Птицы

Дни текли как вода — ускользали, истекали, просачивались сквозь листы календаря, оставляя мокрый след, который быстро высыхал. Минула неделя, началась вторая. Они сходили в школу, где учился Данька, побывали в музыкалке. Та стояла на территории обычной школы и представляла собой крошечное одноэтажное здание, которое завхоз каждый раз грезил забрать под свою подсобку, но ежегодно находились дети, которые приходили туда записываться. Денис с удовольствием продолбал в пустом классе по клавишам старенького пианино «Собачий вальс» и «Цыганочку». Их всюду пускали беспрепятственно, учителя улыбались Даньке, позвали его с Соколовым попить чай в учительской и, не скупясь, сыпали историями из Данькиного школьного времени. — Всё прощали щельмецу, — смеялась Эмтиви, в миру их директриса — Мазавчук Тамара Викторовна. — Обаятельный ведь, и поёт — заслушаешься. — Это точно, — улыбался Денис, украдкой поглядывая на Даньку. Тот прятал улыбку. — Жалко, что ты не поступил в институт, — вздыхала Раиса Прохоровна — Данькина математичка в старших классах. — По баллам зарубили, да? — Угу, — невнятно подтвердил Данька. Ему до сих пор было стыдно, что он не сознался родителям сразу, что передумал поступать, а заставил их смотаться с ним в Краснодар для подачи документов. Первый тур он прошёл легко, а на конкурсе специально «срезался», исполнил «Ой, цветёт калина» настолько посредственно, насколько только мог. Конечно, его не взяли, но родители по сей день думали, что он исполнял отточенную «Show Me the Meaning of Being Lonely», а не страдал дуростью, пытаясь специально не поступить, чтобы перековать себя в настоящего мужика. Впрочем, толку с этой перековки не было никакой — да, в армии Скворцов получил свою дозу тычков, унижений и драк, но натуру свою не исправил. А уж когда встретил Дениса… Однако, сейчас Даньку беспокоило поведение того — он сам себе усмехался, за всё время, что они знали друг друга, можно было по пальцам пересчитать дни, когда эмоции Соколова оставляли его равнодушным, но на данный момент то, что Денис что-то не договаривал и скрывал становилось очевидным. Он вроде бы веселился, с удовольствием болтал со всеми Данькиными знакомыми, постоянно вертелся на кухне, помогая матери и постигая навыки кулинарного мастерства. По ночам всё тоже было слишком гладко — едва в доме гасили свет, как Денис набрасывался на Даньку в их спальне воистину с дикими поцелуями. Он словно торопился куда-то, будто утром кого-то из них должны были расстрелять и отправить в ссылку в Сибирь. И Данька хотел спросить — каждый раз хотел. Но натыкался на стену внутри, сделанную из каменной трусости. «Меньше знаешь — крепче спишь». Он уже догадался, что скорее всего, никаких «Птиц» больше не будет, начинал думать, как остаться в Москве, но идей не появлялось. Его мать раньше часто цитировали какую-то книжную героиню из «Унесённых ветром» и, если на горизонте появлялась какая-то проблема, говорила, что подумает об этом завтра. Вот и Данька решил сначала вернуться в Москву, поговорить с Шаталовым, всё узнать и потом уже думать. Пока он просто наслаждался. Они с Денисом никогда столько не занимались любовью, организм, долгое время сидевший в этом плане на «голодном пайке» теперь отрывался по полной. Родители ничего не замечали днём, а ночью Данька был уверен, их не слышно, потому не сдерживал ни себя, ни Соколова. Один раз они прошли по краю, проскочили, когда Анна, хлопоча утром на кухне, испугалась, что у Дениса малярия и мигом притащила зубную пасту, чтобы тот помазал распухшую красную губу. В Даньке всё вспыхнуло, он почти видел, как мать, подойдя ближе, видит, что характерных для герпеса пузыриков нет, а губы Дениса просто зацелованы настолько, что ало-красные и готовящиеся лопнуть. Однако, Соколов покорно принял пасту и от души намазал мятной субстанцией губы, сетуя на герпес. Дальше мама уже не обращала на это внимания. Отец и вовсе не мог ничего заметить: он по-прежнему рано утром уходил на работу и зачастую возвращался куда позже своего оговоренного графика. — Не жалеет себя, — ворчал Данька. Мать только вздыхала, махала рукой, а Денис как-то наедине ему сказал, что теперь понятно, в кого Скворцов такой ответственный и обязательный трудоголик. — Да не такой я, — отмахивался Данька. — Конечно. Я помню, как ты на этой блядской «Звезде» с ног падал, номера оттачивая. Тут возразить оказалось нечего. Была ещё ситуация, которая беспокоила Даньку, но которую он боялся трогать и разрешать. Речь шла о Григории Витальевиче. До отъезда Даньки у них были прекрасные отношения — педагог уделял ему куда больше времени, чем позволяла его работы. Именно с ним Скворцов разучивал конкурсную песню для поступления в институт, а потом оттачивал «Группу крови» для кастинга в «Звезду». Григорий Витальевич уже и тогда был не в восторге от этой идеи, увещевал, говорил, что лучше попробовать ещё раз в Краснодар поступить, пересдав экзамены, но Данька не слушал. Не то, чтобы сейчас он себя за это не корил. Ему до смерти хотелось поговорить с учителем, но он не знал, как подступиться, как объяснить всё, не раскрывая их с Денисом отношений. Данька даже в музыкальный магазин наведался, но не нашёл там ничего из более-менее нового, что можно было обсудить с Григорием Витальевичем, как раньше. Он вспоминал, как после основного занятия, когда небольшая стайка тех, кто ходил на уроки вместе с ним, рассеивалась, и они оставались с педагогом вдвоём. Тот ставил разные кассеты и пластинки, обсуждал с ним, несмышленым по сути подростком музыкальные ходы, особый упор делая на рок-музыку. Именно от него Данька тогда узнал, что в «Я буду там», которую он в итоге спел на кастинге, переломана гармония и, если выражаться проще, взяты не те аккорды, которые должны быть по логике. Именно от него Скворцов почерпнул понятие «чёрного рэпа», и то, что Эминем совершил революцию, по сути задав моду смеяться над собой, а не читать о тяжёлой жизни банд в районах. Данька всё равно понимал мало, но слушать педагога было интересно. Он и сейчас бы не отказался засесть с ним в музыкальном классе, где на доске неизменно был расчерчен нотный стан, на стенах вверху висели два портрета — Мусоргского и Чайковского, а ещё пахло мелом, мокрой тряпкой, полиролью для инструментов. Однако, внезапно Григорий Витальевич позвонил сам. Это было рано утром, Денис ещё спал, а Данька, только выползший из постели, умывался, когда его мобильник издал «Вальс цветов». — Алло, — неверяще произнёс Данька. Номер не был забит в памяти телефона, но голос педагога он точно услышать не ожидал. — Даня, ты тут ещё? Ну, у родителей? — Конечно. — Он мигом встряхнулся, что-то в голосе учителя очень и очень не понравилось. Тот казался сильно встревоженным. — Ты… о, господи, у меня «окно» первые два урока, сможешь зайти в школу? — Да, смогу. А что случилось? — Давай не по телефону, ладно? — Григорий Витальевич говорил отрывисто. — Я, конечно, не верю, что ты бы так мог, но… в общем, приходи. Данька вылетел из дома даже не позавтракав, несмотря на увещевания матери. Единственное, когда она узнала, к кому направляется сын, не смогла не всучить пакет с ещё тёплыми пирожками, проворчав: «А то я не знаю, чем Гришка питается». До школы Данька добежал за несколько минут и, даже не сняв верхнюю одежду, запыхавшийся, постучался в класс. — Да, — услышал он голос педагога и рванул дверь на себя. Она скрипнула привычно, знакомо, и это будто чуть успокоило Даньку. — Заходи. — Окно, несмотря на февральский холодный день, было распахнуто настежь, а ещё в воздухе ощутимо витал запах табака. — Вы курили? — Закуришь тут, когда «белые» знамя полка спёрли. — Григорий Витальевич сидел за столом и что-то писал в своём блокноте, но тут же отложил тот в сторону. — Присаживайся. — Он указал Даньке на стул у доски и тяжело вздохнул. — Я, конечно, не привык верить сплетням, Скворцов, тем более, всему, что пишут в «жёлтой» прессе. Но ты должен разуверить меня, что это ложь. Или… или я не знаю, как ты можешь оставаться настолько спокойным, учитывая, что ты молодой парень. — О чём вы? — У Даньки внутри будто плеснули кипятком, а потом сразу поместили внутренности в среду вечной мерзлоты. Он начал подозревать, что каким-то образом педагогу попалась статья Кулешова, та самая, где он, не стесняясь в выражениях, расписывал какие отношения у него с Денисом, зная о тех всё и ничего при этом не зная. — О том, что у тебя рак. А ты молчишь. — Что у меня? — не поверил ушам Данька. В ответ Григорий Витальевич достал из ящика стола несколько журналов и пару газет, открыл страницы с загнутыми уголками и веером выложил все издания перед Скворцовым. «Рак у второго участника «Птиц»!» — кричал один заголовок. Данька вчитался в текст под ним, карандашом выделенный учителем. «Данил Скворцов заявил, что не может продолжать карьеру музыканта, потому что у него вторая стадия рака печени. Это стало известно недавно, когда на церемонии вручения музыкальной премии, его одолел приступ. Музыканта увезли на «скорой». Оказалось, что проблемы с этим органом преследовали Данила давно, но молодой парень не обращал на это внимания. Однако, сейчас, когда правда открылась, Скворцов собирается пройти курс лечения и уходит из «Птиц». Данька, перебежав глазами на следующую газету, и там обнаружилось интервью Шаталова. «Очень жаль терять такого одарённого певца», — рассказал нашему корреспонденту Валерий Шаталов — продюсер «Птиц». По его словам Данил очень талантлив, но вместе с тем Валерий понимает, что с таким диагнозом в ближайшие годы речи о выступлениях не идёт. «Конечно, я помог Данилу, когда узнал, что произошло, сделал всё возможное, чтобы он как можно скорее обратился к медикам», но было уже поздно». Данька вздрогнул, о нём говорили даже не как о раковом больном, а как о мёртвом, доживающем последние дни в хосписе. В одном из журналов обнаружилось фото Дениса, сидящего в больнице возле палаты и спрятавшем лицо в ладони. Данька легко предположил, что это фото сделано, когда его привезли в стационар, а Соколов ждал вердикта врачей. «Я до сих пор не могу поверить, — прокомментировал ситуацию коллега Данила — Денис Соколов. — Всё было в порядке, а тут словно снег на голову. За всё время, что мы знакомы, Даня и вправду стал моим лучшим другом, и я не представляю, что на его место пригласят какого-то другого участника, потому я думаю, что будет честно, если «Птицы» перестанут существовать». Дальше шли ещё заголовки, как один рассказывающие о страшном диагнозе «такого молодого певца». Высказывались в интервью и Алиса Нестерина, которая называла Данила другом их маленькой с Денисом семьи, и Вика, которая рассказала, какой прекрасный парень Данька, и как ей жаль, что всё так повернулось, и даже Ольховский. Его комментарий был короток: «Мы особо не дружили с Данилом на проекте, мы люди разного круга и разного понимания о музыке. Но мне действительно его жаль». То, что интервью ни у кого не бралось, Даньке стало очевидно после пары прочитанных отрывков. Хоть они и были написаны по-разному, но прослеживалась одна манера. Данька с таким уже сталкивался. В каждом городе, где они гастролировали, им надо было дать интервью, но поскольку времени катастрофически не хватило, Кислицына, а до этого Игорь с Женькой вручали местным СМИ заготовленный текст, и те перерабатывали его на свой лад. Вот и тут было то же самое. — Это ложь, — уверенно произнёс Данька, отпихивая издания. Газеты веером разлетелись по полу, журналы шлёпнулись на него с тяжёлым хлопком, но ни он, ни Григорий Витальевич не спешили их поднимать. Скворцова накрыла боль — почти такая же сильная, как при аппендиците. Неужели Денис не просто уже всё знал, он фактически заживо похоронил его — Даньку? Он не мог не знать о таком «интервью», да, лично не давал, но наверняка Шаталов посвятил его в планы, ведь так? Но даже если нет… Ах, как же удобно подвернулся аппендицит! Теперь не придётся выдумывать историю о разногласиях в коллективе или разном видении творческого пути. Данил Скворцов болен, у него рак, и о какой карьере певца идёт речь теперь, в принципе? — Слава богу. — Голос Григория Витальевича вернул его в реальность. — Я думал, что у тебя и правда рак, но ты боишься сказать родителям. Ты приехал очень измождённым оттуда, и я, сложив два и два, решил, что тут может быть написана правда. — Где вы вообще всё это взяли? — Я ездил в город к бывшей жене и сыну на выходные, там по привычке зашёл в газетный киоск. И увидел это… Сначала думал бежать к тебе домой, ставить на уши Аню с Женей и требовать от тебя ответа, но решил всё же поговорить с тобой тет-а-тет. И правильно сделал, судя по всему. То есть ты полностью здоров? — Да, — тихо ответил Данька, хотя хотелось кричать, что он болен. На голову болен, что столько откладывал разговор, не прижимал Соколова к стене и не выбивал из него всю правду, всё, что он знает, в том числе, кулаками. — Значит, тебя просто решили слить, если выражаться молодёжным сленгом, — подытожил педагог. — Этого я и боялся, Даня. И, судя по тому, что ты ничего не знал, даже твой лучший друг не удосужился рассказать тебе. Скажи мне тогда, что будет, когда ты съездишь на свадьбу? Останешься там? Или вернёшься сюда, а, Дань? — Свадьба? — Данька непонятливо моргнул. — Ну да. Или ты и об этом не знал? — Какая свадьба? — Он сглотнул, уже догадываясь, но всё ещё не желая верить — трус. Просто трус! — Ну как же. — Григорий Витальевич поднял с пола журналы и газеты, сложил их стопкой и начал поочерёдно листать. — Ах, да вот же! — Он развернул материал, напечатанный на всю полосу. «Самая красивая пара вступает в брак!», — гласил заголовок, и на фото крупным планом были запечатлены совершенно счастливые Денис с Алисой. Он приподнял её над полом и, кажется, кружил до того, как их сфотографировали, а Нестерина тянулась к Соколову, словно пытаясь поцеловать, обхватив лицо хрупкими ладонями. Данька вгрызся в текст статьи, из которой следовало, что молодые люди решили, несмотря на свои недолгие отношения и молодость, пожениться уже в марте. «На церемонии будут только самые близкие, — комментируют будущая чета Соколовых. — Родители и друзья». Также Денис отдельно упомянул что другом жениха станет его ближайший друг Данил Скворцов. После торжества тот уедет из Москвы, чтобы лечиться пройти курс химеотерапии. «Хочу разделить с ним свою радость, — подчеркнул Денис. — Даня всегда поддерживал меня, и сейчас я хочу подарить ему кусочек своего счастья». И всё. Больше о Даньке в статье не было ни слова. Скворцов помотал головой, будто отгоняя муху. Нет, Денис не мог ничего этого знать. Не мог. Он не мог вот так просто приехать к Скворцову в гости, сидеть с ним за одним столом, целовать и ласкать каждую ночь, и знать, что уже в следующем месяце произойдёт то, что навсегда разобьёт даже самую призрачную возможность быть вместе. Даже тайком. — Можно я заберу всё это? — спросил Данька. — Пожалуйста. — Григорий Витальевич повёл рукой, с тревогой глядя на него. — Дань, ты в порядке? — В полном. — Скворцов достал из пакета небольшую чашку с пирожками и, невзирая на то, что пакет пропах печёным сладким тестом, свалил туда всю прессу. Больше не было времени думать об этом завтра. Требовалось получить ответ сегодня. Любой ценой. Он скомкано попрощался с учителем и вышел из здания, а потом и с территории школы. Данька брёл домой медленно, перемалывая в голове мукой всё. Да, всё. Кричащие заголовки и слова Дениса. Своё заточение, продиктованное заботой о здоровье и отлучки Соколова. Этот отпуск на целый месяц — как глоток последней, швырнутой с барского плеча свободы. Стоны и признания Дениса каждую ночь — такие, что сносили голову. Его поцелуи. Их разговор у моря. «Я тебя люблю. Я знаю, что не всегда поступаю правильно. Но больно я тебе делать не хочу. Никогда не хочу. Только не я». — Только ты, — пробормотал Данька в воздух, чувствуя, что и правда исключительно Денис способен подковырнуть заскорузлую корку самой старой раны и открыть кровотечение. Он подошёл к дому и постоял у калитки. Заходить не хотелось, но он должен был это сделать. Сорвать пластырь, выяснить всё до конца. «Мама дома», — подсказал усталый разум. — Наплевать, — вслух ответил себе же Данька, покрепче сжав цветной пакет в руках. Войдя во двор, он мимоходом погладил Марту, которая заскулила, выпрашивая более основательное внимание, но Даньке было не до неё. На пороге он оббил ботинки от снега и вошёл в коридор. Он услышал, что в кухне работает телевизор, шёл сериал, вроде бразильский, но где главными героями были сплошь мусульмане-арабы. Вот и сейчас, когда Данька разувшись и сбросив верхнюю одежду заглянул в кухню, со стороны экрана донеслось: «Эта одалиска опозорила моего брата, пустила его состояние по ветру. Это харам, аллах свидетель!». — Сынок? — Мама улыбнулась. — Ну что, сходил к Грише? — Да. А Денис где? — В комнате, музыку поставил твою, сидит слушает. А что? — Ничего. Думал, вдруг он куда-то ушёл. Сбежал до автовокзала, оттуда в Краснодар и в аэропорт до Москвы. — Куда же ему уйти. — Мать пожала плечами. — Ой, ладно, ты кушать хочешь? А то у меня тут сериал… — Смотри, мамуль, я к себе, — подойдя ближе, Данька чмокнул её в лоб. Ему вдруг представилось, что если бы газета попала в руки первой не Григорию Витальевичу, а родителям? Их бы инфаркт хватил. Когда он открыл дверь в свои покои, то и вправду услышал музыку. Данька вошёл к комнату и увидел развалившегося на кровати Дениса. Тот подогнув одну ногу, постукивал верхней частью ступни по постели под «Black Eyed Peas». — Дань, привет. — Он тут же поднялся, завидев его. — А ты куда делся? Я проснулся, а тебя нет. Тётя Аня сказала, ты к этому ушёл, как его… Он сам замолчал, видимо, получше вгляделся в лицо Скворцова. — Дань, что случилось? Данька открыл рот, пытаясь начать говорить, но слишком многое рвалось с языка. И он не знал, с чего начать. Потому он просто подошёл к кровати и, перевернув пакет, вывалил крашеную бумагу в беспорядке и хаосе. Очень красноречиво сверху приземлилась статься о свадьбе Соколова и Нестериной. Данька почти со злорадным удовольствием наблюдал, как меняется лицо Дениса. Как он хватает статью, а потом разрывает страницы на мелкие куски. — Скажи, что ты не знал, — произнёс Данька как-то деревянно. — Скажи, что понятия не имел. Ведь это правда? Злорадство ушло, осталась почти мольба. Денис что-то пробормотал, но из-за звучавшей песни Данька его не расслышал. — Что? — Он сделал ещё шаг кровати, а потом просто сел на неаккуратную печатную груду, вгляделся в глаза Соколова. — Я знал, — ещё тише проговорил Денис. Данька моргнул раз и другой, услышав его наконец. «Shut up, Just shut up», — вкрадчиво выводила Фёрджи.