Птицы

Из кожи лезть не понадобилось, просто стоило включиться в рабочий процесс. Конечно, совсем мысли о Денисе не рассеялись, но за повседневными заботами, дополнительными занятиями с отстающими первоклассниками (такие наметились сразу, и Даня уже к концу второй учебной недели предложил их родителям подтянуть знания детей) и гитарным «партизанским» кружком думать о нём получалось только когда он уже приходил домой. Они с Денисом вели себя очень прилично: здоровались, прощались, обменивались повседневными вежливыми фразами, а самое главное — больше не оставались наедине. Денис был тоже по самые гланды завален работой: на нём по его предметам были все старшие классы, к тому же он дополнительно занимался не только с отстающими, но с первых же дней начал в свои ранее оговоренные «окна» готовить девятые и одиннадцатые классы к экзаменам. Даня пару раз решился задать вопросы своему «Штирлицу» брошенному в «стан врага», но получил только восторг — Макс, который особо никогда не блистал в царице наук, и которого Раиса Прохоровна буквально тянула за уши до тройки, понимал нового математика без труда, а когда стал ходить на дополнительные занятия, и вовсе стал всё чаще писать самостоятельные на четвёрки. «Понимаете, — хвастаясь очередной хорошей оценкой, говорил Макс. — Он даже не стремается объяснить мне материал, который классе в седьмом ещё проходили, а я забыл… или вообще не знал. И никому не стремается» Девятый «А» смотрел на своего нового классного руководителя как на божество, а девчонки и вовсе теперь при любой возможности старались побыть в «родном» кабинете, поболтать с Денисом Денисовичем — тот привёз из Питера альбом с фотографиями достопримечательностей и показывал его всем желающим. «Дурочки они, — фыркал Макс, бесхитростно выбалтывая Дане обстановку в «стане врага». — Прикиньте, даже Сашка Майстренко от него без ума… только он ни на кого не смотрит. Всем улыбается, вежливый такой… но видно, что пофиг человеку, а они стараются, красятся, как… как эти», — тут он густо краснел и замолкал. Это тоже было чистой правдой. Перед уроком математики старшеклассницы теперь занимали все женские туалеты и, вытащив из сумочек и рюкзачков косметику — когда добровольно купленную матерями, а когда и втихаря «свистнутую» у них же — раскрашивали себя, как индейцы, ступающие на тропу войны. Завуч Галина Валентиновна, женщина старой закалки, закатывала глаза, таскала подвернувшихся под руку «малолетних куртизанок» (по её словам) в свой кабинет, отчитывала, заставляла умываться, но толку было мало. Примерно через месяц ученицы поняли: эту крепость осаждать бесполезно. Однако, после первых родительских собраний в наступление пошли их незамужние (а иногда и очень даже мужние) матери. В начале октября узнать, каковы успехи их чад по математике пришло такое число родительниц, что охранники в своём журнале посещений, в графе «Цель визита» под конец уже просто писали «мат». Другие предметы посетительниц совершенно не интересовали, да и разговор, об оценках чада очень быстро переходил к планам нового математика на вечер, ночь, неделю, месяц и вообще жизнь… Однако, и тут бастион не пал. Денис искренне веселился, слыша вопросы коллег о визитах незадачливых кумушек, и ясно давал понять, насколько неинтересны ему такие амурные дела. «Боже мой! — соловьём разливалась Алла Алексеевна Дане и только что слёзы умиления не вытирала. — Кто же бросил там его в этом Питере? Всё бы отдала, чтобы хоть одним глазком глянуть на эту… особу! Такой приличный мальчик, Данечка! Вы не находите?» «Данечка» не находил. Ему этот «приличный мальчик» во сне делал такие минеты, что Даня просыпался посреди ночи, задыхаясь от возбуждения, доводил себя дрочкой до оргазма, а потом буквально падал обратно мордой в подушку — досыпать энное количество часов до будильника. Но были ведь ещё выходные, и сколько Даня ни забивал их работой, сколько ни пытался отвлекать себя визитами к тем же родителям или к Ване с Никой, не думать о Денисе не получалось. И нет, он был влюблён не в образ того мальчишки с серьгой в ухе, с дерзкой длинноватой для обычного парня стрижкой, которого встретил однажды жарким летним днём в переполненном людьми помещении. Нет, Даня тащился уже от этого Дениса как удав по пачке дуста — от Дениса с довольно обычной причёской, без серьги, в очках, не в широченных джинсах, которые держались на честном слове, а в классических костюмах. Или, пусть даже в джинсах — но обычного, спокойного покроя, и в водолазке. От Дениса, который сидя за столом в учительской заполнял журнал, рассуждал за закрытой дверью кабинета перед целым классом об общем знаменателе, логарифмах и векторах… Его голос за эти годы стал серьёзнее, хотя в нём всё ещё нет-нет да и проскальзывали искорки дурашливости. И Даня говорил себе, что ему совсем неинтересно, остался ли Денис таким же в сексе — так же ли он обожает поцелуи в шею? Так же плавится, когда ласкают спину, лижут кожу под лопатками и коленями? Так же хрипит и просит, вцепляется пальцами в плечи или простыню (в зависимости от позы), если брать его в медленно-выматывающем ритме? Или… всё поменялось? Нет, Даня совершенно об этом не думал. Сам Скворцов, ещё когда учился в Краснодаре, несколько раз ходил в гей-клуб и позволял себе короткие, ничего не значащие связи. Мимолётное удовольствие для тела, после которого хотелось отмыться. В итоге он пришёл к выводу, что иметь дело с собственной рукой куда проще. Последний парень, с которым он переспал, был типажом безумно похож на Соколова. И Даню потом выворачивало наизнанку ещё примерно сутки.

***

— Баб Аня, смотри, у меня все тетрадки в солнышках, смотри, как я красиво пишу! — хвасталась Женька, прямо на столе разложив прописи. — Да ты ж моя умничка. — Анна чмокнула её в макушку. — Давай покушаем, а потом ещё покажешь, смотри, я тебе отдельно пельмешек маленьких налепила. — Давай, я всё сложу. — Ваня, встав из-за стола и подровняв стопку, сложил всё в рюкзак и поставил его на подоконник. — Садись кушай, Женёк. — Пап, а можно я с Варей потом поиграю? — спросила Женька, садясь за стол. Ника с Ванькой переглянулись. — Дочь, ну мы же в гостях, а тут тебя отвести надо будет, — принялся объяснять Ванька. — Давай завтра, а? — Не надо меня никуда вести, — цыкнула Женька, всем своим видом показывая, какие глупые взрослые её окружают. — Я же знала, что мы завтра сюда придём. И сказала Варе, чтобы она тоже пришла. Она меня позовёт. Мы договорились на… — Она посмотрела на часы. — На один час дня, вот. — А Варю отпустят? — с сомнением спросила Ника. — Конечно, — заверила Женя, отправляя в рот пельмень. — Варе хорошо, ей можно хоть допоздна гулять, пока Максим не придёт, она сама мне говорила. Просто надо предупредить, куда и зачем она уходит. — Только ты покушай сначала хорошо, ручки помой, и если Варя придёт, пойдёшь гулять, — вздохнула Ника. Глянув на Даньку, она покачала головой, выражая недоумение, да и вообще все за столом как-то притихли. Обстановку через несколько секунд разрядил Ванька. — Теперь ясно, чего ты свою Флаттершай взяла, хитрюга! — погрозил он шутливо дочке пальцем. — Флаттер… кого? — спросил Евгений. — Флаттершай, — ответил Даня отцу. — Пони из мультика. — Я покажу, — подскочила мячиком с дивана Женька. — Сиди-сиди, — погладил её по голове Евгений. — Потом покажешь. С обедом Женька расправилась быстро, но это было и на руку. Едва она успела вымыть руки и рот, перепачканный сметаной, как с улицы её окликнули. — Пойдём, провожу тебя и поздороваюсь тоже. — Ника взяла дочку за руку, а потом, помедлив, протянула руку к широкому блюду, на котором лежали румяные, ещё тёплые, прикрытые полотенцем пирожки с капустой. — Тёть Ань, можно Варю угостить? — Никуша, да ты что? Не спрашивай даже. Жалко, сладкие ещё в духовке… — А мы потом и за ними зайдём, — пообещала Женька, тоже хватая с блюда пирожок. Ника чмокнула дочку в нос. — Пойдём, заходилка. Далеко не убегать, гулять рядом со двором, игрушки свои не забудь… Когда Ника вернулась, возмущена она была до глубины души. — Кошмар, просто кошмар. Ребёнок будто сирота, если не хуже. На куртке пятно, джинсы грязные, старые, волосы… вот верите, тёть Ань, будто как спала, так и вышла на улицу непереплетённая. Ну куда мать-то смотрит?! — На дно бутылки она смотрит, — ответил Даня. — Ты будто не знаешь, Ник. — Да знаю, но каждый раз поражаюсь… Даня, ну неужели Варя и в школу такая ходит? Скворцов только плечами пожал и честно ответил: — Когда как. Иногда, видимо, если у Макса или у Лёши есть время, она приходит аккуратно собранная, а иногда… прямо скажем, не очень. Но поверь мне, Макс из кожи вон лезет, чтобы сестра ничем от других детей не отличалась. Он пашет как проклятый с утра до вечера, где только можно. — Господи, да он и сам ребёнок. — подала голос Анна. — Ты себя вспомни в девятом классе, Дань… да вы себя все помните! В поле ветер, в жопе дым… — Точно-точно, — поддержал жену Евгений. — Максу сколько? Шестнадцать? В этом возрасте костры жечь, с девчонками-пацанами гулять, глупости творить, как вы все делали, а он думает, как сестру малолетнюю в школу одеть. Про Лёшку вообще молчу. Дань, ну неужели же ничего сделать нельзя? — Максим сам не хочет, — пояснил Даня. — Он боится, что если родителей прав лишат, то их всех по разным детдомам разбросают. И он божится, что родители алкаши такие… более-менее не буйные, что не бьют. — И ты веришь? — спросил Ванька. — Никогда ни одного синяка на Варе не видел, — ответил Даня. — А ещё выспрашивал как только мог. Да, кричат по её словам друг на друга и песни поют громко. Но «по попе не дают». — Ох, всё равно, зло берёт… зло. — Ника принялась собирать сметану с тарелки кусочком хлеба. — Каждый раз как вижу Варьку, так и тянет приголубить… — Всё, меняем тему. — Ваня погладил жену по руке. — Ладно. — Она отправила кусочек хлеба в рот. — Тёть Аня, а я к вам с делом. Погадайте мне, а? — Вот это здрасьте вам, — рассмеялся Ванька. — Ты что, жениха себе нагадать решила? — А может и решила, — кокетливо подмигнув Дане, Ника протянула руку к Анне. — Ну, погадаете, тётя Анечка? — Сто лет карты не доставала, — всплеснула та руками. — Да это ж так, баловство, Никуля. — Мне очень надо. — Ника вдруг посерьёзнела. — На душе неделю уже… муторно. Раскиньте карты, расскажите, где там у меня казённый дом, валет в ногах, да дума в сердце, а? То, что Ванька тоже помрачнел, не укрылось ни от кого. Он даже Никины слова про валета никак не прокомментировал. — Так, орлы, ну-ка, руки в ноги, и пошли смотреть мою мастерскую. — Евгений поднялся из-за стола. — Да что я там не видел? — попытался протестовать Ванька. — Молотки, — сказал Даня. — Да, пап? Коллекция молотков у тебя новая, правильно я помню?

***

— Ну, давай, колись, Вань, что у тебя там с Никой не так? — спросил Даня, присев на старенькую табуретку. — У нас-то как раз всё так, Дань… Это с моими родителями и её матерью всё не так. Заладили опять про второго ребёнка. Мы в прошлые выходные всей семьёй собирались, день рождения у тёщи был, ну и пошло. Они не именинницу поздравляли, а нас с Никой давили как виноград ногами. Вот, мол, Женька в школу пошла, самое время за сыночком… как будто забыли, какой ценой Нике Женька досталась. Даня поморщился — он, конечно, знал историю не в подробностях, но даже то, о чём поведали ему друзья обрывками за все эти годы, дало довольно обширное представление о цене рождения дочери Вани и Ники. Беременность Ники проходила очень тяжело, токсикоз выворачивал её наизнанку на протяжении практически всех девяти месяцев. Ей было плохо буквально от любых резких запахов, Ванька рассказывал, что даже когда соседи за стенкой жарили яичницу, Ника обнималась с унитазом, чуть не захлёбываясь желчью. После родов начались страшные проблемы со спиной, зубами, волосами, кожей — но и это была малая толика проблем. Главная же крылась в том, что по всем показаниям Нику должны были кесарить, потому что Женька была достаточно крупненькой, а у стройняшки-Ники — узкий таз, однако врачи посчитали, что «и так родит». В итоге сутки мучений, страшные разрывы и долгое восстановление. У Ники буквально начиналась истерика, когда она только задумывалась о том, чтобы ещё раз выносить и родить, и Ваня тоже не хотел ребёнка такой ценой. Он обожал дочь, но не меньше обожал и жену и ещё раз заставлять её проходить через этот ад не желал. — А эти заладили! — с обидой высказывал он сейчас. — «Вот, ты уже должна была забыть!» «Всем женщинам больно, чего ты кичишься этим, это наше предназначение!». И «Как тебе вообще не стыдно при муже про роды вспоминать?» Это ей мать сказала, прикиньте?! Да почему Нике стыдно быть должно? Я её как маленькую после родов мыл, когда она кровью истекала, Дань! Знаешь, как мне страшно было?! Не стыдно, а страшно! Она плачет, а я помочь ничем не могу! — Я тебя понимаю — Евгений, положил руку на его плечо, похлопал Ваньку по нему. — И ты не думай. Ты прав тут. Я не рассказывал никогда, но… — Он взглянул на Даньку. — Ты уж ладно, взрослый, Данёк-молоток, послушай и ты. У Анюты тоже роды тяжёлые были… уж не знаю, что ей там за безрукий эскулап попался, но коли я б его увидал, я б ему ноги вырвал, ребята. Ей рожать, к ночи привезли, а ему видите ли, спать нужно. И он ей снотворное засандалил. Да сильное, урод! У Нюты схватки, а её в сон, она с кровати упала, её другие девчонки в палате едва подняли. Я потом уже узнал, конечно… Рвал и метал, разорвать их всех там хотел. Она меня успокоила, тебя, Данька, показала, говорит, гляди, какое чудо нам родила, а чудеса просто так не даются. А ведь тоже вся зашитая-перешитая, кошмар. Мне докторица-то, другая уже потом сказала, ты выбирай, коли хочешь детей ещё, жену в следующий раз потеряешь, а если жена люба — хватит тебе и одного сына. Ну дак, а куда мне лучше моего Даньки-то, а? — Евгений улыбнулся. У Дани в горле комом встали слёзы. Он как-то никогда не задумывался, почему у него как у большинства знакомых не было братьев и сестёр. Ведь он никогда и не страдал без них — были друзья, которых родители привечали в доме, звали в гости и… видимо, сами ничуть не жалели, что Данька был у них один. — Спасибо, дядь Жень. — Ванька снял очки и вытер глаза. — Пошли они все. Я жену свою люблю. Я ей предложение делал, потому что без неё не представлял как жить, а не без десяти детей, которых она мне родить обязана. Вон, у меня Женька — принцесса наша. Мне достаточно.

***

— Кристина, Кристина, куда ты торопишься? — Даня, подойдя к ученице, мягко положил ей руку на плечо, задевая ремень гитары. — Данил Евгеньевич. — Кристина, поудобнее подогнув под себя ногу, глянула на него из-под чёлки. — Ну аккорды же правильные. — Аккорды правильные, но ты торопишься. Она играется медленнее — Максим твоя, а ты летишь куда-то, как на мотоцикле. — Правда, Крис, я прям слышу, как ты скачешь. — Илья, перебирающий припев «Всё будет хорошо» Фомина, чуть сбивался на переходе, но уверенно и терпеливо возвращался к ошибке, добиваясь плавности звучания. — А ты тоже лажаешь. — Лажаю, — согласился парень. — Но я исправляюсь, и ты давай. Пропой сначала. — Та ну, — отмахнулась Кристина. — Пой, — поддержал Стас. — Чо ты, Крис, мы ржать не будем, это ведь нужно, чтобы точно сыграть. Правильно я говорю, Данил Евгеньевич? — Именно, Стас. Я сто раз вам говорил. Играйте, пойте и слушайте. Мы же играем песни, которые вы любите петь, вот и делайте так. — Я не буду петь, — заартачилась Кристина. — А вы можете спеть? А я поиграю. — Лиса, ой, Лиса ты, Лисина, — нарочито сердито цыкнул Даня. — Хорошо, я пою, а ты играешь. Сделаешь ошибку — поёшь сама. Две недели мучаешь уже песню, а она ведь простая, что там, господи? Фа, ля минор, готова? Поехали… Я не могу дышать, мне не видно неба, не могу понять был ты или не был, ветром по волосам, солнцем в ладони… Всё, стоп, Лисина. Опять торопишься, давай сама. Кристина засопела ежом, но принялась тихонько напевать. Даня про себя усмехнулся и пошёл к другим ученикам. Они расположились в актовом зале, каждый на почтительном расстоянии друг от друга. По сути, каждый занимался своим делом, своей песней, но Дане всё равно находилось что подправить почти у каждого. Кто-то торопился, кто-то наоборот, играл медленно, кто-то не мог плавно перейти от одного аккорда к другому, а кто-то — даже нормально держать гитару. У Виталика, например, провисал локоть — семиклассник только в этом году вступил в кружок и пока по настоянию Дани осваивал самые простые переборы. А вот десятиклассница Алина, которая сидела у самой двери, очень хотела к годовщине свадьбы родителей выучить Высоцкого, и Даня помогал ей, потому что она немного путалась с интонацией в песне про терем и дворец. — Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял, — пропели они вместе, вслушиваясь в Алинин перебор. — Видишь, уже неплохо, — похвалил Даня. — Но ещё чего-то не хватает. Я на досуге подумаю, но и ты помозгуй, поиграй её, поищи другие аккорды… У тебя дома есть интернет? — Прошу прощения, можно войти? — Голос Дениса заставил их обоих обернуться. Тот галантно постучал о деревянный проём, хотя в его просьбе не было никакого смысла — он уже стоял в актовом зале. — У меня просто закончились занятия, шёл мимо, услышал вас… как у вас тут интересно… — Хаос у нас тут, Денис Денисович, — совершенно искренне признался Даня. — Ребята, ну что застыли все? Учитель зашёл! От его гитарных виртуозов послышался нестройный гул приветствия. — Не вставайте, — замахал руками Денис. — Добрый вечер всем. И никакого хаоса, Данил Евгеньевич, наоборот… вы же ещё помните про школьный юбилей? У Дани от этих слов только что зубы не заныли — конечно, он помнил. К нему за эти полтора месяца даже подходила пара учителей, они предлагали… да по сути, то же самое, что мог предложить и Даня. Какие-то номера. «У меня Анечка Острецова восхитительно танцует бачату, ну или что-то такое, точно не помню» «У меня Саша Фомин может назвать столицы всех стран!» Это всё было, конечно, восхитительно, но это нужно было как-то привязать к юбилею школы, а цельной идеи мероприятия у Дани так и не появилось. — Помню, — кивнул он. — А что, у вас есть идея Денис Денисович? — Так, — неопределённо поколебал рукой в воздухе Денис, перевесив с ладони на запястье пакет с тетрадями. — Сейчас дам один совет вашей подопечной, а потом попрошу вас всех кое о чём. — Он улыбнулся и присел рядом с Алиной. — У тебя получается невыразительная концовка. Он же её умоляет почти. Потому, после слов «Соглашайся», и «Хотя бы» сделай крошечные паузы — сразу увидишь, как изменится эффект. Даня только моргнул. Вспомнилось вдруг, как Денис, сидя в гардеробной «Твоей звезды», где не снимали камеры, учил его петь Маликова. Он словно почувствовал запах застиранных вещей, стирального порошка, ощутил струны под ладонью, а ещё мягкое прикосновение пальцев к щеке. «Пой мне, Дань» — О чём вы хотели попросить? — решив не заострять на инциденте и своём воспоминании внимание, Даня взглянул на Дениса. — Если что, у нас тут не профессиональное исполнение, просто очень… очень вольная самодеятельность. — А мне это и нужно. — Денис откашлялся и громко произнёс. — Вдруг кто-то из вас знает песню «Школьная пора»? Не могли бы сыграть и спеть её — пусть не идеально, сбиваясь, вот прям так, без подготовки. Тишина в зале повисла абсолютная. Даня мягко улыбнулся. — Простите, Денис Денисович. Эта песня очень старая, мы её даже на праздники уже не учим, так что ваша просьба невыполнима. — Это про школу что-то? — всё-таки вылезла вперёд и уточнила Кристина. — Мы знаем эту… «Школьный двор и смех подружек, самый чистый, самый звонкий»… мы её на последнем звонке поём. Такая не пойдёт? — Нет. Извините. — Денис чуть наклонил голову, будто и правда извиняясь. — Видно, не судьба. — Продолжаем заниматься, — велел Даня и, кивнув Денису, отвёл его в угол актового зала, на ходу тихо интересуясь: — А тебе зачем это старьё понадобилось? Действительно для юбилея? Так найди в интернете, послушай. — Да не нужен мне твой интернет. Мне нужно вот такое… живьё. Ладно, выкручусь, сам спою. — Ты споёшь… — хмыкнул Даня, а затем вытащил мобильный из кармана. — Если полчаса ещё подождёшь, я отпущу детей и сыграю её тебе. — Да? Здорово! Ну я же могу прямо здесь посидеть? — не дожидаясь ответа, Денис плюхнулся на свободное кресло, пристраивая на соседнее свою ношу. — Ладно, но не отвлекай детей. И меня. Нет, Даня не нервничал. То, что последние полчаса занятия он метался по залу как ужаленный шмелём в задницу и старался смотреть куда угодно, но не место, где сидел Денис — это было просто совпадением. А даже если он немного и нервничал, то это всё, конечно, было из-за юбилея. Он был уверен — Денис предложит что-то стоящее, а не просто: «Ну у меня девочка в классе может жонглировать теннисными мячиками». Вот только зачем ему понадобилась старая песня Овсиенко, Скворцов понятия не имел. Ещё и в таком «непричёсанном» виде. Когда истекли полчаса, и ребята, попрощавшись, разошлись по домам, Даня вдруг понял — школа почти опустела, разве что на противоположном конце этажа в спортзале старшеклассники под присмотром дяди Васи гоняли мяч. Но в этом крыле они с Денисом остались совершенно одни: шёл седьмой час вечера, уроки давно закончились. И никто не заглянул бы в актовый зал. Никто даже бы не подумал, что тут ещё кто-то есть в пятницу вечером. Денис, оставив пакет с тетрадями на кресле, прошёл по проходу и устроился в первом ряду перед самой сценой. — Только, — смутился Даня. — Я её тоже сто лет не играл и могу сбиться. — Он поднялся на сцену и взял в руки свою гитару, принесённую для занятия. — Раньше мне казалось, что ты можешь без запинки сыграть любую песню на свете, — улыбнулся Денис. — Но сейчас, если ты собьёшься — мне всё равно. Мне нужна атмосфера этой песни. Живая. А кто мне лучше тебя живьём споёт, Данила-мастер?