Птицы

Ночью они не спали. Лежали в темноте и говорили, выстраивали свой рассказ так, чтобы Кулешов понял их, и всё равно будто что-то не получалось. Какие-то вещи придется утаить — разумнее будет. — Расскажи ему про отца, — уговаривал Данька. — Если рассказывать про отца, придётся говорить и про Витю, а я не готов… — Начни хотя бы с того, что он деспот в семье. Денис вздохнул: — Я не хочу вмешивать сюда семью, ну то есть Вику, например. Ей же прохода не дадут потом журналюги, а она ещё маленькая. Данька замолчал, хотя с языка так и рвалось язвительное, что защитить Денис хочет не только Вику, но и мать. И всё того же отца. — Как ты можешь его любить? — всё-таки вырвалось, не сдержался. — Не уверен, что это любовь, — ответил Денис, прикрывая глаза. — Просто… он отец, понимаешь. Он семья. Он ведь когда-то меня, наверное, любил. Но ждал точно. Знаешь, когда я родился, всё было иначе. Мне дядя Валера рассказывал. Страна разваливалась, стабильности не было. Свой первый год жизни я вообще в коммуналке провёл. И родители тогда были другими. Ну, то есть… — Он вздохнул. — Знаешь, я вообще не думаю, что они когда-то друга друга любили. Они сошлись, потому что хотели одного и того же. Не похожие на своих друзей и сверстников, ботаники, мечтающие вырваться в лучшую жизнь, создать идеальную семью, чтобы комар носа не подточил. — Так не бывает, ты же понимаешь? — А как же счастливые семьи, которые всегда похожи друг на друга? Цитата была вроде знакомая, но Данька так и не вспомнил, из какого она фильма или книги, однако, это и не было важно. — Не бывает абсолютно счастливых семей. Всегда есть споры, ссоры, конфликты, недопонимания. — У тебя я такого что-то не заметил. — Всякое бывало, — сказал Данька. — Тоже когда-то и с мамой ссорился, спорил… Вот с отцом моим поссориться невозможно, потому что он молчун. А ещё маму обожает. И у тебя я, кстати, тоже никаких ссор не заметил. Только с твоим отцом по другой причине поссориться невозможно, да? — Да. — Денис глубоко вздохнул. — Попробуй поссориться и отстоять своё, когда он… сильнее тебя во всех смыслах. Он кремень, Данька. И мама такая же. Она актриса, казалось бы, должна быть такой легкомысленной… а она нет. Очень практичная. Они на том с отцом и сошлись. Но ни любви, ни даже теплоты между ними я никогда не видел. Не было этого. Они две сильных личности, которые построили идеальный дом, идеальный на вид брак и идеальных детей тоже хотели построить… — Только дети вовсе не из кирпичей или блоков состоят, блядь, чтобы их строить, — выругался Данька, не выдержав. — Знаешь, детям положено носиться по улице, пачкать одежду, лепить снеговиков, мочить ноги, болеть, не хотеть идти в школу, ссориться с родителями, отстаивать своё мнение… они так становятся взрослыми. Набивают шишки, и учатся жить. Я вот набил шишку на этой блядской Москве, а сейчас смотрю, и не понимаю, зачем я сюда рвался? Но это опыт, я многому научился… — А я вот не научился. — Соколов открыл глаза и грустно улыбнулся Даньке, затем зевнул. — Набить шишку? Опозорить семью! О твоём позоре узнать никому не позволят, но дома накажут так, что, наверное, чужие были бы в этом плане милосерднее. Всегда, независимо от тяжести проступка. А уж если он слишком тяжёлый… Сам знаешь, чем это оборачивается. Данька стиснул зубы, выдохнул сквозь них злым, полушипящим свистом. Внутри закипала ярость. Он был в доме Соколовых всего раз, и видел не так много, но он даже в самом страшном сне не мог представить, чтобы мать или отец с ним так разговаривали. Нет, и Евгений, и Анна могли говорить твёрдо, строго, но не с таким ледяным… презрением? Пожалуй, да. Самое верное слово. Презрение, за то, что дети вели себя как дети. Он вспомнил фильм «Служебный роман», где герой Мягкова с горечью отзывался о героине Алисы Фрейндлих: «Она в принципе не знает, что на свете бывают дети. Она уверена, что они появляются на свет взрослыми, согласно штатному расписанию, с должностью и окладом». В фильме, конечно, потом всё оказалось совсем не так, у строгой начальницы нашлись в сердце тёплые чувства. Однако, в случае четы Соколовых Данька был уверен — сколько ни копай, не найдёшь ни теплоты, ни доброты. Максимум — показушность и лесть перед теми, кто выше их по статусу. — Я понимаю, что будь у отца иной характер, он бы в девяностые не выжил, — медленно проговорил Денис. — Не было бы такого большого дома, славы, денег, элитных школ, поездок за границу… — А тебе хоть что-то из этого было нужно? — решился спросить Скворцов. — Что-то… — эхом отозвался Денис. — Наверное, было нужно. Сладости всякие, красивые вещи. — Его голос тух как огонёк свечи, на который легонько, но беспрерывно дуют. — Только что толку от этих красивых вещей, когда тебе разрешалось только вырастать из них, ну либо загрязнять естественными способами, чтобы горничные могли постирать? Знаешь, сколько раз Катя меня спасала? Я прихожу то с оторванной пуговицей, то с пятном… Никогда не выдавала, пришивала пуговицу, пятно застирывала. Да она меня обнимала чаще, чем мать, наверное. И Викушу тоже. А сладости… да, вкусно, но каждую съеденную тобой конфету считают, потом начинают отнимать шоколад, говоря, что ты растолстеешь, а толстые дети отвратительны. За границу было круто ездить, там такие места красивые… но опять же, когда тебе лет десять, ты бы лучше в Диснейлэнд какой-нибудь сходил, а не на Статую Свободы посмотреть. — Ты же понимаешь, что сейчас и такого не будет. — Данька навис над ним. — Если всё получится, ты станешь отщепенцем в своей семье, и никакой заграницы, крутых шмоток, личного парикмахера, спортивного тренера… — Да плевать. — Денис коснулся рукой его лица. — Я жить хочу, Дань. Жить. Нормально пересдать экзамены, выбрать профессию сам, и с тобой быть очень-очень хочу. Хочу ошибаться, набивать шишки, получать какой-то опыт, и чтобы меня как котёнка не тыкали во всё не так сделанное. — Жизнь тыкнёт, — не стал скрывать Данька. — Всё равно не так, как это бы отец сделал. — Денис как-то неуверенно потянулся к нему и осторожно поцеловал. Даньке захотелось отстраниться — внутри зрело дурацкое суеверие, что это к неудаче. Но он не посмел ничего сделать, и, закрыв глаза, куда более жадно впился в любимые губы.

***

Часы показывали без пятнадцати три, и Данька не находил себе места от беспокойства. На место встречи он прибыл ещё час назад, успел обойти Арбат и увидеть там только одну кофейню с названием «Восток». Он попросил принести кофе, пил его, но не ощущал никакого вкуса, хотя заплатил трёхзначную сумму за заказ. Если бы кто-то спросил его, есть ли там сахар, Скворцов бы растерялся и не смог ответить, не попробовав напиток ещё раз. Денис уехал рано утром — хотел забрать кое-какие вещи и попрощаться с сестрой потихоньку. Он убедил Даньку, что в это время никто его не засечёт и не сможет остановить. Ирина была занята в главной роли в новом сериале и сутками пропадала на съёмочной площадке. Павел Дементьевич в принципе днём не бывает дома. Катя и вовсе ничего бы не заподозрила, ну или сделала бы вид, что она слепая и глухая. Ну, а Вика, по словам Дениса, не сдала бы его даже под пытками. Данька поверил, хоть и со скрипом, но его не беспокоил. Он тоже собирал свои пожитки, которых было немного. С Мариам он попрощался перед тем как уйти на встречу, отдав все недоеденные продукты и ключ от квартиры. Он собирался позвонить Шаталову сразу после разговора с Кулешовым и сказать, что уезжает, а ключ «щедрый продюсер» может забрать у Мариам. Часы показывали без десяти три, и Данька не выдержал, набрал номер Дениса, его встретили лишь длинные гудки, а спустя два звонка, абонент и вовсе стал недоступен. Нервная дрожь внутри усиливалась, но Скворцов заставил себя думать, что Денис едет в метро… хотя в метро тот никогда не ездил. Без пяти три Данька совсем сник. Он гонял по стенкам маленькой чашечки остатки кофе с гущей, пытался высмотреть в оставленных узорах какой-то знак, но всё это были просто ничего не значащие пятна. Без одной минуты три «музыка ветра» на двери кофейни звякнула. Данька поднял голову и замер. К его столику направлялся Соколов, но вовсе не младший, а старший.

***

— Павел Дементьевич, вам как обычно? — Официантка, что обслуживала Даньку юлой вертелась возле их столика. — У нас новый сорт кофе, его вкус такой тонкий… — Юленька, мне как обычно, — бархатистым и почти ласковым голосом проговорил Соколов. — И, пожалуй, принеси пахлавы… двойную порцию. Официантка унеслась в сторону кухни, а Павел Дементьевич взглянул наконец на Даньку. — Не думал я, что мой сын решится на подобное, — медленно и куда более холодно произнёс он. — А всё из-за тебя, босяк… Чем же ты его так за яйца схватил, а? Хотя, о чём я… у Дениса отсутствуют яйца. Это девка. Шлюха с трассы, у которой между ног болтается бесполезный отросток. Внутри Даньки словно обвалился карточный домик, построенный из бесчисленного количества карт. Он уже понял, что никакого Кулешова не будет. И, скорее всего, встреча с ним даже не предполагалась. — Как? — еле выдавил он из себя. Захлопнул рот, глотнув воздуха, и снова открыл, чтобы задать более точный вопрос, но не успел, потому что Соколов понятливо усмехнулся. — Вы, блядь, сосунки, себя кем вообразили? С кем потягаться решили? Со мной? — Он говорил вроде тихо, но голос в Данькиной голове отражался яростным криком. — Ты, нищая тварь, вам дали время, чтобы помиловаться напоследок. И Денис знал, что будет, если он не выполнит условия. А он их не просто не выполнил, он решил опозорить меня, выставить в таком свете, что надо мной будут хохотать долгие годы. Сын-педик — это наказание. Знаешь, я почти сочувствую твоим родителям… Хотя, алкаши породили на свет урода, который… Данька сжал кулаки, начал приподниматься. — Уймись, — лениво бросил Соколов. — Думаешь, я не знаю, что такое глушь? Что такое эти провинциальные семейки, у которых одно развлечение — бухло. Бесконечное, дешёвое бухло. Я сам вырос в такой же. И поклялся себе, что у меня такой не будет. Что у меня будут идеальные дети, а не отморозки, которые пустят свою жизнь под откос. — Мои родители не алкаши! — Да? Тогда кто? Нищие неудачники, живущие от зарплаты до зарплаты, и которые даже не пытались ради своих детей построить другую жизнь. А я… я пахал как проклятый, когда появился сын, я хотел ему лучшей жизни. И чем отплатил этот ублюдок? Стал «голубым»? Не смог нормально закончить школу, поступить в университет на нормальную специальность, даже на сраном проплаченном проекте он болтался как дерьмо в проруби. — Ваш заказ, — уже совсем не радостный голос Юленьки прервал Соколова. Тот улыбнулся и на ошалевших Данькиных глазах легонько шлёпнул девчонку по заднице. — Иди, моя хорошая, пока больше ничего не нужно. Она упорхнула испуганной птицей, коротко кивнув. — Так или иначе, ваш план провален. Пиздуй в свой Краснодар, или как там твоя дыра называется… У этого ублюдка всё до свадьбы заживёт, и женится он как миленький. Хватит поблажки давать. Хватит того, что в невестки берём нищенку… — Кто? — повторил Данька. — Кто вам сказал?! Павел Дементьевич взял с блюдца медовую и на вид тающую во рту пахлаву, откусил кусочек и отпил кофе. — Как ты думаешь, Скворцов, кто дал материал для первой статьи о вас? — Ольховский, — процедил Данька. Все сомнения отпали, их, казалось, выдернули с корнем… а потом ещё глубже всадили в землю. — Нет. Попытка номер два, птичка. — Алиса? Вот сука… — Кто? Ах, да, любовь всей жизни моего сына… Нет, она бы не стала рубить сук, на который собралась сесть. Попытка номер три, Данил. Это становится интересным… — Соколов отпил ещё кофе, снова откусил пахлаву. Весь его гнев будто ушёл, сейчас он напоминал доброго знакомого, который болтал на забавную тему с Данькой. Вереница лиц и имён замелькала в Данькиной голове. Он вдруг ужаснулся: сколько людей на самом деле знали о них с Денисом. Гримёры, осветители, техники, менеджеры, звукари, постановщики, сами участники «Звезды». Да, в эфир что-то совсем провокационное не пускали, и они прятались, как могли, но… — Сдаёшься? — весёлым тоном спросил Павел Дементьевич. — Подумай ещё… хотя, на этого человека ты бы никогда не подумал. — Шаталов?! — вскричал Данька, ошеломлённый невозможной, но, пожалуй, вполне логичной догадкой. Вот уж кто точно знал всё. — Ты идиот. — Павел Дементьевич залпом допил кофе. — Валера прикрывал вас как мог, даже передо мной. Он любит Дениса, но очень любит деньги, и очень-очень хотел нажиться на проекте, выставляя моего сына слюнявым педиком. Я не сразу понял это, а когда понял… Он вытер пальцы о белоснежную салфетку и в упор уставился на Скворцова. — Всё ещё не догадываешься? — Вы? — шёпотом произнёс Данька. — Я. Все считают, что Кулешов такой неподкупный, такой честный… В девяностые я немало сделал для этого проныры, и как бы ему ни хотелось, он больше меня не трогает. Ну, разве что, когда я сам об этом прошу. Я попросил его написать статью по горячим следам, чтобы иметь полное право забрать контроль над Денисом… Я думал, он испугается моего гнева, бросит тебя тут же. А он притащил тебя в мой дом. Грязь притащил. Я готов был его убить прямо там, но надо было выждать время. Я тогда так думал. Если бы знал, что вы затеете, я бы размазал его по стенке уже тогда. Но пришлось сделать это сейчас, после того как мне позвонил Кулешов и предупредил, что вы хотите с ним встретиться и рассказать всю правду. Ах, как мило, два парня полюбили друг друга запретной любовью… — Павел Дементьевич едва не сплюнул, и его лицо исказила гримаса брезгливости. — Где Денис? — Данька всё же вскочил со своего места. — Мне надо с ним поговорить. Мне надо… — Всё с ним нормально. Жить будет. Сейчас он несколько занят, но, думаю, пару минут для тебя найдёт. Подожди, — Павел Дементьевич достал свой мобильный. — Я звонил ему, он не… — Сейчас я позвоню. Он знает, что будет, если не примет мой звонок. — В вас нет ничего человеческого. — Скворцова трясло. — Зато есть рациональное и сильное… Сынок! — Соколов перешёл на бодрый тон. — С тобой хочет поговорить твой бывший одногруппник. Скажи ему всё, что ты думаешь. Данька едва не выронил трубку, которую Павел Дементьевич ему протянул. — Дэн. — Тёплая пластмасса у уха почему-то заставляла дрожать. Или это внутренняя дрожь наконец перешла во внешнюю? — Данила-мастер… — казалось, что Денис улыбался, но, учитывая ситуацию, этого никак не могло быть. — Дэн… Слишком много слов вертелось на языке, а ещё больше — мыслей в голове. Но в звуки всё это никак не облекалось. Только имя. И ничего не оставалось, кроме как слушать Дениса. — Прости меня. Я правда очень хотел, чтобы у нас всё получилось. — Он говорил с трудом, будто что-то мешало, будто каша во рту была, шепелявил немного. — Уезжай, Дань. Домой уезжай, пожалуйста. — Без тебя — нет. Ты взрослый. Взрослый! Тебе девятнадцать, Дэн. Он… не имеет никакой власти. — Я хочу остаться с семьёй. — Даньку резанула эта фраза как тонким и острым лезвием. Слова прошлись по сердцу. Пять слов. Пять прикосновений. Пять порезов. — Ты лжёшь, — начал было он, но Денис его перебил: — Мы ещё очень молоды… и думать, что всё это навсегда… это глупо. Прости, что втянул тебя в своё развлечение, Дань. Прости, что… — Ох, как он любит извиняться. — Трубку из рук Даньки просто вырвали. Павел Дементьевич нажал на кнопку сброса и убрал телефон в карман. — С самого детства эта тварь могла только ползать в соплях передо мной на коленях и извиняться за свои косяки. И умолять не бить. Это не мужик, это девка… Нахера тебе такая девка, а? Которая, решив доказать мне свою самостоятельность, дошла до того, что её отымела толпа мужиков. Которая, корча из себя взрослую, позволила себя трахать за квартиру мёртвого братка. Которая сейчас не нашла в себе сил, чтобы уйти из богатого дома, семьи с достатком ради тебя… — Сил моральных или физических? — О, поверь, раньше я бил его куда сильнее. И сейчас Денис мог бы уйти, если бы захотел. Что он тебе сказал? Возвращаться в твой Мухосранск? Вот и возвращайся. И забудь… да обо всём забудь. Найти себе девчонку, женись и не позорься. Денег на свадьбу твой ненаглядный подкинул. — Каких денег? — За молчание. Чтобы ты не остался тут, не трепал своим языком. Миллион тебя устроит, я надеюсь? Думаю, что с лихвой. А вот если ты отсюда не свалишь, мы будем разговаривать уже по-другому, Данил Евгеньевич. — Какой миллион? — Данька мотнул головой — слишком многое случилось в его жизни за последние полчаса. — Не долларов, конечно, «деревянных»… но тебе хватит. Сберкнижку свою проверишь. — Павел Дементьевич зевнул, а затем вложил в маленькую папочку на столе пару пятитысячных купюр. — За свой кофе можешь не платить, здесь хватит. — Он всё равно уйдёт, — не выдержал Данька. — Что? — Соколов поднялся со стула и повернулся к нему. — Он всё равно уйдёт от вас. Не сейчас, может, не через год и не через пять лет. Но однажды он уйдёт. И ваша дочь тоже. И вы останетесь одни. Одни в вашем дурацком доме, где нет жизни! — Даньку душили слёзы, и он выкрикивал это от отчаяния. Но что-то во взгляде старшего Соколова заставило его сбавить тон. На секунду, какую-то одну секунду Скворцов увидел там страх глубокого старика, который остался в одиночестве, который собрал вокруг себя несметные богатства и просто хлам, как Плюшкин из «Мёртвых душ». — Пошёл вон! — выплюнул Соколов. — Руки о тебя марать неохота, гадёныш… Но если я ещё раз тебя увижу — убью. Снова звякнула «музыка ветра». К столу Даньки подошла официантка. Как-то растерянно собрала на поднос чашки, взяла счёт… — Заберёте пахлаву? — предложила она. — Всё равно босс за неё заплатил. — Нет, — отрицательно покачал головой Данька. Его тошнило.

***

Это только в книгах и фильмах главный герой всегда отказывается от денег ради своей любви. И Данька бы отказался, но его любовь сама велела о ней забыть. Это только в книгах и фильмах влюблённые всегда остаются вместе. Только там они обладают самыми лучшими качествами, не знают страха, малодушия, растерянности… В последний раз Данька попытался набрать номер телефона Дениса, стоя на вокзале, уже забрав сумки из камеры хранения. Ближайший поезд оказался до Ростова, оттуда предстояло ехать на автобусе до Краснодара, а потом ещё раз на автобусе до города, название которого в Москве упорно никто не желал запоминать. Шаталову он звонить не стал — не было никакого смысла. Понятно, что Мариам вернёт ключ Денису, либо отдаст Алисе, а что дальше — молодая семья уже разберётся. Молодая семья. Номер Дениса снова оказался недоступен, и автоматический женский голос, сообщивший Скворцову эту информацию, будто каждым словом продавливал точку на последней странице их истории. И зачёркивал всё, что было до. Так, наверное, было правильно. В вагоне он, едва поздоровавшись с соседями, закутался в казённое одеяло и сделал вид, что спит. Ритмичный стук колёс. Голос проводницы, сообщающий, какая станция следующая. Разговоры соседей по купе. Звяканье посуды. Топот и крики бегающих по вагону детей. Снег за окном. Непомерная усталость. Жизнь не остановилась. Она продолжалась. Пусть уже без Дениса, но она шла дальше. Это Данька осознал глубокой ночью, так и не уснув, лёжа на своей полке всё в той же позе. С чего он, дурак, взял, что первая любовь это навсегда? Может, Соколов и прав тут. Может, и хорошо, что никакой Кулешов не пришёл. Может… Мерный звук задавал ритм мыслям. Каждый стук — движение ластика по любимому лицу. Раз — стёрт лоб, два — губы, три — щёки… Сто — и он почти не помнит, как выглядел Денис. Серые глаза. Серое море зимой, подёрнутое еле заметной зеленцой. Стук колёс. Данька зажмурился. Резко провёл воображаем ластиком. По бумаге размазалась серо-зелёная лужа. И Скворцов мысленно вырвал страницу, скомкал её и выбросил. Метель за окном всё унесла. Это в книжках и фильмах герои умирают, не последовав своему призванию. Музыка стала нотами на листе. Данька вырвал и его. Это в книгах и фильмах герои умирают без любви. А Данька в тот момент решил, что без любви Дениса он не умрёт. Точно. Не умрёт.