Птицы

Данька уезжал не с сердцем, а с камнем в груди. И этот камень отстукивал болью, отдающей в рёбра. Сидя в поезде, везущем их с Денисом от Краснодара до Москвы, он не мог отделаться от воспоминаний о плачущей и враз постаревшей матери, которая не понимала, почему сын, приехавший на целый месяц, вдруг уезжает в Москву гораздо раньше. Даже Данькины заверения, что он скоро вернётся, мало помогали. Возможно, мама чувствовала, что он сам в этом не уверен. Отец отреагировал, на первый взгляд, спокойнее, но Данька уловил обиду в сжатых губах, когда тот выслушал сбивчивую историю о внезапно позвонившем продюсере. Евгений отозвал его в спальню под каким-то глупым предлогом, а там уже прямо спросил: — Врёшь? — Вру, — сознался Данька. — Сын… — Евгений как-то беспомощно развёл руками. — Если ты… если у тебя проблемы, ты скажи. Если деньги нужны, если… господи, это ведь не наркотики? — Нет, пап. Нет. — Данька выдохнул. — Просто понимаешь, всё получилось совсем не так, как я мечтал. И я… я не буду звездой, пап. — В горле сделалось горько. — Ты прости меня. Он отвернулся, не в силах смотреть в глаза отца. Вспомнилось, как тот спустил все деньги, скопленные на машину, на Данькину мечту, которая в итоге не стоила и выеденного яйца. — Ну-ка, глянь на меня, — мягко попросил Евгений. Ослушаться Данька не посмел. — Ты что же это, Данёк? Неужто решил, что мы с матерью тебя виним в чём-то? Да чёрт с ней, с этой славой! Или ты решил, что я от тебя миллионов жду? — То есть ты не верил, что у меня бы всё получилось? — Сердце сжалось, будто его схватили холодной склизкой лапой. — Знаешь, сынок. Я в твой талант верю. — Евгений вдруг улыбнулся, что делал вообще достаточно редко. — А вот в то, что в этой стране можно стать настоящей звездой такому как ты… уж прости, нет. Потому что… не того полёта мы птицы. И потом... я ведь ходил на твой концерт. Что ты забыл в этом, Даня? Ты, умеющий петь парень, кривлялся и открывал рот под фонограмму… Но зачем? Раньше бы Данька нашёлся, сказал, что так надо, таково условие. Но сейчас он не мог этого сказать. Так надо для чего? Чтобы «слить» его, выставив больным? Чтобы «слить» его, дабы принца с золотой ложкой во рту никто ни в чём страшном не заподозрил? Не слишком ли много он отдал, чтобы прикрыть Дениса, которому это было не нужно. Кого он прикрывал на самом деле? Дениса — или Шаталова, который решил срубить бабла, а потом выставить его на улицу? Который, по сути, воспользовался его голосом, зная, что будет закрывать проект? — Я ошибся пап, — сказал Данька. — Прости. Я очень сильно ошибся. И мне нужно съездить в Москву, чтобы всё исправить. Отец вздохнул и настороженно поглядел на него. — Ты же понимаешь, что если что-то серьёзное, у матери сердце не выдержит… — Ничего серьёзного, пап. Ничего. Клянусь. Он потянулся и обнял отца первым, а внутри вопила шёпотом пустота. Тот огонёк надежды, что возродился от спички — слов Дениса, потух слишком быстро. То, что тот нервничал и боялся, было видно невооружённым взглядом. Вся весёлость, даже напускная, ушла. Прощаясь с его родителями, Соколов напоминал покойника. И сейчас они молча ехали в выкупленном купе. Данька делал вид, что читает книгу. Денис — что слушает музыку в плеере. На самом деле из наушников Соколова не было слышно ни звука уже давно. А Данька уже неизвестно в который раз перечитывал строчку: «Из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом не признается», и ничего не понимал. Мягкое издание из серии «Классики и современники» пахло домом. Данька схватил первую попавшуюся книгу, чтобы чем-то убить время в пути. Потому что говорить с Денисом он не мог. Он хотел поверить его словам, очень хотел. Но не верил. Ему было жалко Соколова, конечно, наверное, всю жизнь находиться в доме с таким отцом — та ещё пытка, но всё равно, всё равно… Он отчётливо видел пропасть между ним и Денисом. Тот — совершенно неприспособленный к жизни, не оторвавшийся от родителей. Данька уже забыл, когда придавал мнению отца и матери столь колоссальное значение. Может, потому что они всегда давали ему выбор и считались с его решением. Даже в детстве родители прислушивались к тому, какую раскраску или игрушку он хочет, а не дарили первое попавшееся, лишь бы отвязался. Когда Данька пошёл в школу, его учёбу никто и никогда не контролировал, да и когда это было делать? Родители работали с утра до вечера, отец умудрялся брать шабашки, когда на побережье отстраивали частные гостиницы, а придя домой, они оба пропадали в заботах по хозяйству. Огород, куры, теплица, готовка, уборка, стирка… Всего было не перечесть. Когда и кому было проверять у него уроки? И так, пожалуй, жили все в его небольшом городке. Максимум, родители перед сном могли вполуха послушать криво выученное дитятей стихотворение или параграф. А Денис рассказывал небывалое. У него с первого класса была няня, которая делала с ним уроки. К её приходу Денис обязан был всё, что только можно выучить и написать на черновик, а она проверяла, разъясняла, заставляла переписывать целые тетради, чтобы Соколов оттачивал красоту и ясность почерка. И это длилось до его пятого класса. Потом, по словам Дениса, Павел Дементьевич требовал на проверку тетради и дневник минимум раз в неделю, и если находил там что-то ниже четвёрки, сына ждала порка. Если же предмет совсем не вбивался в голову и другое место, Денису нанимали репетитора. История, литература, русский язык, биология… В общем, проблем у Дениса не было только с точными науками, хотя по физике и химии иногда проскакивали тройки. Отец и мать даже расписывались в дневнике Даньки не каждую неделю, не то, что ревностно следить за оценками. А когда он начал показывать небывалые успехи в музыкальной школе, и вовсе от него отстали. Учителя, махнув рукой, рисовали тройки, а порой и четвёрки, потому что Данька постоянно готовился к концертам, приуроченным к празднику Осени, Новому году, двадцать третьему февраля, восьмому марта, бесконечным дискотекам, и очередной проверке от страшного зверя — минобраза. Конечно, когда обычные экзамены в качестве эксперимента поменяли на ЕГЭ, Данька струхнул. Учителя начали давить сильнее, да и родители переживали куда больше, чем обычно из-за его оценок, но всё равно… Долбанный экспериментальный экзамен Данька сдал вполне сносно, а учитывая то, куда он хотел поступить, на баллы по математике стали бы смотреть в комиссии в последнюю очередь. По словам же Дениса он вообще не знал, кем хочет быть после школы. Всё решал его отец, а он то загорался идеей отправить сына за границу в какой-то экономический ВУЗ и заставлял его усиленно грызть высшую математику и три иностранных языка разом, то ему приходило в голову МГИМО, то МГУ, то какая-то элитная военная академия, а последней мыслью стала Гнесинка. В итоге Павел Дементьевич постановил, что быть сыну певцом, но тратиться на новых репетиторов и учёбу в ВУЗе, о котором некоторые грезили, не торопился, а просто спонсировал проект, который возглавил крёстный младшего Соколова. Идеальная схема была бы, не влезь в неё Данька. Денис глянул исподлобья, снял наушники. — Дань, — позвал он неуверенно. — Что? — Данька заложил между страницами старую новогоднюю открытку со снегирями и закрыл многострадального Лермонтова. — Ты меня разлюбил? — И серое море плеснуло из его глаз, когда он уставился на Даньку. Скворцову надо было бы резко помотать головой, улыбнуться, сказать, что нет… Но он шарил внутри себя, пытался ухватить за хвост хоть какие-то чувства, а не мог. Это было как ловить руками ускользающую рыбу в воде. Но всё же он ухватил. Золотистый, а точнее, отливающий серебром хвост. — Нет. Но я очень обижен, — ответил наконец Данька. — Ты поступил гадко со мной… — Дань, я… — Ты. Всегда ты. — Обиду в голосе было ничем не скрыть. — Ты опять не смог пойти против отца, а я… скажи мне, Дэн, а что было бы, если бы эту статью увидели мои родители? Об этом вы не подумали, а?! — Ты сам говорил, у вас ларька с газетами нет, а на почте выбор маленький… — Ты совсем охуел? — не выдержал Данька. — Ты, блядь, совсем охуел?! Денис вжался в стену, подтянул колени к груди. — Я не то хотел сказать, Дань, я… — Ты мог меня хотя бы предупредить?! Или тебе рот суровой ниткой зашили, а?! — Я не знал, как ты отреагируешь, я боялся, что ты сразу меня бросишь. — Денис пальцами вцепился в кожу на своей лодыжке, а потом, впившись ногтями, процарапал короткие белые дорожки Раньше Даньку бы это тронуло, сейчас — ни капли. — Тем не менее, даже в нашей дыре эти издания нашёл мой учитель музыки, — слукавил Скворцов. — И, знаешь, первое, что он хотел делать — бежать к родителям. А теперь представь, на одну, сука, ёбаную секунду представь, что мы бы ещё не приехали, и он бы пришёл с этим к ним! Денис наклонил голову, сгрёб в кулак свои светлые волосы, а потом отпустил. — Прости, пожалуйста, прости, Дань. — Он легко вскочил со своей полки и бухнулся на колени, обхватил Данькины ноги. — Ну хочешь, ударь, хочешь… я не буду соп-против-вляться… — Он начал заикаться от слёз. Данька, который только пришёл на «Звезду» уже сам бы расплакался. Но Данька сегодняшний взирал на это с удивительным равнодушием. Лишь глупое, дурацкое сердце болезненно сжималось. — Встань, — сказал он. — Я не твой отец, который сначала бьёт, потом спрашивает, понял? — Сначала спрашиваешь, затем бьёшь? — Денис шмыгнул носом, но Данька уловил в этой фразе отголосок шутки — вроде как Соколов старался перевести всё в прикол. Подумаешь, насыпать в кашу Ольховского соли. Подумаешь, отобрать у Вики шоколадный батончик и, хохоча, носиться по всему помещению. Подумаешь, сочинить, что твой любимый человек смертельно болен… — Тебе смешно? — резко поинтересовался Скворцов. — Н-нет… Данька отвернулся на секунду, глубоко вздохнул. Теперь вдруг стало казаться, что он всё воспринял слишком близко к сердцу. Денис — просто трусливый пацан. Ссыкло, если уж говорить совсем по-простому. И больше всего он боится, что Данька его бросит. Это, как ни крути, польстило — будто погладило что-то внутри. Ласковая ладонь потрепавшая старого облезлого кота. — Иди ко мне. — Данька отодвинулся влево, давая место Денису, а когда тот сел, взъерошил ему волосы. — Ты трус, — заключил Данька с горечью. — Трус, — тут же кивнул Соколов. — Но ты обещаешь мне, что не струсишь сейчас? Я возвращаюсь в Москву только ради этой статьи. И если ты… — Я выйду на него, — неожиданно твёрдо пообещал Денис. — Я… хочу тебе верить, — признался Данька. — Не получается? — с тоской осведомился Соколов. — А у тебя бы на моём месте получилось? — Я бы себе в морду дал, — признался Денис. — Повезло тебе, что ты не на моём месте, — горько усмехнулся Данька. Невесёлая шутка. Тупая откровенно. Но на что-то большее он был неспособен. Они сидели совсем рядом, Данькина рука продолжала гладить волосы Дениса. Он слышал его дыхание, чувствовал тепло кожи. И всё равно казалось, что между ними километры вечной мерзлоты.

***

— Уехать? — повторила Мариам, совершенно позабыв про кипящий чайник. — Да. Совсем уехать, — подтвердил Данька, подходя к плите и выключая газ. — Почему? Москва… — Мариам развела руками, показывая, насколько огромна столица. — Куда? Данька улыбнулся растерянной женщине. Его Москва сузилась до этой квартиры и того, неизвестного пока, общественного места, где они собирались встретиться с Кулешовым. Сегодня вечером Денис должен был прийти и сказать, как повернулось дело. Пока же он ушёл на встречу со своим бывшим одноклассником, который учился в МГИМО на факультете журналистики, и у которого пары в числе прочих вёл ненаглядный Оскар. — Домой, — чётко произнёс Данька. Мариам закрыла лицо руками, её плечи затряслись. — Ну что вы? — спохватился Скворцов и неловко обнял женщину. — Если вы из-за работы… Она только рукой махнула, отстранилась и вытерла глаза. — Денис забрать? — спросила она. — И ты уехать, и он забрать, да? — Скорее всего, — тихо выдавил из себя Данька. — И уехать… завтра или послезавтра. — Я готовить? Дорогу готовить? — спросила Мариам. — Долма. Хотеть? — Хочу, — соврал Данька. — Мариам готовить. — Она улыбнулась и слёзы побежали по щекам. — Мариам вкусно готовить де-тям, — последнее слово она произнесла медленно и по слогам. — Ты помни, Мариам вкусно готовить. Эбел хвалить. Анвар хвалить. Дада говорить, вай, вкусно, дочка долма готовить… — Она закрыла глаза руками, а потом быстро-быстро направилась в коридор. — Листы. Листы взять надо, — приговаривала она, споро одеваясь и натягивая на ноги грубоватого вида зимние чёрные сапоги. — Мариам вкусно готовить. Мариам глупый. Писать не уметь. Читать плохо уметь. Считать плохо уметь. Готовить уметь. У Даньки защемило сердце. Он как-то и не подозревал, что так привязался к этой женщине, которая готовила всё пряное, острое, жирное, а слова «овсянка» даже не знала. Она всегда стремилась накормить до отвала. И квартиры что у Дениса, что у Даньки самоотверженно убирала до блеска за какие-то копейки. Будто в столь малое, что Мариам могла, она вкладывала всю свою огромную душу. Скворцов подошёл к Мариам, достал кошелёк, протянул купюру. — Листы дома есть, — замахала она руками. — Долму не хочу. Пилымне сделаешь? — попросил он. — В горле встал ком слёз. — Муку надо, Мариам. Сметану. Яйца. Мясо. Только не баранину, ладно? Она кивала на каждое его слово, но купюру взяла неуверенно. И вышла так же неуверенно. Пробормотала что-то про рынок.

***

— Нам повезло. — Денис воинственно размахивая вилкой, обжигаясь о горячие ещё пельмени, всё равно перемалывал их как мясорубка. — У Серёги сегодня пары с ним. Он передаст мою просьбу. А потом мне напишет, когда и что. Кулешов тянуть не любит. Так что завтра, максимум послезавтра… — Дальше его слова стали совсем неразборчивыми. — Жуй нормально, а то подавишься, — улыбнулся Данька. В этот раз искренне. Сердце в груди расправило крылья. Взлетело птенцом — не первый полёт, но ещё неуверенный. Однако, полный надежды. Неужели они оба мало отдали этому городу, этим людям, этому блядскому шоу? Пора выпускать птиц на волю. Пусть их приласкает свобода, как пелось в одной из любимых Данькиных песен. И пусть никакой смерти за этой свободой не последует. Смерть уже была. Стучалась к нему. Да и к Денису тоже, после всего-то… Хватит умирать. Нужно жить. Жить. Пиликнул телефон Соколова, и они оба замерли с вилками, зубцы которых были измазаны сметаной. Медленно, как во сне, Денис достал сотовый открыл смс, а потом развернул телефон к Даньке. Сообщение пришло с номера не забитого в контакты. «Кофейня "Восток" на Арбате, 15:00, послезавтра. Если вы не придёте, я искупаю вас в грязи так, что прошлые статьи покажутся родниковой водой».