Птицы

— Пошёл ты к чёрту, козёл! Выбежавшая из дверей комнаты девушка чуть не сбивает усмехнувшегося Даньку с ног, он едва успевает сделать шаг в сторону. — Что, Казанова, допрыгался по своим зайкам? — Скворцов для приличия стучит по дверному косяку и заходит, потому что дверь настежь распахнута. — Бля, да кто же знал, что она с Ирочкой кентуется? — Казанский, обхватив руками лицо, раскачивается на постели. — За двумя зайками погонишься, от обеих по морде схлопочешь, я тебе говорил, Вова. — Глянь, нос не сломала, Дань? — Вовка отнимает руки от лица. — Глаз подбила, — констатирует Скворцов. — А ты рисковый, смотрю, нашу главную спортсменку захомутал. — Ты бы знал, какая Дианка в постели, — медленно тянет Вовка. — А Ирочка тебе зачем тогда? — интересуется Данька, соскребая лёд со стенок морозилки маленького холодильника в пакет. — А Ирочка заботливая. Знаешь, какой она борщ варит? — А Катька? — Которая с филфака или с биохимички? — Казанова ты и есть. — Данька смеётся. — Лёд держи. — Спасибо. А ты — монах. — Вовка шмыгает носом, прикладывая пакет к лицу. — Между прочим, твою «аську» знаешь, кто просил? — И кто же? — Данька достаёт из сумки книгу Корчака, удалось купить на книжном рынке «Несерьёзную педагогику» буквально за копейки. — Мариночка с востоковедения! — победно заявляет Вовка. Данька щурится, пытаясь вспомнить Мариночку, но ничего не выходит. — Это блондинка которая? — наугад тыкает он. — Не, блондинка это Ритуля. А Маринка черноглазая, черноволосая. Весь «день чайника», пока ты на сцене выступал, на тебя пялилась. — Первокурсница? — доходит наконец до Даньки. — Ага. Красотка… — мечтательно прикрывает глаза Вовка. — Сам бы захомутал, но тебе нужнее. — Не нужнее, — отмахивается Данька. — Я же тебе сказал, у меня в Ахтарске невеста Яна. — Да ты с ней видишься два раза в год! У тебя там это… ничего не атрофировалось? — Зато у тебя скоро отвалится, — отшучивается Данька. — Да пошёл ты, — беззлобно отзывается Вовка. — Бля, ладно, на работу нам пора. Только с синяком что делать? — Дети за бородой не заметят, дед Мороз. Слушай, ты сегодня возле Пушкинки? — Угу. С Ульянкой. А ты? — Меня на Красную погнали возле «Авроры». — А Снегурочка кто? — Галя. — Цветочек, вах! А ты всё «невеста-невеста»… — Яна, — ещё раз повторяет Данька. — Запомни уже.

***

— Пошёл ты к чёрту, козёл! — Его щёку обжигает пощёчина. Несильная, скорее унизительная. — Да. Давай я прямо сразу скажу, что ты хотела, и закончим, Алис. Козёл, мразь, идиот, который подставил тебя. Ты выходила замуж за сына известного и богатого человека, а в итоге не получила ни денег, ни славы, ни влияния, ни нормальной семейной жизни. Всё я сказал? Или ещё что-то забыл добавить? — Сука! — в Дениса со всего размаху летит фен, но он уклоняется. Не в первый раз, за год он привык к таким сценам. От визгливого крика скрыться сложнее. — Он самый. А теперь адью, жёнушка. Документы на развод осталось подписать, и деньги за половину квартиры твои. Алиса хватается за голову, проводит пальцами вдоль длинных тёмных волос, словно стремясь их выдрать, но не делает этого. — Денис, я тебя умоляю, позвони отцу. Поговори с ним… Ещё можно всё исправить, слышишь? И он тебя простит за всё, что ты сказал… и Ирина вступится, я с ней поговорю! — Она плачет, и голос у неё такой тихий, надломленный, что тянет пожалеть, а он не может. — Как раз сейчас я всё и исправил. Наконец-то исправил. — Ты всё разрушил, — шепчет она. — Ты такой дурак. — Нестерина, мы строили семейную жизнь на руинах. На бесконечном вранье, твою мать! — Он всё-таки срывается. — Что я разрушил? Да мы не спали даже с тобой ни разу, потому что я… — Замолчи! — Она снова срывается на визг. — Не смей произносить этого… — Алис. — Соколов подходит и опускается рядом с ней на диван. — Давай нормально поговорим. Она молчит, мотает головой и только плачет. Денис всегда терялся от её слёз — его мать никогда не плакала, и он не знал, как реагировать, не понимал, когда слёзы искренние, а когда просто показуха. Но сейчас, кажется, всё по-настоящему. — Алис, нас с тобой развели, как детей. Мы детьми и были, по сути. Мой отец тобой свою жопу прикрывал, свою репутацию. Я же тебе изменял, с парнями спал, и ты это знаешь. Шаталов тебя кинул с альбомами, и мой никому не сдался. Красота в глянце, идеал, а по сути… Да и у тебя парни были, я, думаешь, не знаю? И сейчас я не хочу всё это продолжать. Если мы останемся вместе, мы так и сдохнем — в иллюзии идеального брака. Как мои родители. Только мать, как выяснилось, давала за роли в кино, как последняя блядь, а отец имел до хрена любовниц… И у нас то же самое будет. Я ведь тебя не люблю. И ты меня не… — Я тебя когда-то любила, — произносит она убито. — Я правда думала, что всё у нас может получиться. — Ничего у нас не могло получиться. Может быть, в другой жизни, где бы я не был таким. — А вот это лукавство. Денис точно знает, будь он даже стопроцентным любителем женщин, не смог бы ужиться с Нестериной. Но ей об этом знать не нужно. — Куда ты теперь? — спрашивает она тихо. — К нему, да? Денис молчит, только головой мотает. Они не произносят имя, будто Данька — Волдеморт из фильмов про Гарри Поттера. — Не к нему, — отвечает Соколов. — Неужели разлюбил? — криво усмехается Алиса. — Любовь живёт три года? Брехня… — Брехня, — соглашается Денис. — Она дольше живёт, если настоящая. Только я к нему не поеду. Я его предал, и он меня не простит. И разлюбил он, наверное, уже давно. — Так куда ты? — спрашивает Алиса. Она берёт документы, вчитывается, ставит подпись. — В Питер попробую… А если туда не получится, страна большая. Где-то такого бездаря, как меня, на бюджет точно возьмут. — У тебя баллы нормальные, я видела. — Она встаёт с дивана. — А жить где будешь? — Квартиру сниму. — Он тоже встаёт, подходит к дорожной сумке. — А ты как и куда? — А я подумаю… Не пропаду. Мне тут в рекламу предлагали, сок, вроде. — Сока попей и будет всё океей… — пропевает Денис. Алиса усмехается, собирает длинные волосы в неряшливый хвост. Свет низкого зимнего солнца теряется в каштановой гриве.

***

— Я и не думала, что ты вернёшься. — Яна хмыкает. — Думала, останешься в Краснодаре. — Как видишь, вернулся. Или ты не рада, Лихоманова? — Шутишь? Я сейчас готова до потолка прыгать. Последние новости слышал? — Например? Ну, то что Эмтиви инсульт долбанул, она на пенсию ушла, родители писали. И то, что музыкалку всё-таки закрыли, нерентабельно, мол… — Григорий Витальевич тоже уехал в Краснодар. Они с женой сошлись опять, да и работу он там нашёл, где платят больше, естественно. Нинка в декрет ушла, но это ладно, биологию Татьяна Павловна вести будет, ей не привыкать. А вот с учителями младших классов ситуация хоть плачь. Да и с директором тоже… — А тебя завучем поставили, это я знаю, — хмыкает Данька. — Да? — Яна отзывается невесело совсем. — Опоздали вы на последние новости, Данил Евгеньевич. Я теперь не завуч, а И.о. Чуешь, чем это пахнет? Данька неуверенно кивает. То, что должность его бывшую одноклассницу не радует, очевидно. — А почему именно тебя назначили? — Потому что, Данечка, благими намерениями вымощена дорога в самую жопу. Когда у нас последняя проверка была, Эмтиви меня заставила перед комиссией скакать, везде их водить, всё показывать. Ну я и согласилась, ещё и открытый урок провела. А теперь, вот. Мне Гроховецкая сама звонила, мол, Яна Юрьевна, вы и молодая, и инициативная, и талантливая, нам такие в руководстве нужны. — Так, может, они правы, Ян? — Понятия не имею. У меня все старшие классы, у детей экзамены по русскому, а кому-то и литературу сдавать нужно. Васютина не вытянет, она не железная. Мы думали Шлимацкую поставят или Кузьменко, но мне чётко сказали: у Галки явно второй на подходе, а Кузьменко через год-два на пенсию собирается. И кого тогда? Деревецкая и без того всех достала, Луговенко — пофигистка, Гуречко сто лет в обед — на уроках засыпает! Но, честно, мне лучше бы, чтоб кого-то из них. На меня теперь все волком смотрят, думают, что я этой должности через постель добилась. Тьфу, противно! Всю жизнь ведь мечтала этот бардак после Эмтиви разгребать! А ты вовремя очень. Дам тебе с сентября первый класс и четвёртый Ангелины — они как раз во вторую смену. А ещё будешь у своих, если что, физру вести на подмене. — Дядя Вася так и бухает? — Ага. Печень железная у мужика, мне б такую. — Слушай, а я справлюсь? — засомневался Данька. — Куда ты денешься, Скворцов, когда разденешься? В общем, дуй в кадры, я Лику предупредила. И спасибо, что вернулся. Зайди потом, хоть чаем тебя напою…

***

— Я не думала, что ты вернёшься. — Вика серьёзно смотрит на него, и Денис подмечает, что она уже совсем взрослая. — Я ненадолго, Викуш, просто тебя повидать хотел. — И нужен тебе этот Питер? — Она неодобрительно мотает головой, кривит губы. — Слушай, ну неужели в Москве нельзя было институт найти… — В задницу эту Москву, Вик. Она наливает ему чай. В доме царит тишина. — Не соврала? Ни отца, ни матери? — Нет… когда я тебе врала? Он в Бельгии какие-то вопросы решает, а она в Милан улетела шопиться. Со своим новым хахалем. По-моему, он чуть старше меня… — Разводиться они так и не собираются? — Что ты! Они эту сказку, наверное, до гроба разыгрывать будут. Уж после того, что ты натворил — тем более. Им же надо показать, что ты паршивая овца в стаде идеально белых и здоровых животных. У дяди Валеры новая любовница, кстати. Ещё моложе прежней. Не знаю, они все соревнуются что ли? — Плевать мне. Ты как живёшь? Как там твой Влад? — Влад предлагает свалить после школы отсюда, квартиру снять. Мне страшно, но тут оставаться страшнее. Этот дом будто склеп, Дэн. Тут мёртвая тишина может стоять неделями. Когда Катя уволилась, совсем тоскливо стало. Я так её уговаривала, но она не смогла после того скандала… Сейчас приходят всякие-разные из агентств, но это не то. И я тебе немножко завидую. Может, меня с собой заберёшь? Буду у тебя математике учиться… — Не нужна мне такая двоечница, — отшучивается он. А потом, отпив чай, переходит на серьёзный тон. — Меня же родители с костями сожрут, если я тебя заберу. Потерпи немного ещё, Викуш. А потом с Владом. Ты хоть родителям про него не рассказывала? — Ты дурак что ли? Или я на дуру похожа? — почти всерьёз обижается сестра. — Они бы меня мигом в интернат отправили, а оно мне надо в шаге от свободы? Денис треплет её по светлым волосам. — Ты умница, — говорит он. — Ты куда умнее меня, Викуша. — Тебе красота, мне — ум. — Она улыбается. — Глупости. Какая красота. У меня вон, очки… А ты красотка выросла, парни штабелями падают небось? — Влад упал, остальные нафиг не нужны. — Вика допивает чай и, взяв конфету, запихивает её в рот, жуёт. А Денис думает: будь здесь мать, Вика за такое поведение получила бы по рукам. Но дом пуст. И он не кажется клеткой. Дорогим отелем как однажды обозвал его Данька. Дорогим отелем, куда Денис зашёл на час, чтобы выпить чай. — Конфету будешь? — предлагает сестра. Он берёт в руки трюфель, вертит в руках и кладёт обратно в вазу. — Я всё ещё не ем сладости, Викуша. — А я помню, что когда была маленькая, ты их ел. Переел, да? — Переел, — говорит Денис. — Лучше налей мне ещё чай, идёт? И расскажи поподробнее, что у вас там за планы с Владом?

***

Зелёная доска. Яркое солнце в окна. Белый мел, кусочек которого чуть дрожит в руках. Старый деревянный паркет, который не мешало бы отциклевать. Данька выводит надпись на доске: «С днём Знаний!». Слева висят учебные плакаты, на которых алфавит и звуковая таблица. Справа плакаты с сочетательным, распределительным и переместительным математическими законами. Парты не новые, но ещё крепкие. Даньке немного страшно. Шаги по коридору, знакомые каблуки. — Скворцов, ты тут ночевал что ли? — Лихоманова, зайдя в класс, осматривается. — Я только пришёл, — врёт Данька. Ну не говорить же ей, что он пришёл без пятнадцати шесть и разбудил их старенького охранника Анатолия Ильича. — Нервничаешь? — участливо интересуется Яна и, не дожидаясь ответа, ободряюще говорит: — Не волнуйся. Дети не кусаются. На практике же не съели тебя тут, правда? — Нет, — говорит он неуверенно. И не знает, как ей объяснить. Это почти как снова выйти на сцену. Только здесь все ряды первые, никакой дымовой завесы или фонограммы. И зрители — самые неподкупные. — Пойдём уже, — зовёт Лихоманова и, подойдя к чисто вымытому окошку, показывает рукой на школьный двор, где уже собралась небольшая толпа малышей в чёрно-белой форме, рядом с которыми стоят их родители, держащие в руках фотоаппараты и букеты. У одной из них, скорее всего, как чувствует Данька, будущей главы родительского комитета, в руках вместе с букетом табличка «1А». — Пойдём, учитель, — зовёт Янка. — Через полчаса линейка начинается. Аппаратуру проверишь мимоходом? А то там старшие навертели какого-то чёрта, мне кажется, у нас «Класс, детка, класс» заиграет, а не гимн России. — Проверю, — обещает Данька. Он идёт за Лихомановой и чувствует, что с каждым шагом ему становится легче. Занавес не отдёрнут, он пал. С этой минуты всё честно. Даже слишком. Но не этого ли он всегда хотел?

***

Чёрная доска. В руке кусок белого мела, издающий противный скрип, когда пишешь по этой самой доске. Новенькие парты, и не стулья, а удобные лавочки на двоих. Директор не соврал, кабинет новый, обставлен современно. Солнечный свет в окна не льётся — это же Питер. Денис к такой погоде, в принципе, уже привык. Слева учебные плакаты с формулами дискриминанта, справа — таблица квадратов. Всё чётко, во всём порядок. Шум в коридоре. Денис выводит на доске: «С днём Знаний!» Сейчас у него седьмой «Б». Ничего сложного, пока повторение пройденного. — Здрасьте! — говорит рыжеволосый мелкий и щуплый пацан, первым заглянувший в класс. — Здравствуйте. Проходите, рассаживайтесь и будем знакомиться. Внутри всё дрожит. Это не сцена, где есть фонограмма, отточенные движения танцев, которые ты обязан повторять, несмотря ни на что. Он, оказывается, никогда не был настолько открыт. Паника подбирается к горлу пауком. Соколов смотрит на дверь класса и невольно цепляет взглядом таблицу квадратов на стене. Волнение разжимает тонкие железные лапки. Двенадцать в квадрате равно сто сорок четыре. Всё просто. Это то, что Денис любит и знает. Это то, в чём он талантлив. То в чём он никогда, в отличие от всего остального, не ошибается.