Птицы

Кажется, пауза в разговоре затянулась минут на пять, не меньше. Данька, сев напротив, наблюдал, как бегают глаза Дениса, как его взгляд становится то растерянным, то хитрым, то печальным. Но это его больше не трогало. Пару раз Соколов открывал рот, но выдавить из себя ничего так и не смог. — Хватит молчать, — жёстко проговорил Данька. — Или когда интервью давал, где счастьем со мной делиться собрался, дар речи не пропадал, а тут ты онемел резко? — Я не давал интервью. Ни одного. И вообще никто не давал, по-моему. Они все были написаны Настей и ещё парой людей в штате дяди Валеры и розданы в редакции. — Настей? — Данька задохнулся. — То есть эта херня была сделана ещё до того, как она уехала?! Денис плямкнул губами как рыба, его взгляд наливался испугом как стакан — водой. И лил этот страх Данька. Безжалостно. — Да. До того. Понимаешь, когда ты попал в больницу, снова вылез этот козёл — Кулешов. За кулисами, видимо, кто- то сфоткал, несмотря на запрет, ну и он разошёлся в новой статье. Дескать, посмотрите, как голубки обнимаются, я же говорил. То, что тебе в тот момент было плохо, и я тебя почти волоком на себе тащил от сцены, он не учёл. Ну и плюсом дописал хуйню, что ты или пьян был, или обдолбан вообще. Мол, он, конечно, не уверен, но все признаки указывают… — Мне неинтересно слушать про Кулешова, — оборвал Данька. — Ты мне скажи, как так получилось, что я ни сном, ни духом об уходе из «Птиц» и о том, что у тебя свадьба с… — Он прикрыл глаза и, припомнив нужную цитату, проговорил. — С «самой чудесной девушкой на свете». — Пока ты был в больнице, отец совсем озверел. Я думал, он меня убьёт, но ладно, меня. Он чуть с дядей Валерой не подрался, мол, ты сына мне педиком выставляешь. Ну и тогда они решили, что всё надо прекращать. — А ты возразить не мог? — Ничего я не мог! — с отчаянием выкрикнул Денис. — Я стоял у стены и молился, чтобы он больше не ударил. И что Вику к подружке отослал, и она не видит. Я несколько дней потом с гримом на морде проходил, но тебе нездоровилось, вот ты и не заметил. — Почему ты не сказал сразу? Почему?! — никакой жалости Данька не испытывал. Он вспоминал бледного Григория Витальевича, решившего, что у него онкология. А стоило представить, как на эту новость отреагировали бы родители, так и вовсе хотелось врезать Денису. — Боялся. Я боялся. Я не знал, как всё тебе объяснить, чтобы ты понял. — Понял что? — ехидно выдохнул Скворцов. — Что вы похоронили меня заживо фактически? Что поставили крест на музыкальной карьере? Что ты теперь у нас примерный муж, а я — любовница, к которой ты бегать будешь? — Да какой муж? — Лицо Дениса исказилось почти жалостью. — Алиска уже и сама не рада, что она во всё это влезла. Мы с ней как эти… скованные одной цепью, блядь. И разорвать её не выходит. У неё контракт продлён на второй альбом, дядя Валера усиленный пиар ей обещал. Он и сам от этой беспонтовой херни не в восторге, понимаешь? — Конечно. Я же всех обязан понять. А ещё пожалеть, да, Соколов? Тебя, который в свои девятнадцать не может послать отца на хер. Шаталова, который тоже понтуется своим всесильным продюссерством, а на деле ничего не стоит. Нестерину, которая не хотела во всё это лезть, но со всем упорством пыталась забраться к тебе в штаны. А ещё кого, отца твоего, может? Ну, потому что его в детстве били, и теперь он готов уничтожать всех вокруг, чуть что не по нём? Денис вздохнул. — Даня, я понимаю тебя. Ты вырос в другой среде, с другими родителями… — Ничего ты не понимаешь. Ничего. — Внутри у Даньки всё свернулось горечью. — Когда ты планировал мне сказать? Или, может, ты не планировал? — Нет, конечно, я думал об этом, но решил поговорить, когда уже вернёмся в Москву, а сейчас я хотел отдохнуть, побыть с тобой… — Перед смертью не надышишься, — перебил Данька. Внутри клокотала злость. Он не понимал, не желал понимать. Скворцов встал с кровати и, подойдя к магнитофону остановил кассету, вытащил её. Немного подумав, поставил старый сборник «Твоей звезды» — это, как ни странно, помогало думать. Будто он пришёл к нулевому километру, к точке отсчёта. Он смотрел в окно, видя, как падает снег. Снова падает снег. Когда на экраны вышел первый сезон шоу, Данька был ещё подростком. Большая часть его одноклассников смотрела «Звезду» только потому, что смотреть вечером по телевизору в пятницу особо больше было нечего. А вот Данька следил за концертами и, когда получалось, за выпусками в «Доме звёзд». И млел, чувствуя, что вот она — его мечта. Приехать, пройти кастинг и петь, петь, показывая, что он талантлив, что он может… Шоу изнутри оказалось совсем не таким, каким он себе мыслил. Данька готовил себя к этому, но сейчас, когда после окончания проекта минуло столько времени, вдруг очень ясно увидел, во что он влип. Как будто увидел, не варясь в этой каше, а со стороны. На кассете закончился гимн проекта, началась сольная песня одной из участниц, и Скворцов вдруг понял: он уже даже не помнит как её зовут. Данька начал перебирать в памяти другие сезоны, стараясь вспомнить участников, песни… Какие-то песни вспоминались отчётливо, примерно десятая часть, ещё какие-то уже с трудом. Победителей он помнил, но все тройки финалистов сейчас бы уже не назвал. А чтобы вспомнить каждого участника — такое и вовсе казалось непосильной задачей. А ведь многие из них были звёздами, когда шёл проект, но что произошло, когда он закончился? Да, сейчас на эстраде существовали какие-то коллективы или сольные артисты, вышедшие из застенок «Звезды», но их было сколько… Данька пытался посчитать и выходило меньше десятка. Было примерно столько же тех, кто выпустил один альбом, а потом всё — карьера заглохла. Остальные потерялись в ворохе дней и конвейере новых звёзд. Он обернулся к Денису. И словно впервые представил «Птиц» со стороны. Два парня достаточно типичной внешности. С неплохими песнями, но не такими, которые запомнятся на десятилетия. Группа, которая… «Ваши «Птицы» — проект, который разгонят в любой момент. И вас все забудут. Ты останешься ни с чем» Группа, в которой можно заменить участников, и дальше рубить бабло. Хотя, судя по интервью, Шаталов больше не собирался вкладываться в «Птиц». — Денис. — Данька повернулся к нему. — Скажи мне «Птицы» распущены окончательно? — Да. — Соколов, собирая листы разбросанных печатных изданий, скомкал разорванную бумагу, кивнул. — Дядя Валера будет заниматься Алисой. И… и мной. — Тобой? Снова кивок, но глаза Денис так и не поднял. — Интересно, — проговорил Данька медленно. Следующая фраза была похожа на нож, который не со всего размаху вонзают в грудь, а медленно царапая лезвием кожу, надавливают всё сильнее, постепенно пробираясь глубже. К сердцу, чтобы убить, но неторопливо. Чтобы мучился. — А кто теперь будет тебя вытягивать, если я «борюсь с раком»? Кто теперь будет за тебя петь?! Или, может, ты научился? В школу вокала ходил весь январь?! Продемонстрируй, Дэн! — Никуда я не ходил. — Денис поднял на него глаза. — И не я это решал. Я знаю мало, но материал уже есть. Следующая ехидная фраза едва не сорвалась с губ Даньки. Но всё же не сорвалась, потому что он понял, о каком материале речь. Тот и правда был уже готов — бери и выпускай альбом. Даже два альбома. Данька вспомнил часы на студии, разные версии песен, чёткие указания Олега, замечания Шаталова, когда он присутствовал при записи. Из него выжимали все соки, пока Денис играл в любовь с Нестериной перед журналистами. — Когда было решено развалить «Птиц»? Денис молчал и продолжал собирать разлетевшиеся газетные листы, будто не было дела важнее и срочнее. — Что ты молчишь?! — не выдержал Данька, его душила обида. — Почему ты молчишь?! Похвастайся, расскажи! Денис сжался от крика. — После первой статьи Оскара ещё, — ответил он наконец тихо. — Ещё тогда отец начал говорить, что мы… слишком оборзели, что надо прекращать это. — И что я пидорас, бросающий пятно позора на его нормального сына, да? — Данька схватил Дениса за плечи и встряхнул. — Какого чёрта ты молчал?! — А что бы ты сделал? — Денис вскинул голову. В уголках его глаз собрались слёзы. — Ну! Что бы ты сделал?! Скажи мне. У тебя есть что-то против моего отца? Против дяди Валеры? Чем ты можешь их заткнуть, Дань?! Данька молчал, пытаясь нащупать выход из ситуации, но продолжал сжимать плечи Дениса — с силой, которую ранее никогда не смел применять. Вспомнилась Анна Дружинина, её необъяснимая тогда и вполне понятная сейчас неприязнь к стремлению Даньки помочь Денису. «Ты за себя переживать должен, Скворцов, а не за него. Поверь, у него всегда будет возможность выйти на сцену, если он захочет» Так и получалось. За счёт Скворцова и умелых рук Олега у Дениса Соколова было два готовых альбома. — Ты хочешь этого? — спросил он, наконец отпуская Соколова. — Хочешь снова на сцену? Хочешь сольный проект?! — Какая разница, чего я хочу? — Денис повёл плечами и поморщился. — За меня всё решили. Сын знаменитой семейной пары, продюсера и актрисы не станет… не знаю, школьным математиком. Ты когда-нибудь видел такое в жизни? Можешь себе представить? — Знаешь, чего я никогда раньше не видел в жизни? — горько произнёс Данька. — Концертов, которые делаются под голую фонограмму. Грима, который вызывает сыпь. Музыкального шоу, где не важен ни голос, ни талант. Певца с тысячами фанатов, который не умеет петь. А потом я всё это увидел, когда пахал как проклятый сначала на проекте, а потом в группе, где тебя вообще перестали напрягать. А зачем, правда, Соколов?! Есть же я. Лошадь, которую стегают кнутом, чтобы тащила повозку с барином! — Я никогда не хотел этого, — всхлипнул Денис, и слёзы всё-таки покатились по щекам. — Никогда. Никогда, Даня! Изначально планировалось, что я займу первое или второе место на «Звезде» сам, а тебя пустят в расход. Тебя взяли в качестве мяса, чтобы выбросить ещё на первых выпусках. — Но у Шаталова есть амбиции, да? Он же увидел, что я готов на всё… ради тебя. — Данька споткнулся о собственные слова, но договорил их. — Что получается прекрасный проект, да? Меня ведь и в клипах особо не показывали, потому что я якобы играл как бревно, всю составляющую группы вёз на себе ты. А наши фанаты и фанатки даже не понимают, кем на девяносто процентов записан «Чёрно-белый», и чей там вокал. — Думаешь, ты первый такой? — Денис вытер слёзы и шмыгнул носом. — Кого вот так использовали и бросили? Таких сотни, Дань. Помнишь старую группу «Разноцветное стекло», их солиста Алексея Амашева? Он не умел петь. Пел его старший брат Пётр, вот только у того внешность была для сцены неподходящая, зато Лёха подходил под типаж отлично. Ну и бегал по сцене, рот открывал. Или «Мираж» незабвенный помнишь? Там же поточно набирали несколько составов, платили копейки девчонкам, делали начёсы, красили, кто там что на сцене в глубинке увидит? И все под «Музыка нас связала» просто также рты открывали. Нечестно? Даже спорить не буду. Гадость просто. Но там эта система живёт и всегда будет жить! Не ты её создал, не ты её и разрушишь. — Получается умение петь вообще никому не нужно? — тихо спросил Данька. Он вспомнил долгие часы репетиций с Григорием Витальевичем, как они шлифовали до идеала хит «Backstreet boys», чтобы он, идиота кусок всё просрал. Может, поступи он тогда в желаемый институт, никогда не поехал бы на «Звезду», никогда не встретил бы Дениса Соколова. — Нужно, конечно. Но не ценителям вот той самой попсы, которая преобладает в девяноста процентах случаев, — буркнул Денис. — У тебя есть талант, ты обучен вокалу и, я допускаю, что может кто-то из всесильных продюсеров кроме Шаталова тебя заметил. Но он первый нашёл сокровище и из рук уже не выпустил. Так делают все… Данька вздохнул и снова отошёл к окну. Какое-то время он молчал, глядя на улицу. Денис тоже не произносил ни слова. В комнате раздавалось только пение.

«И кто-то будет гореть над землёю звездой,

Навсегда отдавая свет,

И кто-то будет лететь, просто манит, зовёт высота

И красивый след»

Данька резко нажал на кнопку, прекратив пение. Свет из него выжали до капли, оставив темноту. Не оставив доброты, понимания. И сам он летел за следом оставленным другими звёздами, а там оказалась темнота. За ним тоже летели — был объявлен кастинг на следующий сезон «Звезды». Данька обернулся к Денису. От его вида тлело ещё чувство, которое мешало погрузиться в окончательную злость. Данька усмехнулся — он себя трусом считал. Вот только до Соколова ему было далеко. — А теперь ответь мне, — медленно проговорил он. — Что будет, если мы расскажем правду. — Какую правду? — непонятливо спросил Денис, вытирая глаза. — А у тебя их много? Что вся ваша свадьба с Алиской — «липа». Что мы с тобой вместе. Что мы друг друга любим. Что будет? — С кем? — Со всеми. С тобой прежде всего. — Ты шутишь, Дань, отец… — Что он сделает? — Он… он откажется от меня, вычеркнет из завещания, заставит отказаться от фамилии, запретит видеться с Викой. То, что денег от него я больше не увижу, думаю, говорить излишне. — Ты и так их особо не видел. Только это? — Ну, да… вряд ли он тронет тебя, это бессмысленно. — Вика твоя взрослеет, — заметил Данька. — И она очень тебя любит. Она найдёт способ с тобой увидеться. Деньги? Если та квартира в твоей собственности, можно её продать. На первое время хватит, а там… — Я не понимаю, к чему ты клонишь и что предлагаешь. — Если это война, и на ней все средства хороши, есть ли возможность выйти на Кулешова? — Морду ему набить хочешь? — Нет. Сказать спасибо за то, что написал хотя бы часть правды. И поведать всю остальную. — Ты головой ударился? — спустя несколько секунд произнёс Денис. — Дань, ты ничего не спутал? Ты хочешь рассказывать всю правду Оскару Кулешову? Кулешову, который смешал тебя с грязью, который написал в своей статье… — То, что он думает о моём или твоём таланте — только его видение. А вот история — наша история. — Данька вздохнул полной грудью, в голове и правда формировался план. — Такая, какая она есть, из первых рук. Не слухи, домыслы, догадки, а то, что правда было. Думаешь, он не клюнет? Денис молчал, обдумывал, видимо. Данька опустился на колени перед ним, загнал всколыхнувшуюся волной злость подальше. — Если ты меня любишь, — проговорил он. — Если я тебе нужен. Если ты готов бороться. Я не обещаю тебе, что мы останемся в Москве, я не посмею отнимать присланные деньги у родителей. Но… мы можем уехать. В любой город. Пересдать экзамены, поступить в институт, снять квартиру, подрабатывать… «Птиц» все забудут. Изображения на плакатах выцветут. Я уже дано не выгляжу так, как когда пришёл на «Звезду», да и ты… Снять твою серьгу, подстричься в обычной парикмахерской, носить обычную одежду… Я не смогу никогда подарить тебе «Роллс-ройс» или выстроить трёхэтажный особняк, но моё сердце твоё. Если ты сомневаешься в моих словах, я прямо сейчас пойду и скажу матери, что я люблю тебя. Дождусь отца и скажу ему. И какое решение бы они не приняли, моё будет неизменным. Я прощу тебе твою ложь, я могу понять, почему ты врал, Дэн. Но если ты откажешься бороться, это всё бесполезно. Один я не сделаю ничего. Денис молчал, и Данька закрыл глаза. На него наваливалась тишина. Наваливалась снегом, который таял, оставляя колкое ощущение холода. Первым ответом ему стали не слова, а руки. Руки, сжавшие его ладони, дрожащие, но знакомые. Скворцов открыл глаза и провалился в серую глубину моря. — Не говори ничего родителям, — сказал Денис. — Мы вернёмся в Москву в ближайшее время. И я знаю человека, который поможет выйти на Кулешова. Мне очень страшно, Дань. Но я хочу попытаться. Я устал. Я очень устал. И я хочу попробовать побороться.