. Скворцов распахнул дверь на огромную кухню и тут же столкнулся взглядом с Денисом, у которого при более близком рассмотрении оказались немного запачканы мукой лицо и руки. — Доброе утро. — Соколов улыбнулся и снова взялся за скалку, раскатал кругляшок и, положив чайной ложкой на его середину фарш, ловко залепил пельмень. — Кому не спится в ночь глухую? — шутливо проворчал Данька. — Какая ночь? Время почти десять утра. — Помнится, для тебя это всегда была ночь… а мама где? — Тёть Аня сказала, что к соседям пойдёт зачем-то. А дядя Женя… — На работе, — вздохнул Данька и, подойдя к Денису, быстро чмокнул его в припудренный мукой нос. — Отец у меня такой, обязательный… а ты тоже смотрю, всё в трудах, и в трудах, великий государь. Аки пчела… — А? Ну… да нет. — Денис смутился. — Тётя Аня вообще не хотела меня привлекать, я сам попросился. Я ведь никогда не лепил пельмени, даже не знал, как это делается, только ел Катины или Мариам. Так прикольно… — Ты вообще спал хоть, Дэн? — Спал он, как он, как же, — послышался голос мамы из коридора, и через пять секунд она появилась на пороге кухни вся раскрасневшаяся с мороза и с кульком в руках. — Глаз не сомкнул, пришёл мне помогать, представляешь? — Мам, а ты ведь тоже не спала. — Данька поднялся и, подойдя, обнял её, ощущая холодные руки и плечи, забрал из рук кулёк со сметаной. — И на мороз выскочила без пальто, наверное? — Данёк, да какое пальто, я к бабе Лиде за сметанкой сбегала… — Через три дома, мам, воспаление лёгких подхватить охота? — Ничего я не подхвачу, болтун… Ладно, садись за стол. Думала, вы до обеда проспите, вот к завтраку и не расстаралась. Чаю попьёшь с бутербродами? — А я яичницу с салом ел, — похвастался Денис, залепляя очередной пельмень. — Чудило. — Данька потрепал его по завязанным в короткий хвост волосам и застыл. Денис тоже замер на мгновение, а потом они дёрнулись друг от друга. Даньку будто по рукам огрели розгой — нельзя. — Ой, сыночка, так может и тебе яичницу с салом, — как ни в чём не бывало суетилась Анна. — Нет, мамуль. Я чай и бутерброд буду. С сыром, но без масла. — Ну садись тогда, я сделаю. — Да я сам. — Сядь, говорю. — Мать махнула рукой и, вымыв руки, поторопилась к холодильнику. — Сто лет за дитём не ухаживала. Ну ничего, привезёшь из Москвы невесту, я внучков нянчить буду, да? — Ага, — привычно отмахнулся Данька и поймал взгляд Соколова. Неясный, нечитаемый. — Только мне сейчас не до этого, мам. — Сынка, да я же не говорю, что сейчас. Ты вон как работаешь на износ, наверное, схлял весь. — Работа такая, мам. — Да знаю. — Она кивнула, споро нарезая «Российский» и ставя чайник на конфорку. — Чаёк мигом налью, вода кипячёная уже. Дениска, ну что пельмени? — Леплю, — отозвался тот. Анна подошла и, удостоверившись, что пельмени почти полностью покрыли припорошенную мукой деревянную доску, погладила его по голове. — Спасибо, сынок… Ты, может, ещё кушать хочешь? Или чаю налить? — Нет, тёть Ань, я сыт. — Ну гляди, если чего — не стесняйся. Данька, а может, пельмешков отварить сразу, а? — Не, мам. Папу дождёмся, — пока она не видела, Скворцов легонько боднул в плечо Дениса, сев с ним рядом. — Слушай, а чего он на работу пошёл? Неужели отпроситься не мог? — Ты что, отца не знаешь? Пашет как вол. Но обещался после обеда сегодня быть, а не к вечеру как обычно. И то дело. Мне помощь нужна ведь тоже, так что всех задействую. — Анна поставил перед Данькой бутерброды и чашку с чаем. — В чём помощь? — Ну, как в чём, в готовке, вечером ведь соседи придут, Ванька с Никой заскочут, Женечку принесут. Ты ведь ещё не видел, такая маленькая, хорошенькая… Ты же приехал, тебя повидать все хотят. — Сегодня? — Ну, а когда же? Сегодня пятница как раз, чтоб завтра ни у кого голова не болела. Ванька тот вообще рвался прям с работы сюда бежать. — Это друг твой лучший? — спросил Денис. — Он самый. — На соседних горшках в садиках сидели, — подтвердила мама и всплеснула руками. — Совсем забыла, дура, цветы полить. Ой, и Иринке же платье отнести обещала, перешила. Мальчики, посидите… Она унеслась ветром, а Денис усмехнулся: — Ураган, а не женщина. — Извини, — сконфуженно пробормотал Данька. Ему вдруг стало стыдно за эту простоту — яичницу с салом, лепку пельменей, старенький чайник на плите, холодильник ещё советских времён и — самое страшное, почему-то за маму. Такую суетливую и успевшую обронить фразу про внуков в первые пять минут их разговора. — Ты за что извиняешься? Я хочу, слышишь, — Денис долепил последний пельмень и положил его на самый краешек доски. — Хочу познакомиться с Ваней, пообщаться с твоими родителями, узнать, как ты жил без меня… — Он вдруг улыбнулся. — Это же я твоя невеста из Москвы. Только ты маме сразу скажи, в качестве внуков разве что кошку предложить могу. — У нас у самих есть — улыбнулся Денис. — Да видел уже и гладил, важная такая… — Маруська-то? А то! Барыня-сударыня. От неё котят разбирают, как горячие пирожки, мышеловская порода, знатная. — А она разве породистая? — изумился Денис, отойдя к раковине и смывая с рук и лица остатки муки. — Нет, это так… в том смысле, что она мышей хорошо ловит. — Ясно. Я всегда мечтал животное какое-нибудь домой взять, — признался Денис. — Но мама не хотела грязи в доме, говорила, что я неответственный, чтобы ухаживать. Мне даже рыбок завести не разрешили, мол, школа с утра до ночи, они у меня подохнут. А у моего друга Вадика мама разводила сибирских кошек — я так кайфовал, когда к ним в гости приходил. Маленьких совсем котят, конечно, нельзя было трогать. И беременных кошек. Но тех, кого уже хотели отдать, можно было погладить, такие пушистики, носы розовые… — Вадим? Ты никогда про него не рассказывал… — Да. У меня были друзья, представляешь? — Денис вытер руки. — Вадик и Игорь. Ну, Гарик. Они со мной учились в школе, с первого класса. Тоже родители не простые, но до моих далеко, конечно. Однако, моя мама не возражала, чтобы я с ними тусовался. Они спокойные такие были, мы в детстве постоянно на всяких приёмах виделись. Гарик сейчас, кажется, в Англии на экономиста учится, потом у отца дело примет. Да и Вадим… про кошек, это так. У него отец владеет сетью салонов красоты — Макс и Инна там работали, кстати, это сейчас дядя Валера их к нам затянул. По знакомству так сказать. Ну, а сейчас я с ними не общаюсь после всего. Я же тогда как с катушек съехал после… всего. Год пропустил в школе, даже больше, получается. Они меня обогнали во всём. А ты мне про своего Ваньку что расскажешь? Данька сделал вид, что полностью поглощён чаем, лихорадочно соображая, что рассказать про своего друга. — У него очень простая семья. Они жили все вместе в двухкомнатной квартире — его мама, отец, старший брат Герка и Ваня. Простые работяги, Ванька сейчас на стройке работает, они с Никой живут в съёмной квартире, которую со временем выкупят. — Данька напряг мозг, вспоминая, какие ещё новости о семье Богатырёвых сообщали родители. — Нику он любил, наверное, с первого класса, но всё тушевался подойти. Потом ничего, подошёл, и наша первая красавица класса его оценила. Он знаешь правда… Богатырёв. Здоровый, высокий такой вымахал, за ним себя чувствуешь как за каменной стеной. Только в очках, зрение плохое. — А Ника? — Денис присел рядом. — Ника? Её мать воспитывала, считай, одна, отец погиб на войне, в Чечне, кажется. С виду она кажется надменной такой, но на самом деле способна на чувства, и на дружбу. Они с Машкой не разлей-вода были, хотя Харитонова куда тише и скромнее. — Это твоя девушка, да? — Угу, бывшая. — Данька вздохнул. — Ты ведь не… — Я дурак что ли? Ещё было бы к кому ревновать — к первой любви. Ты же меня к моей первой не ревнуешь? — Нет… И Машу я не любил. — Данька доел бутерброд. — Скорее себя пытался убедить, что люблю. Она как друг хорошая, отличная просто. Но я заставлял себя делать то, что у Ваньки того же с Никой получалось естественным образом. Ну то есть цветы приносил, в школу из школы провожал, рюкзак или сумку её носил, в гости звал и к ней приходил. И переспал даже. А толку? Это была как обязанность, типа, огород поливать летом. Вроде не совсем в тягость, но удовольствие… — Никакого, да? — Денис отвернулся. — Ну да. Но поливая или копая огород, я понимал, зачем это делаю. Типа, я сейчас потружусь, а потом мама закатает вкусные компоты, варенья и вообще всякое. Зимой будет, что есть, не надо покупать в магазине морковку или свёклу на борщ. А тут я как будто делал одолжение маме с папой, Ваньке, всем вокруг. И я тогда как свинья себя повёл, наверное. Переспал и сказал, что ничего у нас не получится. Она поняла, но, наверное, жутко обиделась. Я и поступать потому не стал, решил себя переделать, в армию пошёл, думал, там вся дурь пройдёт, а ничего не прошло… — А потом? — А потом ты. — Данька залпом допил чай. — Я, да… — Денис как-то стушевался. — Дань, а если бы… если бы меня не было, ты ведь стал бы счастливее. Тебя взяли бы на «Звезду», потом дали бы сольный музыкальный проект. Ты сильный артист, ты… — Тшшш. — Данька прижал его к себе. — Что об этом сейчас? Я не жалею, что встретил тебя, иначе, может, заставил бы себя жениться и так и не смог полюбить. А ты ведь… ты меня полюбил? — шепнул на ухо. — В том и беда. — Денис отодвинулся. — Дань, мне с тобой поговорить надо будет. — Говори. — Потом. — Соколов почти взмолился, всколыхивая волнение внутри Даньки. Но тут же улыбнулся. — Это неважно. Правда. Так, пустяк. Ничего не изменится, это по поводу творческих планов. — А. Альбомы «Птиц»? Неужели в тур наконец поедем со вторым альбомом. — Угу. Типа того. Дань, а пока дом мне нормально покажи. — Пошли. Только со стола уберём. И пельмени надо в морозилку сунуть. — Это прям хинкали целые, большие такие… — Моя мама говорит, что пельмени должны быть такого размера, чтобы рот радовался. — Как? — Денис захохотал. — Как она говорит? — Блин, пошляк. — Данька не смог сдержать улыбки. Взявшаяся как из ниоткуда Маруська запрыгнула на разделочный стол. — Кис-кис, — позвал Денис и почесал кошку за ушами, она мявкнула. — Предательница, — Данька вытер посуду и погладил Маруську по спине, которую она тут же выгнула и замурчала как трактор. Хлопнула входная дверь. — Данёк, Дениска! — Они выглянули в коридор, и Данька тут же поспешил принять у матери трёхлитровый баллон с фаршированными помидорами из рук. — Закатку перенести поможете? Даня, я сейчас скажу какие баллоны взять. Потом ещё в магазин надо будет, сбегаете? Мне надо готовить. Пюре сделаю, окорочка достала уже размораживаться, сейчас пожарю… Ещё что-то из салатов надо. Знала бы, холодец сварила… — Тёть Ань, — подал голос Денис. — Нас сколько будет, сто человек? — Почему сто? Так, Ванька с Никой, баба Лида зайдёт. Любаню приглашу, Михалыч… Все с семьями, наверное. Дядя Петя… — У тебя свадьба намечается, а я не знаю? — Денис повернулся к Даньке и глянул обалдевшими от услышанного глазами. — Какая свадьба? Просто посиделки. Привыкай, — засмеялся Данька. — А пока станешь привыкать — одевайся. Будем закатку таскать… — Давайте-давайте, — поторопила мать. — Дел гора а времени нора, да и та мышиная. — Тёть Ань, у вас на каждое слово присказка есть? — изумился Денис. — Эххх, Дениска, так еще прабабушка моя говорила. Как без присказок-то жить? Скучно будет. — Мам, а в магазине что надо? — поинтересовался Данька, поудобнее перехватывая баллон. — Так салат же сделать нужно, но вы пока банки таскайте. Сейчас подумаю какой, может, винегрет… Вот засранюшки, ну не могли предупредить, что приедут, ну не могли… — Она прошла на кухню, согнала Маруську со стола, судя по фразе «Брысь, шельма маленькая». — Иди, одевайся, — повторил Данька, таща в кухню тару с помидорами. — Сегодня увидишь, Дэн, что такое провинциальное веселье. Тебе страшно? — Мне любопытно, — признался Соколов и подошёл к вешалке, снял с крючка верхнюю одежду. — Старую куртку отца накинь, измажешься в пыли, — предупредил Данька. — И на ноги вон, валенки обувай. Тут тебе не Москва — снега намело, а почистить его никто не успел, надо будет потом самому лопатой пройтись. Но пока переобуйся, а то утонешь в своих ботинках или ноги простудишь. — Ладно, — легко согласился Денис, влезая ногами в валенки.