Птицы

Тишина накрыла их дом — пронзительная, звенящая неслышимо падающим за окном снегом. Ни одного фонаря на улице, непроглядная ночь, скрывающая двух любовников. Сейчас и здесь Данька с новой силой ощутил то, насколько запретны их отношения. Через несколько стен спали родители, и, конечно, они давно не имели привычки просто так входить к Даньке в комнату посреди ночи, но Скворцову то и дело представлялось, как открывается дверь, как их застают, видят в обоюдной сплавленной наготе… И жажда в крови, кажется, пробивала все мыслимые пределы. — Прогнись, удобнее будет, — шепнул он, сразу чувствуя, как подаётся Денис под руками. Данька входил медленно, снова проверяя собственные нервы на прочность. Почему так сносило голову с ним в постели? Потому что он первый парень? Может, и из-за этого, но Данька мог обходиться без секса долгое время, зато сейчас будто голод проснулся нечеловеческий. — Ахх, — выдохнул Денис и сам толкнулся к Даньке. — Чёрт, хочу, блядь, так тебя хочу… Из Даньки воздух вырывался какими-то толчками, он почти скулил, как Марта, выпрашивающая сахарную косточку. Тесно, горячо, плавилась кожа, выдержка, контроль. Ему казалось, что даже если бы дверь в их спальню распахнул сам Шаталов, это не удержало бы его очередного толчка в желанное тело. Губами Данька «шагал» по шее, волосам, и обратно вниз к лопаткам, косточкам позвонков, вырывал тихие стоны, дрожащие вздохи и, не в силах больше себя удерживать, ускорился. Он первый не вынес этой муки, страсти, а кончив, вышел и, стянув презерватив, перевернул Дениса на спину и начал вылизывать влажный ещё стоящий член, чувствуя, как дрожит в его руках родное тело, слыша, как Соколов поёт свою «песню» — хриплую, неправильную, негармоничную совершенно, сбивчивую… Плавилось уже сердце, чернело углём, осыпалось пеплом. Когда в рот хлынуло семя, Данька сглотнул раз, другой… И наконец, лёг рядом. Тело всё ещё подрагивало, пальцы на ногах свело. Подумав, он набросил на Дениса одеяло, а сам встал и подошёл к окошку, открыл форточку. Оттуда рвануло холодом, но Данька, распалённый зноем соития, почти с наслаждением втянул морозный воздух, в носу закололо, а тело покрылось мурашками. — Сумасшедший. — Денис подошёл сзади, губами прикоснулся к плечу и, прижавшись, обхватил Даньку краями одеяла. — Сумасшедший. — Скворцов почти разложил это слово на слоги. — Только ты можешь так меня обнимать, — прошептал Соколов. — Только тебе от меня ничего не надо — ни денег, ни тупо секса, ни моего статуса, который я проклинаю. Который я проклинаю каждый ёбаный день. — Ты о своих родителях? — Да. — Денис ткнулся лбом в его спину. — Они такие… у них всё должно быть идеально. Им бы круто было, если бы мы с Викушей не детьми были, а знаешь, куклами. Чтоб как посадили — так и сидит. Но мы-то живые… Я бы так хотел привезти Вику сюда. Чтобы она побыла просто ребёнком. Чтобы по улице погоняла, снежками побросалась, пельмени кривые полепила, в муке вся измазалась. Это такой кайф, Дань. Я тут будто в детство вернулся, которого у меня не было. — Откуда же ты о таком детстве узнал? Разве не вся компания была такая? — Данька развернулся и перевернул одеяло так, чтобы теперь обхватить Дениса и себя со спины. — Ну какое-то время, очень недолго правда я ходил в более-менее обычный садик. Полгода, наверное, не больше. И там были разные дети. Воспитательница у меня была Полина Сергеевна, и она… ну как твоя мама. На месте не сидела, на улицу нас гулять таскала почти в любую погоду. И по лужам шлёпать разрешала, мы кораблики пускали с ней, которые сами складывали. Снежки лепили, бросались ими, снеговиков делали. И дети другие вот вообще не боялись измазаться или испачкаться. И я видел, как их по вечерам мамы или папы забирали — их никто не ругал, не шлёпал, не отчитывал. А я поначалу даже просто пройтись по луже боялся, знал, что если запачкаюсь — отшлёпают сильно. Или что на Полину Сергеевну накричат, а она ведь просто нас веселила. Потом осмелел, тоже начал дурачиться. Ну и заигрался сильно, куртку порвал, уже не помню, как. Мама сразу пошла жалобу на воспитательницу строчить, а меня сначала дома зашивать заставила самого, попутно по рукам лупила, когда ничего не получалось, а потом отцу сказала. Он за ремень взялся, конечно, потому что куртка стоила очень дорого. — Мудак. — Да… Потом меня в другой садик перевели, а ещё через время просто нянь нанимать стали, потому что отец считал, что в садике меня ничему полезному не научат. Мне дядя Валера говорил, чтобы я его пожалел, что судьба у него нелёгкая, да и у мамы не сахар, но как-то не получается у меня их жалеть. — Что их также лупили, как тебя? — у Даньки внутри всё кипело. Конечно, он в детстве, заигрываясь с приятелями, пачкал и подчас рвал одежду. Но его только легонько журили за это, да и в принципе никому из родителей не пришло бы в голову надевать на него для прогулки что-то дорогое, маркое, стесняющее движение и так далее. Вместе с тем, когда Данька стал старше, его научили и зашивать одежду, и пришивать пуговицы, а уж чистить обувь и стирать своё нижнее бельё с носками и вовсе стало его прямой обязанностью. Но чтобы в качестве наказания мама заставила его делать что-то подобное? Он себе даже представить такого не мог. — Они сами не рассказывали, только дядя Валера чуть-чуть. Отец родом не совсем из Петербурга, там какой-то маленький городок рядом просто. Ну и мой дедушка сильно пил, как я знаю, да и жена его к бутылке прикладывалась. Дома вечно беспорядок, жрать нечего. И, видимо, он когда вырос, решил, что у него во всём должен быть полный порядок. И много-много денег, которые, конечно, счёт любят. Он над златом своим как Кощей чахнет. — А мать? — никакой жалости от рассказа Соколова-младшего к Павлу Данька не испытал. У него перед глазами стоял маленький зарёванный Денис, которого бьют по рукам, а потом по попе — и не рукой со злости шлёпнув, а методично и долго ремнём. — Тоже маленький совсем город, где-то в Сибири, я уже и названия не помню. Моя бабка мужиков меняла, и её бросала часто. Та же история — дома бардак, есть нечего, младшие дети все на ней — и все от разных папаш. Не радость. Моя мама вообще детей ненавидит, в детстве нанянчилась до тошноты. — Могла бы не рожать тогда. Ты этого не заслуживаешь. Что бы с ними ни было, ты этого не заслуживаешь. — Данька потянул его в кровать — тело было укрыто, но ступням стало зябко от холодного воздуха. — Не могла она не родить, так ведь положено. Хорошо, что Вику они почти не бьют, это ей надо прям совсем напроситься, — проговорил Денис, ложась в кровать. — Ну, разве что мама пощёчину может дать, но не так как меня… Не так. — Он вздрогнул. — Холодно. Данька набросил на них одеяло, скользнул губами по плечу Соколова и глубоко вздохнул. — Не хочу в Москву, — сказал Денис. — Давай тут останемся. Давай, Дань? Не увози меня туда. — Угу. — Данька горестно улыбнулся. — А твоему дяде Валере что скажешь? А второй альбом? Да и третий? Слушай, я не могу понять, когда… — Давай не про это. Пожалуйста. — Денис обнял его. — Давай помечтаем. Вот я говорю отцу и дяде Валере, что я замуж выхожу, что ты меня обесчестил, и теперь как настоящий мужчина, обязан жениться… — По закону гор. — Данька, добавив в слова смешной кавказский акцент, который слышал от их соседа дяди Самвела, на самом деле чисто говорящего по-русски, вскинул указательный палец. — Почему гор? Моря! — У моря такого закона нет — оно свободное, — уверенно ответил Данька. — Как ты его камнями не обкладывай или плотинами — всегда найдёт лазейку. — Сейчас оно, наверное, всё замёрзло. — Нет. — Скворцов рассмеялся. — Оно же солёное. Ему нужна очень низкая температура, чтобы сильно замёрзнуть. — Отведёшь меня туда? — попросил Денис. — Оно сейчас самое красивое, как твои глаза. — Данька немного смутился. — Серое? — Стальное, скорее. Но ты смотришь и знаешь — в глубине тепло. И когда придёт лето — эта тепло хлынет наверх, купаться будет самый кайф. — Жалко, что летом здесь не побывать никак. — Денис зевнул. — Может, вырвемся, — неуверенно произнёс Данька. — И займёшься со мной сексом на берегу моря ночью, — мечтательно произнёс Денис, чем стёр всю неуверенность, а оставил только хохот, который Скворцов «задушил», ткнувшись в подушку. — Чего ты?! Я в порно видел, красиво… — Там ракушечник в основном, — продолжал смеяться Данька, вытирая слёзы, выступившие на глазах от веселья. — Знаешь, как он больно в жопу впивается? В руки? Плюс антисанитария полнейшая, даже если подстелить что-то. Это только в фильмах красиво, а в реале — маловероятно такое проделать для обоюдного удовольствия. — Да ну блин. — Денис тоже засмеялся. — А я уже представил, как я весь такой лежу, а ты… — Я с тобой это и в постели проделаю. Но, если прям захочешь, могу песка в койку притащить для атмосферы и тебя им обсыпать. Но выметать потом сам всё будешь. — Даньку разобрал новый приступ смеха. Денис несильно шлёпнул его по заднице и сам, пряча улыбку, закинул ногу на его бедро, уверенно тронул рукой член. — Сейчас без песка обойдусь, а дальше посмотрим… — Могу земли из горшка с бегонией накидать, пойдёт? — Фу, ты не романтик. — Денис сжал ствол сильнее, большим пальцем тронул головку. Весь смех сошёл на «нет» уже через минуту. Движения Дениса были уверенными — умеренно-ласковыми, умеренно-жёсткими, он идеально выдерживал тот баланс, который так нравился Даньке. — Оставишь меня у себя? — спросил он, когда сполз вниз и лизнул головку. — Да, — простонал Данька. В этот момент он снова готов был пообещать Соколову принести луну с неба.

***

— И в эфире передача «Цаааарь горыыыыы! — восторженно орал Ванька, и его было слышно с другого конца улицы, но Данька никак не реагировал, лепил снежки — их единственное орудие защиты. Рядом пыхтел Денис, тоже слепляя снежные шары. Благо, погода способствовала — снега было много, и он был влажный, лепился легко. У Ваньки в паре была Ника. И ни о какой жеманности с её стороны речи даже не шло. Раскрасневшаяся на морозе, она резво лепила снежки и ещё подгоняла мужа, который больше грозился захватить вражескую крепость, чем вооружался. — Ещё раз суть игры мне повтори. — У него крепость, у нас крепость, — терпеливо в сотый раз пояснил Денис кивая на невразумительную гору снега с прилепленным пластмассовым цветком наверху. — Ты останешься её защищать. Если Ванька прорвётся — заваливай снежками, «мыль», твори что хочешь, но чтоб к крепости он не подошёл и не разрушил. А я пойду брать его крепость. Кто первый разрушит — тот победил. — Мне кажется, что в эту игру должно играть больше человек. — Должно. Но мы в неё последний раз играли классе в десятом, сейчас не заманишь никого из одноклассников. Во-первых, почти все уехали, а во-вторых, мы с Ваней просто два придурка. Но мы в восторге. — Идиоты, — улыбнулся Денис. — Ладно, а что такое «мылить»? Мы вроде мыло не доставали? — Ты шо сказився? — припомнил Данька фразу соседки бабы Лиды. — «Мылить» это, ну… берёшь снежок и не бросаешь его, а нападаешь на противника и пытаешься засунуть тому под куртку, за шиворот, а лучше под свитер. — Холодно. — А ты как думал? Это же «Ледовое побоище». — Ванька орёт, что это «Царь горы». — Это он себя так называет. Но мы ему щас покажем. — Данька шмыгнул носом. — Ты не бойся, главное. Это просто снег. Вода. — Я учил физику. Знаю, какое состояние бывает у воды, но… — Ну хочешь, иди, нападай на Нику. А я буду защищать крепость от огнедышащего дракона Ивана. — Нет уж. Я тут останусь. — Ладно, как хочешь. Эй, Богатырёвы, вы готовы?! — А вы готовы, птички-невелички?! — закричал Ванька. — Тогда на счёт три. Раз, два… Скворцов считал вместе с ним громко и с каждой произнесённой цифрой чувствовал, как возвращается детство. А потом он сорвался и побежал. Они схлестнулись с Ванькой примерно на середине улицы и покатились в снег, пытаясь «намылить» друг друга, не пустить за проведенную ботинком глубокую снежную черту. Ор и визг стоял такой, будто резали поросёнка. Данька всё-таки перемахнул на ту сторону и понёсся к Нике, а в его сторону разом полетели снежки. — Дэн, держи оборону! — заорал он, даже не обернувшись, принялся на ходу лепить снежки и отвечать Богатырёвой. Она легко уворачивалась, но и сама в Даньку не попадала, хохоча во весь голос. Скворцову некогда было оглянуться, чтобы оценить, что творится на той стороне, он рвался к «крепости», на вершине которой розовела погремушка. Ника с удивительной силой схватила его за пояс, выскочив вперёд, и сунула снежок под распахнутую куртку, а точнее под свитер. — Ссссссс, — засипел Данька, но рвущееся с языка слова так и не произнёс. — Ещё какая сучка, — подтвердила Ника, и тут же завизжала, когда он повалил её на снег и принялся безжалостно «мылить». Ника то смеялась, то материлась, но подняться быстро не смогла, когда Данька, с растаявшим снегом на волосах слоном двинулся к крепости. Но едва он протянул руку к снежной куче, чтобы долбануть по ней и рассыпать, как услышал радостный возглас Ники за спиной и крик Ваньки. — Ну что, съели?! Данька обернулся наконец и увидел, как лучший друг трясёт над головой пластмассовым цветком и что от их крепости ничего не осталось. Денис лежал там же — в расстёгнутой куртке, раскрасневшийся и счастливый. — Ещё раунд! — крикнул Скворцов. Сердце рвалось из груди от счастья. Детская забава. От быстрого бега и напряжения пекло в груди, он дышал через рот, то и дело выпуская из него тёплые пары воздуха. Но прекращать не хотелось. Эта улица была пустынной, раньше здесь были дома, но когда-то море вышло из берегов и достало маленькие жилища. Все, кто тут жил, разъехались. И помешать было некому. — Ещё раз! — ответил ему Денис. Он поднялся со снега, отряхнул одежду. — А вы мазохисты, — крикнул Ванька и поспешил к Нике. Данька — к Денису. — Ты как? — спросил он, всё ещё тяжело дыша. — Я? Офигенно. Я никогда такого не делал вообще… Ещё хочу! — Глаза Соколова блестели азартом. — Тогда давай крепость обратно строить, — кивнул Данька, и они принялись собирать разрушенную кучу воедино.

***

После побоища Ника с Ванькой отправились домой, а Скворцов, как и обещал, повёл Дениса к морю. Как он и думал, оно не замёрзло, просто покрылось очень тоненькой на вид плёнкой льда у берега, но достаточно было коснуться её пальцем, чтобы она заколыхалась и лопнула. Море и правда отливало стальным цветом с лёгкой зеленцой. Спокойное, казалось, даже недвижимое. Денис присел на корточки, опустил пальцы в студёную воду. — Смотри, акула пальцы откусит, — напугал Данька его детской местной страшилкой. Но Денис продолжал сидеть, тронул воду ещё раз и ещё. — Я люблю тебя, Дань, — сказал он. Стало не до веселья — Соколов был так серьёзен, будто поверял государственную тайну. — И я тебя люблю, — проговорил Данька и, протянув руку, помог подняться Денису. — Ты меня… это не так важно. Я тебя люблю. И я хочу, чтобы ты это помнил, что бы ни случилось, ладно? — А что может случиться? — Данька словно ногтём поддел огромный снежный наст. Но этот лёд не тронулся, не разломился. — Настало время поговорить, да? — Я вообще говорю, — ответил Денис, глядя ему в глаза. — Я тебя люблю. Я знаю, что не всегда поступаю правильно. Но больно я тебе делать не хочу. Никогда не хочу. Только не я. — Я знаю, — прошептал Данька, прижимая Дениса к себе, вдыхая влажный запах его волос. — Я знаю, что ты никогда не причинишь мне боли. — Ты не понял, — запротестовал Соколов. — Я всё понял. Не будет никакого второго альбома, да? И третьего не будет? Меня выгоняют из «Птиц»? Ты это хотел сказать? — Нет. — Денис замотал головой и обхватил Даньку руками. — Нет-нет-нет-нет… — Тихо, не надо. — Данька почувствовал горечь, но ощущение, что Дениса волной накрывает страшная истерика, было сильнее. — Я тебе верю. Ты не знаешь никаких планов Шаталова. Ты ничего не знаешь. Но что бы там ни было, я… Тут Данька запнулся. Он не знал, что может пообещать. Если его выгонят из «Птиц», чтобы остаться в Москве, нужно будет цепляться зубами. Валерий не сделает ему сольный проект. Другой продюсер? Его ещё надо будет найти. Никаких связей у Даньки после «Твоей звезды» не было в помине. Там правил Шаталов и только Шаталов. Но, может, и правда стоило допустить мысль о том, чтобы не искать больше славы. — Я не хочу возвращаться в Москву, — в миллионный раз произнёс Денис за эти дни. Его голос стал голосом капризного ребёнка, который говорит, что не хочет надевать шапку или есть кашу. Данька промолчал и только крепче прижал его к себе. Он знал, что вернуться они обязаны. Он вообще до сих пор был в шоке от того, что их отпустили так надолго. Вдвоём. — Не думай об этом, — показушно-легко предложил Скворцов. — Пойдём домой, Дэн. — Домой, — повторил тот. И первый шагнул прочь от воды. Данька ещё раз оглянулся на море. Оно — стихия. Оно сильное и безжалостное. Люди бесправны перед ним. Люди могут строить плотины, укрепления, ладить буйки… но море найдёт лазейку. Оно пробежит тонкой струёй ручейка и снова разрастётся полновесной водной гладью. И никто ничего не сможет сделать. Он должен был быть как море. Но сейчас его окружали скалы и плотины. И никаких лазеек Данька не видел. По крайней мере, пока.