Черничный Винстон

лакаются ликеры, ты нравишься лифтеру и молодым актерам, лови, лови момент. в зубах дымится честер,

подруги знают место, ну вот он, наконец-то,

приличный комплимент.

ты ставишь втихаря капканы на баранов, ты ставишь втихаря капканы на баранов, ты ставишь втихаря

капканы, капканы.

— «капканы», звери

***

Галка что-то кричит ему вслед, но Миша не оборачивается. Мокрые после осенней слякоти Вансы оставляют на помытом полу грязные размытые следы, и Мише везет, что бегает он быстро. Тучная Галка вряд ли догонит, разве что может кинуть швабру как копье. Плитка скользкая, не хватает коньков, и Миша буквально влетает в кабинет секретаря. Секретарша Лена часто моргает своими огромными на фоне худого лица глазищами, и Миша кривовато улыбается ей, мол, извиняюсь, не хотел кошмарить, но как есть. Дверь в кабинет Федоровны открыта, и та по сбитому от бега дыханию понимает, кого принесла осень. — Надо же, объявился! — недовольно выкрикивает она. — Здрасьте, — стараясь не задохнуться, кивает Миша Лене и проходит в кабинет. — И вам тоже прекрасного гудморнинга. Федоровна отъезжает назад на своем кожаном компьютерном кресле, скрещивает руки на груди, и массивный серебряный браслет на ее запястье лязгает звеньями и брюликами. Сердце стучит в висках, а нераздупленный мозг, пережравший адреналина, сбоит и лагает. Ничего Мише не хочется больше, чем лечь на пол рядом с ее столом. — Время видел? — спрашивает Федоровна, стуча красным ногтем по наручным часам. — Видел, — кивает Миша. — Я это… — Бабушку через дорогу переводил? — Проспал, — отмахивается. — У меня там эти… как их… — Господи, отдышись для начала, — морщится Федоровна. — Сейчас сознание потеряешь. Миша бросает рюкзак у стены, падает на стоящий у стены гостевой стул. Дышит. Бегает он быстро, как Молния Маккуин, но нечасто, и поэтому сейчас, после марафона от дома до универа, сердце в искреннем ахуе от необходимости так отчаянно качать кровь. Вот и блядский понедельник. — Ну и почему же ты проспал? — вздергивает подбородок Федоровна. Потому что я еблан. — Потому что мой будильник съели Гномы Будильникоеды, — отвечает Миша, натягивая на лицо беззаботную обезоруживающую улыбочку. Ленка за стеной приглушенно усмехается. — Я же тебя уволю, Миша, — устало качает головой Федоровна. — Йес, плиз, — скалясь. — Айм беггинг ю. — Ого, какие фразы мы умные знаем. — Песня такая есть же. — Хватит мне зубы заговаривать, — буркает Федоровна. — Еще раз опоздаешь… — Не опоздаю, клянусь Новой Зеландией, — кивает Миша, вставая со стула. Глубоко вдыхает приятный мягкий запах ее кабинета. Вот у Федоровны духи сдержанные, строгие. Не особо сладкие, не особо тяжелые, в самый раз. И кабинет под стать: темно-коричневый широченный стол, аккуратные стопки бумаг, в шкафах однотонные корешки толстых подписанных папок. Тяжелый люкс. — Марк мне сказал, что ты нашел волейболистам какого-то мальчика с КМС, — щурит глаза Федоровна, что-то печатая на своем компе. Ну конечно, блять. — Ой, какой Марк молодец, — язвит Миша, подходя к окну. — Марк — прекрасный мальчишка. — Я ж и говорю, — морщится, пока та не видит. — Молодчинка-умничка. Но он вас, боюсь, дезинформировал. У него нет КМС, он почти получил его вроде как. Но, да, я нашел. Знаете почему? — Почему? — Потому что я молодчинка-умничка, — улыбается, оглядываясь через плечо. Федоровна закатывает глаза, и ритмичное постукивание ее ногтей о клавиши звучит оглушающе громко. За субботу и воскресенье, после анонса секций на университетской почте, Стасу и Марку уже начали писать перваши, готовые записаться хоть куда, лишь бы быть припаханным к делу, хоть официальное представление всех секций будет только в среду. А совушку Миша вписал заранее, еще до анонса. — Это хорошо в любом случае, — говорит Федоровна. — Ты знаешь, что БГТУ в этом году сформировали команду? — Не прошло и тысячелетия, — закатывая глаза. — И что ж там за инвалиды? Ленка снова сама себе коротко хохочет. — Миша, — строго и недовольно буркает Федоровна. — Я, — кивает Миша. — Ой, да кого они там набрали. Мы вывезем. — Этот мальчик еще и бюджетник? Как же Рома Адамицкий всех интересует, обосраться можно. Марго и Марка, теперь еще и Федоровну. Всем так и хочется потыкать в него палочкой, растормошить. Атмосферный бюджетничек с почти-КМС, который ошибся дверью в модельное. Немудрено, но бесит. Бесит, потому что Миша заметил его первым. Рома — его диковинка. — Ага, — бросает он в ответ, собирая мозги в кучу. — Прекрасно, — довольно нажимая на Интер. — Приглядывай тогда за ним. Смотри, как играет. Если играет хорошо, то сразу постарайся устроить его в команду. В этом году Министерство активно спонсирует игры, раз уж даже БГТУ будет участвовать. Волейболисты нам нужны. — О, не сомневайтесь, насяльника, — лыбится Миша. — Я пригляжу.

*

— Есть дело, — без приветствий говорит Миша, садясь напротив в буфете. — Привет, — кивает Марк. — Да? Пизда, хочется ответить Мише, но он сдерживается. Только потому, что Марк все-таки поздоровался. Иногда его бессовестная Леопольдская натура разглаживает даже самые острые человеческие углы. Буфет приятно давится месивом голосов и запахов, и на этот раз перед Марком не картонные хлебцы, а вполне себе людской салат. Мимоза-хуеза, или как там его. — Я добазарился с Федоровной, — говорит Миша, тыча пальцем в стол. — В общем, посвящение в первокурсники будем вместе организовывать. Совместим с твоим ивентом музыкальным. С тебя бар и музыканты, с меня деньги и красивые глаза. Поэтому готовь там своих этих всяких, чтобы уже подбирали нормальное такое помещение, пиздюков у нас дохрена. Марк внимательно смотрит в ответ, а потом, когда Миша замолкает, спокойно усмехается как будто бы сам себе. Миша щурит глаза, всматриваясь в его лицо. Раз в месяц через не-хочу все-таки всплывает напоминание о том, что тот, если присмотреться, тоже красивый как пиздец. Ебучие гуманитарии. Вышка в том, чтобы пиздеть ртом и быть симпатяжками. — Айм вери сорри, — скалится Миша, — но что такого угарного? — Я просто пытаюсь понять, как распределяется важность задач в твоем мозгу, — пожимает плечами Марк, беря бумажный стакан с кофе за края. — Посвящение в студенты, если я не ошибаюсь, планируется на ноябрь, то есть времени еще полно. У тебя правда нет более актуальных задач? — Бла-бла-бла, — кривляется Миша, откидываясь на стуле. — Ладно, — кивая. — Я знал, что можно было и не пытаться. — Маркович, — нарочно нежно улыбается Миша. — Ты не прихуел ли? — Когда я в последний раз проверял — нет. — Тебе пора прекращать общаться с Марго. Она на тебя хреново влияет. Ты уже стал забывать, что я твой начальник, — гордо скрещивая руки на груди. — Не, это и я вас тоже распустил, но все-таки. И если я сказал, что надо уже сейчас чем-то заняться, то надо уже сейчас этим заняться. — Нам с тобой будет тяжело, если я стану президентом студсовета, ты в курсе? — улыбается Марк, отпивая кофе, и в башке снова всплывает осознание того, что глаза у них практически одного цвета. Это почти нездорово, ощущается неправильно — смотреть Марку в глаза. Они ведь такие разные: Марк куда выше, нос у него с горбинкой против абсолютно, как под линейку, ровного Мишиного, а волосы темные, как плитка невкусного горького шоколада. И только глаза — как посмотреть в зеркало. Такие же серые, с такой же темной окантовкой по кругу радужки. — А ты так уверен, что победишь? — хмыкает Миша в ответ, скучающе оглядывая буфет. — Не уверен, — качая головой. — Особенно без твоего-то голоса. — Ха. Не, я проголосую за тебя. Нахуй мне сдалась Лиза, все мозги сожрет. Марк усмехается, бросая на Мишу короткий мажущий взгляд — теплый-теплый, неоправданно мягкий. И неоправданно свой, словно этот Леопольд умудрился украсть у Миши пару глаз, чтобы удобнее было отзеркаливать выпады в свою сторону. Это зеркало Мише не нравится. От него почти неуютно. Марк вдруг приветливо вскидывает руку кому-то за Мишиной спиной, и тот поворачивает голову так же быстро, как собака, которая услышала знакомый голос. Может, всех так интересует Рома Адамицкий потому, что работает как ластик — при взгляде на него от окружающего мира остаются только вдавленные бесцветные полосы. Миша улыбается искренне, хоть и подловато. Два дня все-таки не видел. Даже идущая рядом с Ромой Марго не так бесит, как положено. А вот Миша ее — с первого взгляда, с моментально меняющегося выражения лица. — Приветики-пистолетики, товарищи студенты, — лыбится, разворачиваясь на стуле к ним. Марго открывает рот, и Миша практически может видеть, как приветливо на ее языке танцуют любимые «иди» и «нахуй», но челюсти смыкаются так же быстро, не давая им выхода наружу. Ха, вот и засада. Роме Адамицкому, совсем как младенцу, всего две недели от роду в этом универе — нельзя при нем посылать сотрудников. Мало ли чувство безнаказанности перерастет в «пошла нахуй» Федоровне. В итоге Марго с Ромой кивают, и тот улыбается, глядя на Мишу. Улыбается, глядя на Марка. — А, ну да, — отстраненно, словно только что вспомнила, бросает Марго. — Рома, это Марк, мы на одном курсе и в одной группе. Марк, это Рома. — Приятно познакомиться, — говорят они оба, и Марк чуть приподнимается со стула, чтобы пожать протянутую руку. От инфернальной мягкости его улыбки Мишу начинает подташнивать. — Вы обедать? — спрашивает Марк, бегая между ними взглядом. — Не, у Ромы пара, мы через буфет в третий корпус, — и от голоса Марго тоже тошнит. А вот от взгляда на Рому так приятно. Хочется каждый день наблюдать за его одеждой, чтобы однажды все-таки найти то, что ему искренне не пойдет, но пока что все к месту и в тему, даже если это просто безымянные кеды, черные джинсы и клетчатая коричнево-серая рубашка поверх футболки. Путь к простате лежит через простоту. Миша не помнит, от кого услышал эту фразу. Наверное, от Лени. — Как первые учебные недели, Рома? — спрашивает Марк, вздергивая подбородок. — Пытаюсь войти в режим, — улыбается тот в ответ. — Пока тяжко. — Это нормально. Мне уже три года тяжко, возможно, придется просто смириться. — Ну да, — хмыкает тот. — Четыре года — как раз для смирения. — Если не хватит, то можно и в магистратуру. Рома с Марго усмехаются, и как-то все вообще пиздец неправильно. Неуютное чувство, будто на самом старте гонки мудаки-соперники вдруг начали необъяснимым образом выбиваться вперед, оставляя его глотать пыль из-под копыт. Не-не-не, не пойдет, и Миша, вдыхая пахнущий едой воздух буфета, встает со своего места. — Товарищ студент, — делая акцент на последнем слове и глядя на Рому. — Михаил Максимович, — кивает Рома, и Марго непонимающе моргает. Ай-ей. Михаил Максимович. Еще приятнее, чем просто «вы». Еще круче, чем любое «здравствуйте» и тысячи «до свидания». А ведь запомнил отчество — наверняка еще в кабинете не выдаче студенческих. В районе щек становится тепло, и Миша улыбается, бросая на Марго короткий гаденький взгляд. Та наверняка подумала, что Рома нарочно, в издевку. Выкуси еще раз, Маргоша. Твой бест фрэнд форева со мной на «вы». — Нужно поговорить о вашей будущей спортивной карьере, — улыбается Миша, прикидывая, какая будет реакция. И остается довольным. Лицо Ромы не обращается в камень, лишь чуть-чуть сужаются глаза. Более-менее. Пойдет. Если бы и на второй раз это страшное слово, начинающееся на «в» и заканчивающееся на «олейбол», вызвало защитную реакцию, мучиться с совушкой пришлось бы долго. Возможно, корешки проблемы не такие въедливые, какими хотели казаться. — Окей, — кивает Рома. — Только у меня пара сейчас. Можно после… — А мы по пути, — прежде, чем Марго успевает открыть рот. — Извини, Марго, что краду у тебя человечка, но, сама понимаешь, рабочие вопросики должны быть обкашляны. Ее челюсти напрягаются, взгляд темнеет на полтора тона, но положение у Маргоши уязвимее некуда — в конце концов, именно благодаря ее языку Рома теперь с концами припахан к волейболу, даже если не сыграл еще ни одной партии. Благодаря Марго Рома теперь близко, рядом, почти впритык, и так приятно, что они оба это понимают. Романовская подложила Роману свинью, ай-яй-яй. Мама-олениха завела Бэмби худыми ножками прямо в голодную пасть охотничьего капкана. — Главное, чтоб не обхарканы, — в итоге говорит Марго, садясь напротив Марка. — Увидимся тогда позже, Ром, ок? — Да, окей, — кивает тот ей и Марку. — Еще увидимся. — Пока, — и Марк вскидывает руку. Все-все, закончили. Хватит с вас глядеть на диковинку. Миша идет следом за Ромой по коридору к третьему корпусу, стараясь держаться сбоку, но вынужденно оставаясь чуть позади из-за несущейся по встречке человеческой волны. Взгляд мажет по коже на его шее, совсем как в актовом зале на Первое Сентября. Она снова кажется ему неприлично мягкой. Интересно, можно ли за брать деньги за то, чтобы люди, как в музее, смотрели на Рому? Леонардо да Винчи бы заплатил сто пудов. — О чем вы хотели поговорить? — на ходу спрашивает Рома, чуть оборачиваясь через плечо. Начнем с козырей. Ход, конечно, рисковый, может отпугнуть от порога, но кто не рискует, тот не пьет холодное пиво в жаркий день после работы, поэтому Миша использует туз первой линией атаки. — Во-первых, у деканши, Ирины Федоровны, на тебя большие надежды, — говорит он, стараясь успевать за Ромой и перебить своим голосом жадный гомон коридора. — А? — хмурясь и снова оглядываясь. Снова это прикольное «а». Фишечка очаровательнее, чем в казино. — У нас в этом году намечаются прям соревнования-соревнования, — продолжает Миша. — Один из уников наконец собрал свою команду, государство наше с барского плеча финансирует игры. И птичка ей напела, что у нас тут почти-КМС появился. Она уже вся на радостях, энтузиазме и возбуждении. — Ага, — кивает Рома. — Та же птичка, что к вам прилетала? — Да, — лыбясь. — Милая такая ласточка. — А-а-а, а я думал, сова. Совушка шутит о совах — и Миша не может сдержать смех, хоть и не пытался. На его громкий ржач оборачивается пара невдупленышей и добрая, в отличие от Галки, техничка Лиля, которая частенько затаскивает его в подсобку, чтобы, угощая вкуснющим песочным печеньем из Универмага, с любовью показывать фотки своей внучки из бесконечного потока медиа в Вайбере. Может, Галка поэтому такая и злая, что ни внучки, ни велосипеда. А Ромка улыбается, словно рад, что Мишу удалось рассмешить. — Может, и сова, я не особо шарю в птицах, — довольно говорит Миша, когда они подходят к аудитории третьего корпуса. — Ну, в общем, да. На тебя уже положил глаз наш Саурон. — Теперь я обязан принести ему кольцо? — хмыкает Рома, сжимая пальцами черную лямку своего рюкзака и приваливаясь поясницей к подоконнику. Ему очень идет такая полураслабленная поза. — Да, — кивает Миша. — Ты будешь Фродо, а я твой Сэм. А вот на «твой» Рома никак не реагирует. Интересно. — А кто будет Гэндальфом? — спрашивает, мягко хмыкая. Марк, блять. А Маргоша — Голлум. — Это не суть важно, — морщит нос Миша. — Может, твой Антон. Может, Сергей, капитан команды. Главное — донести кольцо, а то всему мира полная жопа. Или, о, или убить дракона, как в «Хоббите». Тогда ты будешь Бильбо, а я твоим Торином. И снова никакой особой реакции на «твоим». Что ж за мальчик-то такой. — Торин умер в конце, — поджимая губы в полуулыбке. — Но дракона-то убили, — хмыкает Миша. — Это главное. В общем, послезавтра у основной команды будет тренировка, предлагаю тебе прийти, у них там как раз пока не полный состав, а чисто костяк основной, ты точно пригодишься. — Основная команда? — чуть хмурится. — Я же говорил, что давно не играл. Вряд ли я смогу играть прям в таком составе. — Да успокойтесь, товарищ студент. Они же тоже после лета, не капец какие заряженные пока что. Рома-Рома-Роман Адамицкий не уверен в себе самым удивительным образом. С его внешностью за первую неделю универа можно было уложить пачку девчонок и пару-тройку самых гуманитарных мальчиков-гуманитариев, а он в итоге спокойно таскается с Марго. В их команду приходили перваши, которые едва отличают волейбол от баскетбола, а почти-КМС боится тренировки с основной командой. Бюджетники обычно выебываются. Рома Адамицкий как будто бы делает все, чтобы оставаться под своей мантией-невидимкой. — Не знаю, — выдыхает Рома, потирая ладонью шею. — Я там объеб… облажаюсь. Укольчик приходится куда-то в лобную долю, почти ровным прицелом меж глаз. Миша вдруг чувствует, как ровный выдох на полпути разрывается, распадается на два-три хаотичных удара воздуха наружу глотки, и от этой искрящей нежности расширяются зрачки. Здесь прекрасно все. Вообще все. И как он проглотил мат, потому что думает, что перед Мишей такое нельзя говорить, и как неуверенно прикасается к шее, словно стараясь самого себя согреть до безобразия холодными пальцами. И взгляд его становится еще более растерянным, совсем мальчишечьим. Он очаровательнее самой милой совы. — И потом будет очень неловко, — зажато продолжает Рома. — Особенно учитывая, что декан уже знает. Я не отказываюсь от того, чтобы играть, но основная команда… не знаю, в общем. Мише нравится, когда люди чувствуют себя неуверенно. С такими рядом очень легко чувствовать себя выше, а ощущение собственного величия — как красивая звезда на макушке пушистой елки. Такие люди легко поддаются, их шеи совсем не отторгают самодельные веревочные ошейники, неспособные увести слишком далеко, но помогающие довести до выгодной точки. До таких людей легче легкого и докопаться, и доебаться, и что душе угодно. — Стремно? — спрашивает Миша. — Ага, — на выдохе, словно сдается. — Стремно. Что-то в Мишиной башке с отчаянным ревом коллапсирует. Неуверенность Ромы Адамицкого делает его мягким и податливым, как разогретый в ладонях кусочек пластилина, и это выгоднее некуда, просто прекрасно. Его, тихого и спокойного, так легко направить в свою сторону — возможно, именно это в нем умудрилась почувствовать Марго, обратившаяся в сторожевую собаку. И хочется ведь. Направить, помять в ладонях. Логично. Но взгляд его такой мягкий, что одновременно с этим Мише просто хочется помочь. Помочь из каких-то искренних побуждений. На пару секунд всмотреться в зеркало глаз Марка — и притвориться им, безвозмездно добрым просто так, без повода. Без ожидания ответной выгоды. Ох, ебать того копать. И приходится отряхнуть голову, поставить мозги на свое почетное место. Наваждение сползает мягонькой дрожью вниз по затылку, и Миша моргает ему в лицо. Ромин взгляд не задерживается на глазах, скользит от Мишиного лица к стенам, от стен к волосам, и он кажется сейчас совсем детенышем, искренне ждущим, чтобы его поддержали. Это было неприятненько. — Ром, — говорит Миша, стараясь звучать как можно мягче. — Я тебе отвечаю, у нас в команду приходили челы с вообще нулевой подготовкой. Которые прям вообще не играли нигде, кроме школы. Почти КМС, ну ты серьезно? Да даже если ты десять лет не играл, то такой бэкграунд все равно не пропьешь! — Ну, на нормальном уровне я не играл лет пять, — чуть более расслабленно улыбается Рома. — После этого только в школе. — Ну вот, опять врешь, — клоня голову. — А говорил, что давно не играл. — Пять лет, — вскидывая руку. — Это так-то много. — Это вот, — щелкая пальцами в воздухе. — Ничто. Тем более в школе еще играл. Да ты вообще на опыте, е-мое. Хоть прямо сейчас на соревнования. А если не прям сейчас, то месяц под нашими физруками — и как два пальца об асфальт. — А вас не переспорить, да? — хмыкает Рома, тупя глаза в пол. И снова это чувство — совсем как увидеть перед собой щенка, которого изо всех сил хочется погладить, а как будто бы нельзя, словно бы еще рано. Щенку нужно привыкнуть, адаптироваться. Пропитаться запахами нового дома и людей. Понять, что на шее больше не висит тугая массивная цепь бесконечной опасности. В этом щенку можно помочь. Рано или поздно щенок станет собакой. Главное, чтобы собака, как в песне Кровостока, не оказалась волком и не откусила никому жопу. — Это ошибка всех первашей, — лыбится Миша. — Все хотят почему-то со мной поспорить, но я-то знаю, как лучше и как тут все устроено. Поэтому да, не переспоришь. И поэтому послезавтра… а сколько послезавтра пар? — Три, — вскидывая взгляд к потолку. — Отлично, тренировка в четыре. У тебя есть какая-нибудь шото-типа-формы? — Шото-типа-есть, — кивает Рома. — У нас же есть физра. — Ну вот, послезавтра бери с собой пакетик, — подмигивая и хлопая Рому по плечу. — Я тебя отыщу к четырем часам, проведу, все дела. Ты ж только это, ну, не убегай после пар, не забудь. — Если я попытаюсь убежать, вы же догоните, да? И он ведь уже осмелел. Тон уже тверже, улыбка почти без боязни сказать что-то не так. И взгляд, хоть и никак не примагнитится накрепко к Мишиным глазам, больше не старается изо всех сил слинять как можно дальше. Рома Адамицкий смотрит так, будто не чувствует в Мише опасности, и это настолько же хорошо, насколько, возможно, ошибка. Миша улыбается, решая, что это мимолетное чувство опасности от Ромы Адамицкого — просто проделка глупого-глупого мозга, задолбавшегося от бесконечного понедельника. День все-таки канонично тяжелый. — Догоню, Ромашкинс, — говорит он, вглядываясь в его лицо. — Это уж точно.

*

Все предсказуемо идет через жопу. На собрание по поводу секций приходит в этот раз какое-то неадекватное количество пиздец активных первашей, у которых в блокнотиках и мозгах бесконечно генерируются дебильные неинтересные вопросы, ответы на которые уже были озвучены в представлении каждого из кружков. И что в театралке ставят, и где играют баскетболисты, и что там за мудаки в математическом — бла-бла-бла. Мишу вопросы, на которые он знает ответы, не пугают, а вот время тикает. Песочек сыплется, переваливает сначала за три тридцать, потом за три пятьдесят. А потом три раза моргнуть — и уже четыре девятнадцать, четыре двадцать. Двадцать минут как началась тренировка волейболистов. Примерно тридцать как Миша должен был привести туда Рому. Ну пиздец. Перваши портят все. Стоило, наверное, отлипнуть от его щенячьих глазок и подумать о мероприятии, которое затянется, если у него вообще есть такая возможность. Сцена актового зала заполнена представляющими секции ребятами, рассыпавшимися кто где: кто-то стоит у стены, кто-то сидит на стуле, кто-то полулежит на ступеньках. Стас подогнал Мише стул рядом с собой. Из этих двух стульев Миша предпочел бы выбрать Рому. И после мероприятия, уже прилично после пяти, Миша даже не спешит в спортзал, где проходит тренировка, потому что девяноста процентов мозга уверены, что Ромы там нет. Один хер посмотреть надо. Важный-бумажный организатор все-таки должен знать, что там у кого творится. В примыкающем к спортзалу коридоре превентивно пахнет резиной, и Миша лениво тянется к двери. Да, проеб. Теперь доверие совушки придется завоевывать заново. — О, Мих! — доносится сзади грубым хриплым голосом. Миша через плечо оборачивается, глядя на идущего наверняка из туалета Сергея в его тренировочной волейбольной форме и с влажными от пота волосами. Тусклый свет коридора мягко кусает его раскрасневшиеся щеки, и дутые синие наколенники слегка шуршат при ходьбе. — Салют, Спортмастер, — вскидывает руку Миша. — Чекаво у вас тут? — Бля, да играем потихоньку, вспоминаем режим. Половина еще не воткнулась, — смахивая со лба липкую прядь волос. — Ты вовремя, кстати, я хотел до тебя доебаться. — Ты прям уверен? — клоня голову. — Где ты этого пиздюка нашел? Я аж подахуел даже. Глаза у Миши загораются абсолютно палевно, потому что ощущение, словно этот день, как Иисус, воскрес прям на глазах, сдерживать невозможно. Везет, что Серега не из тех, кто привык замечать, что там у людей с лицами происходит. — Пиздюка? — переспрашивает Миша, щуря глаза. — Ну, этот Рома, — неопределенно маша рукой. — Адамович, Адаматиант? Как его? Адамицкий. Адамицкий Ромочка. — Так он здесь? — поворачивает голову на закрытую дверь спортзала Миша. — Здесь, — кивает Сергей. — Я привел. — Ты привел? — Ну да. Мне Стасик сказал, типа, Миша там чувака нашел, надо его припахать. Предупредил, что вы можете задержаться на этой вашей хуйне, ну я не гордый, пошел. Думаю еще, типа, нихуя себе, какой-то пиздюк — и сразу к нам прям в команду. Нашел, привел. Все показал. Как охуенно. Не то чтобы очень приятно, потому что хотелось привести Рому Адамицкого в мир волейбола за его холодную ручку, но лучше, чем если бы он не пришел вообще. Хрен его поймешь — еще ведь и обидеться на Мишу мог за то, что вот так кинул. Опять все в Мишину пользу. Ай да жизнь. — Он играет? — спрашивает Миша, вскидывая брови. — Да. — И как? — Ну, тут есть две стороны, — тянет Сергей. — С одной, типа, если сравнить с нами и с командой на соревы прям, а с другой — как с челом, который только-только пришел. К соревам, конечно, еще не готов, вспоминает. Видно, что тяжело. За завтрашние мышцы свечку там ставить, блять, можно, наверное. — А с другой стороны? — клоня голову. — Ебашит пиздец, — улыбаясь во все зубы. — Бля-я-я, я ваще в экстазе нахуй. Чувак тупо на заряде. У нас же в том году Кульков и Орешко съебались, ну, ты знаешь, я уже думал, типа, бля-я, че делать, где найти норм пацанов, а тут ебать. Мише не нужны наркотики, чтобы чувствовать приливы расщепляющей эйфории, когда он снова — и снова, и снова, и всегда — оказывается прав. Чуйка на людей — лучший врожденный навык, один из самых бесценных талантов. Хоть изначально Ромку хотелось загнать на волейбол только для того, чтобы держать ближе, в нем всегда чувствовалось это красивое «пиздец ебашит». Я никогда не ошибаюсь. Ни-ког-да. — И где мое «спасибо»? — ухмыляется Миша, вслушиваясь в приглушенные дверью крики и скрип кроссовок о деревянные пластины пола. — Ебать, спасибо нахуй, — поклоняясь. — Не, рил. Пацан — огонь. Ну, типа, видно, что занимался на профессиональном уровне. Ему еще месяц-два — и будет вообще ебашить только в путь. С Сергеем болтать весело, но лязгающий стук мяча по ту сторону двери притягивает к себе магнитом. Говорить о том, какой Рома Адамицкий волейбольный ебырь-тероррист, конечно, приятно, но посмотреть на это — практически бесценно. Особенно если Серега, добродушно покрывающий хуями всех новичков, так о нем отзывается. Надо будет затребовать у Федоровны премию. — Вопрос на засыпку, — тянет Миша, глядя Сереге в глаза. — Первые соревнования у нас в ноябре. Успеет он влиться к ним? — А тут уж, извини, успеет не успеет, а нам делать больше нехуй, — пожимая плечами. — Я ж говорю, два игрока основных отвалились. Есть, конечно, запас, плюс можно кого из базы набрать, но-о… но мы-то, блять, выиграть хотим. Поэтому… Большего Мише знать не надо. Абсолютно наплевать, что они там собираются с Ромой делать и какого рода блицкриг по вливанию в волейбол использовать, главное — запихнуть его в основную команду. Вин-вин: и команде классный игрок, и Федоровне радость, и Мише сладость. Если и курировать секции самолично, то только спортивные. Остальная поебота вполне себе на плечи Стасика и Марка. — Ну пойдем, оценю результат своих трудов, — хмыкает Миша, открывая дверь спортзала. Резкий запах резины, пота и всех сортов Олд Спайса бьет по слизистой напополам с шумом, долбящим в перепонки, и Миша проходит вглубь широченного зала, в дальнем конце которого на небольшом поле прыгают-бегают волейболисты. Взгляд бежит по стертой синей краске пола с красной разметкой. Надо будет заняться ремонтом, а то аж как-то стыдно. Игоревич, суровый дядька-тренер, безэмоционально машет им с Серегой рукой, и Миша приваливается к стене, стараясь высмотреть в мельтешении спортивных форм Ромину фигуру. Найти самого красивого мальчика в толпе красивых мальчиков. Серега что-то бубнит Игоревичу, а Миша щурит глаза, смотрит. И видит. Наконец-то, видит. И сразу вспоминается это ощущение предательски мгновенно расширяющихся зрачков, словно внутри его глазницы произошла непредвиденная химическая реакция. Как принять мефедрон — лишь бы не заездить челюстью. Рому Адамицкого надо реально сдать ментам, чтобы посадили на пятнадцать суток за красоту, угрожающую жизни обычных граждан. Посидел бы, подумал над своим поведением. Миша, кажется, думать больше не особо умеет. Умеет только видеть. Влажные волосы кажутся на несколько тонов темнее, как обугленная солнцем пшеница, и красные адреналиновые пятна целуют его скулы, щеки. Шею. Влажную горячую шею. И вот, оказывается, где сонная совушка способна проснуться — на волейбольном поле. Его глаза широко раскрыты, взгляд рывками бегает от поля до катящегося по воздуху мяча, и концентрация кажется настолько плотной, что даже привалившийся к стене Миша может потрогать ее пальцами. И момент замедленной съемки, когда Рома подбегает в сторону, сгибает колени, отбивает мяч плотно прижатыми друг к другу предплечьями. Так, ну нет. И за мячом следить не получается — только за ним, за движениями его ног. А ноги-то красивые. Худые, длинные, и при беге резко напрягаются мышцы на бедрах, и колени сгибаются так резко, словно коленная чашечка вот-вот съедет вбок, и одновременно так плавно, что Рома по полю почти скользит. Совушка, у нас волейбол, а не коньки, эй. Эй, ну нет. Не-а. Чуешь? Сергей вдруг что-то кричит, голоса сокомандников пулями рикошетят от высоких стен, и в следующую секунду мяч оказывается близко-близко к сетке, а Рома подбегает быстро-быстро, пока по ту сторону пара ребят подпрыгивают, выставляя высоко руки-блоки. И, на секунду застывая на месте, словно бы глотая перед прыжком последний комок тяжелого воздуха, прыгает. Высоко-высоко. Удар его ладони о мяч, а мяча — и вражеское поле. По касательной, мимо выставленных блоков. Такой мощный, словно в полу останется метеоритная вмятина. Точно придется искать бабло на ремонт спортзала. Миша сглатывает и прикусывает нижнюю губу. Пиздец. — Блять, ну огонь же, да? — довольно рыкает Серега, сжимая кулак, и Игоревич тут же дает ему подзатыльник настолько звучный, словно отбивает мяч. — Еще раз ты мне матернешься… — Извиняюсь, шеф, извиняюсь. Рома Адамицкий, извинись передо мной, думает Миша. — Все, хватит на сегодня! Сгребаемся! — вскрикивает Игоревич, и замученные мокрые пацаны медленно разбредаются с поля в сторону бортиков у стен. — Адамицкий, иди сюда. Нет, Адамицкий, иди сюда. Ха, надо же. Первая игра — и вот Рому уже одобрительно хлопают по плечам, когда тот, зачесывая волосы пятерней, плетется в сторону тренера. Кажется, не замечает Мишу. Кажется, не замечает ничего, словно выпил, даже улыбка пьяная. А меня кто-нибудь похвалит за то, что я его привел, нет? Игоревич начинает что-то тихо затирать Роме — наверняка, удовлетворившись первой игрой, пытается вталдычить план на дальнейшие тренировки, и Рома кивает, смаргивая с ресниц текущий со лба пот. Ему идет румянец. И спортивная форма. И пришибленная улыбка, задыхающаяся от адреналина. Миша смотрит. Миша привык к своему «невозможно оторвать взгляд». А потом Рома, продолжая кивать, поднимает край своей футболки, вытирая ею нижнюю часть лица, и у Миши внутри, где-то рядом с желудком, защитной реакцией пульсирует спазм. Всего пара секунд — плоский живот, проступающие мышцы, затененные косые, и в искусственном свете спортзала легко рассмотреть, что кожа влажная. Блять. Ой, блять. То ли хи-хи, то ли ха-ха, то ли тю-тю. Миша пришибленно моргает, глядя куда-то мимо мироздания, и чувствует, как мокрыми глухими толчками учащается сердцебиение. Вот тебе, блять, и волейбол. Вот и поиграли, вот и выиграли. Федоровна даже не представляет. Не представляет, скольких карат бриллиантик Миша им нашел. Им и, конечно, самому себе. Хуево только то, что Миша пиздец как не любит делиться. Игоревич по-отцовски хлопает Рому по плечу, и тот, кивая, оборачивается. Замечает Мишу — и сразу улыбается как-то смущенно, неловко. Пусть так и будет. Пусть как можно дольше не догадывается о своем влиянии. Чем дольше люди не осознают свою ценность, тем легче успеть впарить им свою. — Здравствуйте, — говорит Рома, подходя ближе. Глубокий, сука, вдох. — Ну привет, Романчеус, — улыбается Миша. — Ну что, я был прав? — Ну, смотря в чем, — хмыкая и потирая шею. Она мокрая, его шея. Мокрая и раскрасневшаяся. — Давай по порядку, — выставляет Миша раскрытую ладонь и начинает загибать пальцы. — Я говорил, что у тебя все получится. Получилось? Получилось. Я говорил, что с КМС невозможно забыть, как играть. Невозможно? Невозможно. Я говорил, что ты отлично вкатишься в основную команду. Вкатился? Вкатился. — Никуда я еще не вкатывался, — шутливо морщится. — Дело документов. Не более. — Посмотрим, — все еще неуверенно кивает Рома. — Надо… дожить. — Помирать собрался? — вздергивая бровь. — Мало ли что, — и Рома пожимает плечами. — Надо идти уже. — Иди в раздевалку, я тебя подожду. — Вы меня подождете? — хмурится, часто моргая. Бля, срочно-срочно-срочно придумать. — Ну, нам нужно обсудить этот, как его… — неопределенно ведет рукой Миша. — Расписание твое. Тренировок. Я ж знаю, когда они занимаются, как раз подточим под твои штуки учебные. Короче, все по делу. — А вам, ну… домой не надо? — Я же взрослый человек, товарищ студентик, — хмыкает. — У меня сегодня рабочий день до шести. Рома смотрит неопределенно, и Миша чувствует всплывающее наружу раздражение из-за того, что не может отчетливо расшифровать этот взгляд. Что-то непонятное. Снова особенное, или волшебное, или диковинное. Он то ли смущается, то ли задумывается. То ли не хочет, то ли просто не готов. Но в итоге все равно хмыкает, кивает. Бросает свое «окей». Миша тусуется в коридоре, залипая в Инсте, пока ждет. Поднимает головы на всех выходящих из раздевалки пацанов, а мозг совсем не переваривает ничьи фотки. Пацаны и девчонки из его города в подписках, какие-то ребята из Минска, сотня-другая одноцветных людей на разноцветных фотографиях, а в башке только это странное чувство пятым колесом. Крутится, крутится. Дребезжит расшатанными болтами. — Я тут, — вдруг доносится сбоку, и Миша дергается. — Еб же ж, — шипит Миша, глядя на Рому. — Ты чего пугаешь? — А вы чего пугаетесь? Надо же. Совсем-совсем осмелел. Стоило всего лишь затащить его на волейбол — и вот новенький расслабленный Рома Адамицкий, улыбающийся уже не красными, но все еще приятно румяными щеками, на фоне которых его светлющие глаза кажутся прозрачными. — А я пугливый. Шуруем, проведу тебя до выхода, побубним еще, — бросает Миша, и они вместе идут по коридору. Большинство дневных пар закончились, а для вечерних час еще не настал, поэтому университет неприятно звенит от тишины, которая делает их шаги безразмерно громкими. Рома держит рюкзак за лямку, стряхивает со лба влажные после душа волосы, и Мише хочется снова почувствовать его запах. Распробовать. Раскусить, прокусить. — Кстати, я все спросить хотел… — вдруг говорит Рома, и Миша вздергивает подбородок. — А вам сколько лет? — А что, выгляжу старым? — язвит Миша, глядя ему в профиль. — Нет, наоборот. Слишком молодо. — А сколько дашь? — и слегка пихает его под локоть, когда они заворачивают в ведущий к главному холлу коридор. — Не знаю. Я не умею определять по лицам. — Что там определять, — искусственно закатывая глаза. — Вот, смотри. И он резко оказывается перед Ромой. Берет его за плечи, ставит ровно перед собой, и из-за разницы в росте приходится приподнять голову, чтобы тот полноценно посмотрел ему в лицо. Снова это сглатывание, едва-едва заметное, и Рома удивленно моргает, чуть приоткрывая рот. — Вглядись, — скалится Миша. — Сколько дашь? — Да не знаю я, блин, — пытаясь отмахнуться, но Мишина хватка на плечах не позволяет. — Не-а. Ты сам спросил. Давай. Сколько? Рома упрямо старается смотреть вбок, закатывая глаза, но пальцы на его плечах сжимаются, словно стараясь продавить плотную черную ткань джинсовки и достать до кожи, и диковинке не остается ничего, кроме как сдаться. Рядом с Мишей все рано или поздно сдаются. Разница лишь в том, рано или поздно. И в итоге он смотрит прямо Мише в лицо, и площадь слишком маленькая, чтобы избегать зрительного контакта. Взгляд его то дело мажет по Мишиным глазам, скользя по скулам, губам, и тот внимательно следит за короткими движениями его глазных яблок, стараясь расфокусировать зрение, чтобы увидеть его лицо одной общей картиной. Уже почти в упор. Почти. Во рту становится как будто бы слишком много слюны. Рома прикусывает нижнюю губу изнутри, и это очень красиво. — Не знаю, — качает он головой. — Двадцать шесть? — Ты серьезно? — удивляется Миша. — Нет, — хмыкает. — Вообще… хз, лет двадцать как будто, но… — Какое точное попадание. — Да? — хмурясь. — Двадцать? — Двадцать, — кивает Миша, отпуская его плечи. — И давно вам двадцать? — Уже почти год, — пожимая плечами. — На следующей неделе День Рождения. Какой-то шаблон в Роминой голове явно с хрустом порвался, потому что смотрит он пришибленно, часто моргая, словно изо всех сил старается проанализировать это простенькое двухзначное число. И в итоге, отряхивая голову, начинает: — А почему тогда… — но договорить не успевает. — Я ж тебе сейчас голову откручу! — визгливо доносится сбоку, из открывшейся двери технического помещения, и бешеные глаза Галки целятся, как снайперская винтовка, ровно Мише в лоб. Рома шугается, глядя на нее ошарашенными глазами, и, в отличие от Миши, успевает сделать пару спасительных шагов назад, когда та подбегает к ним с мокрой шершавой тряпкой, серой-серой, как грязная продрогшая мышь. Миша бегает неплохо, а вот уворачивается на минус триста — успевает лишь наклониться, чтобы не по лицу. Тряпка унизительно бьет по его плечу, оставляя темный вонючий след. — Дамочка, дамочка, — бубнит Миша, стараясь одновременно закрывать лицо и отступать назад. — Галочка, уймитесь, побойтесь бога, мне еще детей рожать! Галочка в режиме Берсерка, Галочка не слышит. Уже прям нормально так пиздит Мишу мокрой тряпкой везде, куда удается дотянуться, а буквально пять минут назад помытый пол, который они оба не заметили, скользит под плоскими подошвами Вансов. — Галина, я ж Ирине Федоровне скажу! Галина, не берите грех на душу, я же… Миша едва не падает, когда пытается развернуться, и Галка успевает отчаянно ударить его по спине, ровненько в правую лопатку, а он вскидывает взгляд, смотрит в конец коридора, где начинается лестничный пролет на второй этаж и где громко, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени, смеется Рома. Смеется совершенно беззаботно, искренне. Как школьник, которого ничего в жизни не волнует. Смех его впитывается в стены МГЛУ. И вот так, со звоном в коридоре и в ушах, Галка из босса обращается в побочного соперника, которого можно даже не побеждать — достаточно просто слинять, чтобы осталась позади. Миша все-таки находит точку опоры на мокром полу, отталкивается и подбегает к Роме за полсекунды, тут же хватая за рукав и тяня за собой вверх по лестнице. Галкин голос стрелами врезается им в спины. — Все, все, стойте, не догоняет, — сквозь смех хрипло говорит Рома, вырывая свою руку, и они останавливаются в закутке у лестницы на третий этаж. Миша боязливо выглядывает на пролет, за Роминым сдавленным смехом и стуком собственного сердца в висках пытаясь различить торопливые Галкины шаги, но, видимо, она не оценивает его настолько высоко, чтобы подниматься на третий этаж. Мокрая футболка мерзко прилипает к коже, и Миша морщится. — Вот пизда, — шипит, поглядывая на лестницу. — Ого, — удивленно вздергивает брови Рома, приваливаясь к стене. — Да про ситуацию я, про ситуацию, — качает головой Миша. — Это она от персональной ненависти. В унике, знаешь, больше, сколько там? Трех тысяч человек уж точно, а бесят ее только мои следы на полу. Ну нет, вот пизда. — Не боитесь, что я скажу деканше о том, как вы называете техничек? Миша, отрываясь от лестницы, смотрит Роме в лицо, на его снова румяные от бега щеки и блестящие глаза, которые почти слезятся от смеха. Широкая улыбка, ряд красивых ровных зубов, а на одном из передних маленькая щербинка, какие остаются от семечек. Красивый на болезненном уровне. Его хочется понюхать, чтобы запечатать запах, и облизнуть, чтобы узнать вкус. Хочется укусить, по-собачьи жадно и рвано, чтобы впитать хоть немного внутрь себя. Полное хи-хи, ха-ха, тю-тю. Хочется сглотнуть, но Миша, улыбаясь, сдерживается. — Ты хоть знаешь, где ее кабинет-то? — спрашивает он, дергая головой. — Знаю, — кивает Рома, все еще посмеиваясь. Он милее, когда удивляется, и в сто раз более красивый, когда улыбается. — И что, — язвит Миша, — побежишь? — Могу, — пожимая плечами. — Но вы ж догоните. Догоню, думает Миша. Тебя-то уж точно догоню.