Птицы

— «Композитор Ференц…» четыре буквы. — Лист. — Ага. А вот, Данил Евгеньевич, «Бог для овец», шесть букв, четвёртая «т». — Пастух, Стёпа. — Точняк! Спасибо. Данил Евгеньевич, а кто «Титаник» снял? — Джеймс Кэмерон кажется… — Даня нахмурил лоб. — Не, ошибочка вышла, там четвёртая «и» по вертикали… слушайте, а долго ещё вы тут будете? Даня посмотрел на часы. — Если наш новый математик — пунктуальный человек, то ещё минут пятнадцать, а что? — Можно выйти, я быстренько, — по-ученически спросил Стёпа. Он и походил на ученика — мелкий и щуплый, и никто бы не сказал, что он уже лет пять как работал в их школе вторым охранником. — Мне мамка ужин принести должна, а то я дома забыл. — Дуй, — отпустил Скворцов, а когда Стёпа ломанулся на улицу, сам присел на его место, взял кроссворд. И закатил глаза. Повесть Горького «Старуха Изергиль» лёгким движением Стёпиной руки превратилась в «Старуху Изиргиль», потому у Кэмерона вместо «е» четвёртой буквой значилась «и». Скрашивая ожидание, Даня отгадывал кроссворд, и воскрешал в голове курс химии, пытаясь вспомнить константу, которая показывала число атомов в одном моле вещества. Слово было длинное, вторая «в», седьмая «р». Когда скрипнула входная дверь, Скворцов, не поднимая головы, уточнил: — Стёпа, «Старуха Изергиль», во-первых, а во-вторых, режиссёр «Титаника» и правда… — Джеймс Кэмерон, — закончил в унисон с Данькой чуть хрипловатый, но такой знакомый голос. На секунду Скворцов зажмурился: ему показалось, что он сидит не на старом ученическом стуле за столом охранника в школе, а в «Доме звёзд» напичканном камерами, и на рубашке болтается микрофон. Чтобы морок рассеялся, Даня вскинул голову и замер. Стоящий перед ним человек тоже остолбенел. Те же волнистые, но гораздо короче, чем раньше, светлые волосы, те же ярко очерченные пухлые губы и серые глаза, только теперь скрытые за стёклами очков. Какая-то крошечная часть в мозгу Скворцова ещё пару секунд пыталась уговорить его, что это совпадение, что просто очень похож, но когда он услышал тихое «Данила-мастер», она мгновенно самоустранилась. Данька вскочил со стула, Денис сделал шаг вперёд и как-то нелепо протянул руки — Скворцов вдруг со страхом подумал, что его сейчас обнимут. Но ничего подобного не случилось — Денис опустил руки по швам. — Дань, я… — Что ты здесь делаешь? — неожиданно даже для самого себя резко произнёс Данька. — Только не говори, что отдыхать приехал. — Я работать приехал. Меня Яна Юрьевна ждёт, а ты охранник тут, да? — Я учитель тут, и я… — Он осёкся. — Погоди, ты что и есть новый математик из Питера? — Ну да. — Врёшь, — прищурился Даня. — Мне сказали, что нового математика зовут Скворцов Денис Денисович. — Возни с документами было много, но я уже лет шесть как не Соколов. И к имени своего отца больше никакого отношения не имею. Потому и сам по себе. — А «Скворцов» почему? — внутри клокотало какое-то чувство, которому Данька не мог дать названия. То ли страх, то ли ярость. — Потому что ты... — бесхитростно ответил Денис. Даня пытался вздохнуть и не мог, силился задать сотни вопросов, но не получалось сформулировать ни одного. — Я понятия не имел, что ты тут работаешь, вообще не знал о тебе совсем ничего. Я думал, что ты вообще уехал, Дань. Прости… — За что ты просишь прощения? — едко уточнил Даня. — За то, что так получилось с работой. Я тебе неприятен, я же вижу. Просто проводи меня к Яне Юрьевне или хотя бы скажи, где её ка…. — Между нами всё давно кончилось, — перебил Даня. — Так что мне всё равно. Яна уехала в министерство ещё утром. И школу тебе покажу я. — Если ты не хочешь… — Данил Евгеньевич, извините, что так долго. — Стёпа, распахнувший дверь, подлетел к своего рабочему месту, едва не сбив Дениса с ног, и в своё оправдание показал цветной пакет из «Глории Джинс». — Мама не сразу подошла. Ой, здрасьте. — Здравствуйте. — Денис улыбнулся чуть настороженно и протянул Стёпе ладонь. — Я — Денис, а вы, видимо, Степан? — Ага. — Стёпа расплылся в улыбке, пожимая руку Дениса. — А вы же этот, да, тот самый, из Питера? — Тот самый. Из Питера. — Авогадро, — вдруг вспомнил Даня. — По вертикали там постоянная величина, восемь букв. Число Авогадро. Пиши, Стёпа. Идёмте, Денис Денисович.

***

По-хорошему, он мог отвести его на второй этаж в учительскую и там сдать на руки «коллегам-каннибалам» которые, по словам Яны готовы были с потрохами съесть бедного мальчика, засыпав его вопросами о Питере и личной жизни. Ещё Даня имел полное право отвести его к Лике в кадры и велеть ей провести ему экскурсию по школе. Но почему-то именно он показал ему столовую, туалет для преподавателей, затем, поднявшись на второй этаж — библиотеку и учительскую, предусмотрительно сказав, что пока они туда не пойдут, а затем пригласил Дениса в кабинет математики, расположенный на третьем этаже. Он отпер дверь, выданным ему Стёпой ключом, и Денис первым шагнул в своё царство чисел и формул. И закашлялся от клубов пыли, взметнувшихся с парт и пола от порыва ветерка. — Тут всё лето никого не было, считай, — пояснил Даня. — А уборщица? — Есть у нас две уборщицы, только кабинеты они не моют, им помещений общего пользования хватает. Этим мы занимаемся сами, ну и в учебное время дежурят ученики. Но летом никаких детей тут нет, так что придётся тебе самому… — Супер, — произнёс Денис, подходя к окошку. — Завтра же приду, наведу порядок. А вёдра и тряпки надо из дома приносить? — У уборщиц попросишь, выдадут. — Спасибо. — Денис провёл пальцами по подоконнику, густо покрытому серой пылью. — А цветы можно принести в горшках? — Хочешь — неси. Даньку понемногу отпускало. Он чувствовал, что сердце стучит уже почти размеренно и специально отводил глаза от Дениса, пытаясь не разглядывать его. Не хотелось видеть, как он изменился. Не хотелось спрашивать ни про очки, ни про Питер, ни про то, как вообще сын продюсера и актрисы стал школьным математиком — ведь ранее он сам слышал от Соколова, что это невозможно. Оказалось — возможно. По крайней мере, для Скворцова Дениса Денисовича. — Солнце, — произнёс Денис. — Что? — Солнце. В Питере большую часть года пасмурно. Я так устал от этой серости, пока учился и работал там. А тут солнце… яркое, жаркое. И, наверное, сейчас самый сезон для купания? — Сейчас самый сезон, чтобы подхватить кишечку, потому что людей — тьма. Жди до сентября. Хотя, если ты думаешь, что у нас тут курорт и приехал отдыхать… — Дань, я приехал работать. — Денис повернулся к нему. — От мальчика-мажора, которого ты знал, ничего не осталось. И я могу тебе поклясться, что я понятия не имел, что ты работаешь в школе. Я помню, ты рассказывал мне, что пробовал поступить в Краснодарский университет культуры, или как там? Я думал, ты стал музыкантом… — Музыка мне опротивела. Благодаря тебе. — Даньке хотелось сделать больно, уколоть. — Тебе и вашим схемам с Шаталовым. И твоим клятвам я не верю — ты и раньше много чего обещал и много в чём клялся. И ничего из этого не оказалось правдой. — Дань, ты не знаешь… — И не хочу знать. Мне плевать. Мы с тобой коллеги? Так тому и быть. Насмотрелся на кабинет? Пошли, отведу в кадры. — А в учительскую… — Если хочешь, сам зайдёшь. А я вообще-то в отпуске. Кстати, советую тебе готовить планы побыстрее… — У меня всё давно готово. Какая у вас программа? С пятого, Виленкин, наверное? А с седьмого кто? Макарычев с Миндюком или Мордкович? Геометрия Погорелов или Атанасян? Дидактика Чесноков и Нешков? — Без понятия. У Раисы Прохоровны были какие-то записи, она, когда уходила, всё отдала Янке. — Раиса Прохоровна? Она же тебя ещё учила, да? — Денис вдруг улыбнулся. — Учила. Идём, Денис. У меня дел по горло дома. Ложь. Полнейшая ложь. Но не одному же Денису лгать, верно?

***

Одно дело дома всё-таки нашлось. Едва приняв душ, Данька, распахнув двери шкафа потянулся к коробке с кассетами, желая избавиться от неё. Он подхватил коробку, но пройдя два шага, опустил её прямо перед телевизором. Он подумал, что это как попрощаться. Отпустить. Оторвать прошлое и выбросить. Даня включил телевизор, затем видеомагнитофон. Кассеты были пронумерованы чётким отцовским почерком, и он вставив первую, клацнул на «play». Палец замер над кнопкой «ff», которая мотала вперёд, но нажать он её так и не смог.

«Звёзды светят ярко,

А мы будем им под стать,

Здесь сегодня будет жарко,

Будем петь и танцевать,

Посмотри, страна родная,

Ты скучала целый год,

Двадцать звёздочек сияют,

Затмевая небосвод».

Толпа мальчишек и девчонок — совсем юных и, несмотря на сияющие на лицах улыбки, каких-то напряжённых — стояла на сцене. Данька и сейчас помнил, как тесно было стоять под софитами во всей этой толпе на первых отчётных концертах. Они едва покачивались и хлопали в ладоши. И делали вид, что поют в фальшивые микрофоны. Денис стоял рядом с Данькой, почти прижимаясь к его плечу, и Скворцова пронзило фантомное тепло. Он жадно всматривался в нечёткое изображение. Камера крупным планом выхватила его, когда он вышел вперёд. Уставший, как собака, но счастливый. А потом вперёд вышли Денис с Алиской, и Данька даже сквозь плохое качество картинки видел, что Соколов хоть и улыбался, выглядело это ещё вымученнее, чем у остальных. Если все участники «Звезды» стремились к карьере артиста и готовы были пахать ради успеха, то Денису это было не нужно. Оказалось, что его счастье — стоять у классной доски и объяснять разницу между квадратичной и линейной функцией, рассказывать, как привести дроби к общему знаменателю… Перед глазами мелькали знакомые и незнакомые уже номера. Смотрелись Данькины выступления сыро и халтурно, впрочем — на удивление, они так же смотрелись и у Ольховского, которому оплатили первое место, и у Дениса. Данькин отец называл такую работу «на скорую ручку, комком, да в кучку». Забыв о времени, Скворцов только успевал менять кассеты в видике. Родители записывали только те номера, где участвовал Даня, потому на каждую кассету вмещалось по два-три выпуска. Самый красивый номер, который ему запомнился в качестве зрителя, стал самым проклятым для него, как для участника шоу. «Как упоительны в России вечера» Если бы Соколов играл, то, наверное, ему можно было бы дать Оскар — настолько по-настоящему болезненно и отчаянно он выглядел. И распахнутая белая рубаха, подчёркивающая хрупкость ключиц и шеи, и в целом его инаковость на этом фальшивом балу, делала номер особенно пронзительным. Данька заворожённо смотрел на Дениса, сам не заметил, как присел на пол перед телевизором. Себя он едва замечал в вихре кружащихся в танце пар, но камера крупно снимала Дениса и под конец номера — его лицо залитое слезами. Данька потянулся пальцами к экрану, тронул его поверхность, будто стараясь стереть побежавшую по щеке Соколова слезу. Он помнил, что эти слёзы были настоящие. Вспомнился вечер в их совместном жилье, когда Денис всё ему рассказал, в том числе про эту песню. Которая играла, играла, играла, играла… Погружаясь в воспоминания, Данька всё ещё не мог представить, как родной отец, зная, что делают с его сыном, мог просто сидеть и слушать музыку. Как родной отец вообще мог не просто допустить, а фактически приказать, чтобы с его сыном сделали такое. Что Денис сказал при первом их сексе? Что Данька первый у него такой нежный? А ещё он просил забрать. У всех его забрать. Скворцов сглотнул. Воспоминания отозвались тактильно — тёплое тело, влажные поцелуи, нереальная близость тел. Он снова поменял кассету. И снова. И снова. После возвращения Даньки на проект они с Денисом стали нераздельны. Совместные номера следовали один за другим. Время текло незаметно. Очнулся Данька на последней кассете и вдруг понял — уже глубокая ночь. Взглянул на телефон — почти четыре утра. Последняя кассета — полный концерт в Олимпийском. Данька вспомнил, как они вернулись после него домой, как уставшие повалились спать. Как Денис прижался к нему. Мальчик-мажор, захотевший живую игрушку? Нет, это было что-то большее. Не во всём он врал всё-таки. Нельзя было так соврать, да и не было никакого смысла. Даня выключил телевизор и, расстелив постель, лёг на диван. Кондиционер работал тихонько, температура была комфортная, но уснуть он не мог. Стоило закрыть глаза, как под веками начинали расцветать эпизоды из прошлой жизни, которые, казалось, он давно забыл — похоронил и даже не помнил, где эта могила в его памяти. Но всё внезапно изменилось. Даня усилием воли заставил себя подумать о том, что завтра надо позвонить Яне, съездить на вещевой рынок, купить брюки и пару рубашек для работы. Он заставил себя думать о Денисе как о коллеге. Об учителе. А не о восемнадцатилетнем мальчишке, который умудрился однажды пробраться в его сердце, просто облив молочным коктейлем. Неровные стопки просмотренных кассет высились на полу, часть их так и осталась в коробке — не с концертами, а с дневными и ночными эфирами. Вся эта куча одинаковых прямоугольных «кирпичиков» напоминала разрушенный дом, в который со всего размаху врезали тяжёлым шаром, который используют при сносе зданий. И было непонятно — к счастью это или к горю. Одно Данька знал точно — сейчас эти кассеты он выбросить не сможет. Может быть, когда-нибудь потом. Но не сегодня. Не завтра. И, наверное, даже не через месяц. Он сильнее зажмурил глаза и, в конце концов, заставил себя уснуть.