Птицы

За три дня отпуска все насущные дела как-то быстро закончились. Даня отдраил квартиру, постирал все занавески, приготовил котлеты с пюре, сходил в гости к Ване с Никой, попытался ещё раз втемяшить маленькой Женьке, что на уроках она должна будет называть его по имени-отчеству… Наука потерпела крах — хитрющая Женька могла без запинки отбарабанить скороговорку про Карла и Клару, но вот на словосочетании «Данил Евгеньевич» язык ей будто отказывал. — Она привыкнет, — убеждала его Ника, и Ванька следом «обнадёживал»: — Через пару лет, может, привыкнет. В гости с собой Скворцов, как и всегда, взял гитару, и Женя, трогая маленькими пальчиками струны, лучезарно улыбалась, когда ей удавалось извлечь какой-нибудь особенно красивый звук. Ну, а потом она приставала к Дане, чтобы он спел ей песенку, и тот, конечно, не отказал. Женька росла меломанкой — одинаково внимательно вслушивалась и подпевала как «Ёжика с дырочкой в правом боку», так и «Батарейку». Впрочем, «Батарейку» сильнее всего любил Ванька. А ещё «Лесника» и всякие страшилки от «Короля и Шута». Женька заливалась смехом под «Мастер приглашает в гости», а Ника хоть и цокала языком, глядя на мужа, пока тот не видел, весело подмигивала Даньке. Ника любила более попсовые хиты, но в первые годы после «Звезды» как-то стеснялась просить Даню их петь. Тот взялся сам, с удовольствием исполнил «Иностранец» и с тех пор не боялся петь почти ничего. Впрочем, была одна песня, которую он больше не играл и не исполнял, но её, видимо, все забыли — никто никогда не просил спеть. Сейчас Даня, выполнив ритуал с песнями и пощекотав заливающуюся хохотом Женьку, обратился к ней с просьбой. Он хотел посадить её с Варей за одну парту и попросить, чтобы Женя немного помогла той адаптироваться. Дело было в том, что Варя, не ходившая ни в детский сад, ни на подготовительные курсы в школу, плохо представляла себе, что такое эта самая школа. Однажды, на одном из самых первых занятий резкий звук звонка на урок напугал её так, что девочка расплакалась в голос. Она боялась спускаться или подниматься по лестнице, жалась к стенке, стеснялась проситься в туалет. Иногда на уроки с Даней Варя притаскивала старую куклу, у которой закрывались и открывались глаза, порой вроде и слушала его, но при этом постоянно на что-то отвлекалась, и Скворцову то и дело приходилось возвращать её с небес на землю; но одно дело, когда это происходило на занятиях тет-а-тет, а другое, когда это будет урок с целым классом. Больше же всего его беспокоила полная оторванность Вари от сверстников — с ней не играли другие дети на улице, и рассуждала девочка о некоторых вещах то совсем по-взрослому, то совсем по-детски для своего возраста. Нужно было ненавязчиво объяснить Варе школьные правила, и Женька, которая, по словам Ваньки с Никой, никогда и ничего не стеснялась и могла найти общий язык даже с лежавшим в мавзолее вождём мирового пролетариата, подходила на роль первой приятельницы, которая всё расскажет и покажет, как нельзя лучше. — А эта девочка болеет? — спросила Женя. — Болеет, да, дядя Даник? — Нет, — признался Даня, но Женя уже неслась по волнам своего воображения: — А она не заразная? А вошек у неё нет? А сралатины? Ой, то есть скалатины? Ой, то есть… мама? — Нет у Вари никакой скарлатины, — ответила на толком незаданный дочкой вопрос Ника и пояснила Дане. — «Карлсона» читаем на ночь. — Нет, Варя не болеет ничем заразным. Но, понимаешь. — Данька на секунду задумался, как облечь слова в форму, понятную ребёнку. — Ей немного трудно будет правильно сидеть на уроках. И она боится школы. — Чего её бояться? Чай не собака, не укусит, — рассудительно выдала Женька, и Данька еле сдержал смешок. — У моих нахваталась? — повернулся он к Богатырёвым. — Да, тёте Ане на выходные оставили, — хохотнул Ванька. — Пришла, и только и слышим «Любовь не картошка, не выбросишь в окошко», «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», а ещё что-то там про кукушку… — Ночная кукушка дневную перекукует, — отчеканила Женя. — Дядя Даник, а что это значит? — Не знаю, — соврал Даня. — Жень, в общем, мне нужно будет, чтобы ты показала Варе как надо вести себя в школе, ладно? Обещаю, что если она тебе не понравится и ты попросишь, я пересажу тебя за другую парту. — Хорошо. — Женька обняла его за шею. — Дядя Даник, а спой песню про кукушку. Ну ту, мою любимую. — Шею отпусти, тогда спою, — ответил Даня. — А я всегда говорил, что Цой — это на века, — заметил Богатырёв. Конечно, ему никто не возразил.

***

На самом деле, дома оставалось ещё одно незаконченное дело, но к нему Скворцов не мог подступиться на протяжении всего того времени, что он жил в квартире. В одёжном шкафу на нижней полке ютилась коробка из-под обуви, набитая видеокассетами. Её отдал отец, когда Данька переезжал. Прямоугольные картонные упаковки пестрили названиями старых фильмов и мультфильмов, но на самих кассетах таилось Данькино прошлое, которое он уже практически забыл. Там хранились отчётные концерты «Твоей звезды», в которых участвовал Данька, и даже какие-то дневные выпуски шоу. Что-то из этого записывали родители, что-то — Ванька. При Дане их никогда не доставали и не пересматривали, но когда он собирал вещи, то отец, притащив коробку в его комнату, сказал, что Даня сам должен решить, что с ними делать. Первым порывом Скворцова было вынести ту жизнь на помойку, но почему-то, переезжая, он всё-таки погрузил кассеты в отцовский автомобиль. А в новом доме запихал коробку на самую нижнюю полку шкафа. Казалось бы, что сложного в том, чтобы в выходной включить видик и всё пересмотреть? Или, не пересматривая ничего, всё-таки избавиться от кассет? Но он не мог сделать ни того, ни другого. Думалось, что стоит взять в руки хотя бы одну из кассет — значит, признать, что ничего не кончилось, что где-то внутри его сердца ещё живёт парень с серыми глазами. На четвёртый день отпуска Даня пошёл в гости к родителям. Хотя с того момента, как он переехал, прошло достаточно много времени, он как-то до сих пор не мог поверить, что не живёт с ними. И что его комната теперь превратилась в ателье. Конечно, для маминой деятельности это было слишком громким названием, но три года назад она попросила Даньку и отца подарить ей на день рождения швейную машинку, а после принесла с чердака старые выкройки из «Бурды» и принялась шить. Четыре года назад из-за обнаруженных грыж в позвоночнике врачи строго-настрого запретили Анне поднимать больше трёх килограммов, и ей пришлось забыть о работе в отелях в разгар сезона. Да и по хозяйству Даня с отцом старались освободить её от сильных нагрузок. В итоге Анна едва не полезла на стену от скуки и наконец придумала себе дело, вспомнив, что когда-то в школе неплохо шила. Вот она сшила Даньке рубашку на работу, вот укоротила их соседке пару джинсов, скроила и сшила платье своей подруге… и вот к их дому потянулся народ со своими швейными потребностями. Данька внутренне радовался, видя как мать действительно увлекло шитьё. А спустя ещё год, отец позвал его на разговор. Нет, Даньку никто не выгнал из дома, и то, что предложил Евгений его нисколько не покоробило. Присланные когда-то им деньги, полученные в счёт «зарплаты» от Шаталова, в целости и сохранности лежали на банковском счету, туда же «перетёк» и пресловутый миллион. Евгений предложил сыну купить квартиру, которую продавал знакомый его коллеги. Однушку нужно было продать срочно, и отдавали её за шестьсот тысяч. Даже соглашались ещё поторговаться. — Это выгодное вложение, — втолковывал отец Даньке. — Дом твой, конечно, будет, а квартиру потом сдавать будешь или продашь. — Так может сейчас её сдать? — Нет. Ты, Данёк-молоток уже взрослый, — настаивал отец. — Тебе личную жизнь строить надо, а так… может ты меня или матери стесняешься, а? — Нет. — Данька тогда почувствовал, как к щекам прилил алый жар. — Не смей. — Евгений сжал его руку и пристально посмотрел в глаза. — Ты знаешь, мы примем… — Пап, нет у меня никого. — Так вот может отдельно жить начнёшь, и появится? Может, забудешь… — Отец осёкся. — В общем, давай сходим на выходных, посмотрим квартиру? Данька согласился и уже через месяц стал обладателем собственного жилья. А потом, на протяжении длительного времени, по выходным и после работы, они с отцом там всё ремонтировали, покупали мебель. И наконец Данька переехал. Переехал, но знал, что дома его всегда ждут. Несмотря ни на что. Родителям Данька сказал, что гей, когда внутренне разбитый в стеклянные крошки наконец доехал из Москвы до Ахтарска, притопал домой и, потребовав водки, впервые напился просто до безобразия. Его полоскало всю ночь. Он блевал и рыдал. А между этими двумя состояниями поведал с ума сходящим от беспокойства отцу и матери, какой он. Он рассказал им всё — от того момента, как в тринадцать лет влюбился в актёра, который играл в сериале, что они смотрели каждый вечер, и до Дениса. В которого уже не просто влюбился, а полюбил. И как потерял. И как он теперь не хочет таким неправильным жить. Данька не запомнил в какой момент он отключился, а утром обнаружил рядом с кроватью на маленькой скамеечке стакан воды и таблетку от головной боли. Проглотив «волшебное средство», он ожил и, с ужасом вспоминая, что натворил вчера, внутренне готовился к тому, что родители выгонят его из дома. Отец был на работе, но к Дане в комнату, постучавшись, зашла мать. Едва увидев её заплаканное лицо, он захотел содрать с себя кожу, но не успел даже толком вздохнуть. Вытерев побежавшую слезу передником, мать бросилась к Даньке и обняла так крепко, что у него затрещали рёбра. — Сына, господи, сыночка… Да что же ты молчал, — причитала она. — Да как же ты в себе это столько лет носил? А я… дура! Маша, Глаша, Наташа… ведь чуяло сердце, чуяло, что ты скрываешь что-то, а понять не могла. Дурная я мать. И Дениска… видела ведь, как вы друг на друга глядите, только себе же и не поверила. — Мам… мама. — Данька неловко гладил ей по волосам, в которых проклюнулась седина. — Мам, ты не сердишься? — Сержусь? — Она вскинула голову. — На себя только если, на глупую. Ты прости меня, кровиночка моя. Как же ты исстрадался-то весь… Данька сам тогда заплакал — молчаливо закапали солёные слёзы. От стыда. Он думал, что мама, когда узнает, не захочет его видеть: ведь сын-гей — значит, никаких родных внуков, никакой свадьбы, ничего… А она голубила его как детстве, почти качала такого здорового лба и даже не думала сердиться. Отец пришёл вечером, и ещё сильнее огорошил Даньку. — Знал я, — присев на край кровати Евгений тяжело вздохнул и подал сыну пиалу с куриным бульоном. — Просто тебя не хотел на разговор выводить, ждал, когда ты сам признаешься. Напугал ты нас с матерью вчера, конечно. Но сказал — на том спасибо. Значит, не такими уж плохими родителями мы были. То что с Денисом случилось… бывает так, сынок. Ну да ничего, ты молодой. Ещё встретишь хорошего парня. А мы уж с мамкой примем, не сомневайся. — Бать, — Данька говорил тихо, каждое слово давалось с трудом. — А ты меня ещё любишь? Как раньше, а? — Я тебя полюбил, когда ты ещё в проекте был только, — коротко усмехнулся отец. — И с тех пор это не изменилось. Чего же стоит родительская любовь, если она кончается, стоит дитю не по родительским ожиданиям что-то сделать? Они помолчали какое-то время, а потом Евгений поднялся: — Ну чего ты как сыч в комнате, а? Пойдём за стол. Мать рассольчика от помидор нальёт, и заживёшь… В тот момент Данька понял, что ему и правда надо «зажить». Некогда плакать, пить и жалеть себя. Взрослый парень — а ни профессии, ни образования. Нельзя было так. Нельзя. И он зажил. Взял себя в руки. Вгрызся в учебники, готовился к поступлению. И поступил. Данька не захотел быть юристом, маркетологом или менеджером. Не привлекла его и экономика с бухгалтерией. С музыкой он тем более не хотел больше связываться. И тут он встретил приехавшую после защиты диплома Янку. Та, несмотря на то, что получила профессию не своей мечты, не просто не унывала, а выглядела очень воодушевлённой. Она и уломала Даньку попробовать. По её словам дети могли лечить душу. Скворцов посмеивался внутренне, но не позволил себе ещё год сидеть и решать, куда поступать. В колледж его взяли легко. А через время Даня убедился, что Яна была права. Ну, почти. Дети не лечили его душу, скорее, они сами бежали с какими-то душевными детскими горестями и радостями и Данька нехотя признавался себе — в каждом таком ребёнке он видел маленького Дениса. Если бы Денису попался учитель, который бы заставил его чувствовать себя ценным, может, их с Данькой история сложилась бы по-другому? Звучало, как сказка, конечно, но Скворцов цеплялся за неё. А потом действительно полюбил свою профессию. Первый учитель. Тот, кто не просто учит выводить палочки и буквы или считать в столбик. Тот, кто рассказывает о важных вещах и вечных истинах между сочетательным законом и проверяемыми гласными в корне. Тот, кто следит за обстановкой в классе и обращает внимание на отношения между детьми. Хвалит за кривые поделки, потому что знает — если не похвалить, этот ребёнок никогда не поверит в то, что он может лучше. Остаётся после уроков и разъясняет правила по десятому разу. Умоляет родителей не делать за своё чадо уроки, потому что за домашнюю работу стопроцентно рисуется солнышко, а вот за классную дальше дождика ничего не двигается… Данька не просто влился в рутину, а понял Яну. И крепко подружился с ней. Она чем-то напоминала ему Вику Лучевскую. Чем-то Сашку Девятову. А чем-то… Машу Харитонову. В любом случае все их черты характера гармонично сплелись в Яне. Находчивая и ответственная, весёлая и строгая. Минобраз в кои-то веки сделал прекрасный выбор — за школу и своих учеников Янка сражалась как львица. Они так и не перешли на обязательную форму для учеников. Скандал, учинённый Лихомановой два года назад в министерстве по поводу присланных вариантов ЕГЭ и задач, которые невозможно было решить, а также апелляции, валом сыплющиеся из школы номер один города Ахтарска, запомнился руководству надолго. А сейчас Яна собиралась точить его как вода камень, умоляя официально открыть кружок гитары. Ей в начале лета обещали подумать… — Разрешат-разрешат, — частила мама, споро накрывая на стол. — Вот увидишь, Данечка. Ведь это труд какой… — Даже если нет, я затею свою не брошу. — Даня погрузил ложку в суп, размешал островок сметаны в бульоне. — Правильно, — отозвался отец. — Гришка ведь тоже так с вами задаром занимался, считай, ему за этот кружок чистые слёзы доплачивали, а он не бросил. И я думаю, что и тебе разрешение дадут. — Может быть, — глухо отозвался Даня и отправил в рот ложку с клёцкой. Было вкусно, впрочем, как и всегда. Он был дома, где пахло выпечкой, где на кухне тихонько играло старенькое радио в углу, а о ноги тёрлась кошка Маська. Мама сделала музыку чуть громче. Свою нетленку про «Милого друга» выводил Леонтьев, и Данька прикрыл глаза, перебирая в памяти аккорды. Идиллию нарушил звонок его мобильного. Увидев, кто звонит, Даня заволновался. Его хотела услышать Яна, и Скворцов подумал, что судьба его неофициального кружка решена. Он мигом принял вызов и поднёс мобильный к уху. — Дань, — протянула Яна. Уже давно выучивший её интонации Данька усмехнулся, и у него отлегло от сердца. — Если ты хочешь меня о чём-то попросить, Лихоманова, то напоминаю тебе, что я в отпуске. — Скажи, что ты в городе, умоляю, — голос подруги звучал как-то слишком отчаянно. — А то у меня тут акт каннибализма произойдёт. — Что произойдёт? — Дань, ближе к делу! Завтра утром должен прийти новый математик — познакомиться, да и вообще в кадрах оформиться. Я с ним встречу согласовала ещё неделю назад. Но сейчас срочно вызвали в министерство, я завтра в пять утра отчаливаю в Краснодар. Надеюсь, к обеду вернусь. Но надо, чтобы кто-то его встретил, понимаешь? Школу показал, в кадры отвёл… — Так. — Даня спешно перебрал в уме не пребывающих сейчас в отпуске коллег. — Стоп, а другие почему это сделать не могут? — Кто? Луговенко с планом долбится, понаписала чёрт знает что, теперь переделывает! Ирка с родителями парты в кабинете красит. Курчак на завтра отпросилась к зубному. На остальных вообще надежды нет! Сожрут бедного мальчика, ещё сбежит. А ты, Даня, стойкий перец! Или как там сейчас говорят дети? — Няша, — автоматически поправил Данька. — И кавай ещё. — Кавай — это он. Я тебе совсем забыла фотку показать, такой милый. Я б ему больше двадцати двух не дала, зато дала бы что-то другое, но… — Лихоманова! — Ладно, оставим прозу. Дань, умоляю, не в службу, а в дружбу. Выручи, а? Ему бы надо было немного поломаться, но делать этого не хотелось. — Приду, — пообещал он. — На который час ты с этим хлыщом питерским договорилась? — На девять. Боже, Скворцов, ты ангел. Если и он будет таким же… — Губу закатай, Лихоманова. — Ой, да ладно тебе. Я, кстати, завтра буду по поводу твоего кружка разговаривать. Сколько можно тебя мурыжить? — Ты сама знаешь, какая это волокита. Я, конечно, предполагаю, что они могут дать положительный ответ, но особо не надеюсь. — А я надеюсь, — серьёзно сказала Яна. — И я для этого всё сделаю. — Спасибо, — поблагодарил Даня. Они попрощались, и Скворцов вернулся к родителям и чуть остывшему супу. Никакого плохого предчувствия у него не было. Да и хорошего тоже. Вообще никакого.