Черничный Винстон

детка, на мне висит метка,

я — твоя мишень. ты — конфетка в упаковке

среди муляжей. я приму твой выстрел,

не могу терпеть уже. целься в сердце,

чтобы оно перестало жечь.

как делишки у моей малышки,

алло?

— «как делишки», gone.fludd

***

— Адамицкий Рома, стоять! Миша, кажется, сам пугается того, каким громким выходит собственный голос. Оно вырвалось само из глотки, как из глубин ада. На него оборачиваются проходящие мимо студентики, а сам Рома дергается, замирая на месте, и медленно, как в ужастиках, поворачивает голову в его сторону. Щурится. Видит плохо, что ли? Миша моргает ему в спину. На болотно-зеленые вставки этой черной олимпийки. Это. Че. За. Показ. Мод. Блять. Приходится аж пару раз сморгнуть, прежде чем быстрым шагом подойти к нему. Вот и пиздец — он так долго ждал, чтобы Рома Адамицкий пришел в универ в какой-нибудь шмотке, способной испортить его вид и убавить пару плюсиков от шкалы неадекватной привлекательности, а тот притащился в этой олимпийке от Адидас. Винтажной олимпийке от Адидас. Бело-черно-зеленой. Чик-чирик, пиздрык, ку-ку. — Господи, — выдыхает Рома, когда Миша подходит ближе. — Вы меня напугали. Здравствуйте. — А ты, дружочек, где это взял? — щурит глаза Миша, разглядывая Рому. — А? — Ну вот эту вот вещицу приятную, — дергая олимпийку за рукав. — Привет, кстати. — Здравствуйте, — глуповато кивает Рома, часто моргая. — А? Миша чувствует себя так, будто они вдвоем в одно мгновенье отупели. Отряхивает голову, глядит Роме в глаза. И, да, какой бы красивой ни была редчайшая винтажная олимпийка, а сам Рома красивее тысячекратно. Уже начинает казаться, что посмотреть на него с самого утра — прям подарок на весь ближайший день, и скоро это станет огромной проблемой. Проблемой будущего Миши. У Миши из настоящего в башке один Рома и его олимпийка. — Ром, — улыбается Миша. — Первая буква алфавита — это, конечно, важно, но куртец-то где взял? — Сорри, — отряхивает голову Рома. — Я просто выпал от внезапности. — Будь всегда начеку, — нетерпеливо кивая. — Где? — В секонде в своем городе, — пожимает плечами Рома. — Случайно нашел. — Так и знал, — цыкает Миша. — Блин. Классная. — Спасибо, я знаю, — и чуть горделиво улыбается. Ха, вот щенюк, блять. Ни дня без разъеба, как говорится. Вчера Рома, ударяя по волейбольному мячу, умудрился ударить по Мише так сильно, что этот момент, где он, на секунду застыв, подпрыгивает высоко-высоко, весь вечер то и дело крутился по мозговым рельсам, а теперь вот это. Теперь он, все еще безобразно красивый, стоит в безобразно крутой олимпийке. Похож на американского тинейджера из нулевых. Бесподобно. — А что за секонд? — клонит голову Миша. — МодаМакс. — Так и знал, — цыкает и бегает взглядом по его фигуре. — Дашь погонять? Светка, школьная математичка, за девять учебных лет раз четыреста сказала Мише о том, что наглость однажды заведет его в глубокую-глубокую яму, кишащую тысячами серьезных проблем. Светка блестяще шарила в логарифмах и интервалах, а вот жизненной мудрости ей даже в пятьдесят лет не хватало. Вся жизнь держится на наглости. Наглость — как самая яркая путеводная звездочка. — Простите? — вздергивает брови Рома, усмехаясь. — Прощаю, мой хороший, — кивает. — А, — понимающе кивает Рома. — Вас вчера отлупили тряпкой по футболке — и больше у вас одежды нет? Есть-курить, уже и шутит, думает, усмехаясь, Миша и вскидывает брови. Смелее с каждым днем. Практически можно увидеть, как расслабляются плечи, перестают ныть затекшие мышцы. Как крепнут у этого нежного Бэмби его худенькие дрожащие ножки, и вот он уже способен перепрыгнуть через капкан. И так смешит, почти трогает его уровень вежливости. Миша при нем уже и техничку — ситуацию — пиздой назвал, и заставил свое лицо рассматривать, и бесцеремонно попросил долгануть олимпийку, а он все на «вы». Интересно, что у Ромки за семья. Есть ощущение, будто очень и очень хорошая. Миша не любит очень и очень хорошие семьи. У детей, рожденных в таких, словно бы есть изначальная фора, стартовый бонус. Им несправедливо легко стать очень и очень хорошими людьми. — Да, — театрально сдается Миша. — Я на мели в плане одежды. Согрей меня, Рома Адамицкий, своей прекрасной олимпийкой, будь добр, а? На денек. — Зачем она вам? — фыркает Рома, потирая плечо. — Андеграунд, Ромашкинс, ты че. Ты глянь. — А, вы бы тоже Депо выбрали, да? Вот оно. Лед под ногами совсем растрескался, сквозь плотные подошвы пробирается сжигающий холод бездонного озера. Спасибо, волейбол. Спасибо, Галка. Миша чувствует, что именно вчерашняя игра и избиение ссаной тряпкой помогли Роме Адамицкому ослабить искрящий внутренний контроль. Остается ждать, когда он осмелеет достаточно, чтобы захотеть погреть свои холодные руки. — Естесна, — кивает Миша. — И вообще, знаешь, так-то нифига себе. Я тебя вон в кружок пристроил, плюсы-бонусы тебе будут, перед деканшей ты теперь у нас важный весь такой. Я заслужил погонять на день. Не думаешь? — Пристроили? — вскидывая брови. — Вы меня заставили. — Это ты меня заставил тебя заставить! — Ну оху… ренеть. Господи, аж хочется сжать его щеки в ладонях. — Да, охуреневаем всем селом, — смеется Миша, и Ромины щеки мягко краснеют. У людей на лбу написана тактика, с помощью которой можно наименее безболезненно к ним подступиться. С Федоровной, например, нельзя всерьез обижаться и ставить под сомнение ее авторитет. С Марком нужно уметь разговаривать и разгонять тему за темой, а к Марго лучше не подступаться вообще. Люди простенькие и, как правило, не ярче трех цветов из палитры. Рома тоже простенький, пастельный. Невидимая надпись на его лбу говорит Мише, что действовать нужно аккуратно и мягко. Не прыгать по треснувшему льду, стараясь разломить его как можно скорее, и не трепать за ухом непривыкшего щенка, потому что есть риск вырастить волка. Придерживаться тактики — дело здравое. Значит, не совсем для Миши. Что-то — не надпись на лбу, а тоска в глазах — подсказывает, что этот по-детски доверчивый щенок к рукам привыкает быстро и прочно. И кусаться любит не то чтобы сильно — так, в игру. А значит, похуй, можно понаглеть и поспешить. Значит, из такого вряд ли вырастет по-настоящему злой волчара. — Ой, ну не жадничай, Ромашкинс, я вечером отдам, дай помодничать, — скалится Миша и самолично начинает стягивать с Ромы олимпийку. Не ошибаюсь. Ни-ког-да не ошибаюсь. Рома, как и предполагалось, не злится, только удивляется сильно-сильно и от удивления же смеется. Пальцы Миши сжимают чуть скользкую ткань в районе горловины, и они так близко, что Ромин мягкий запах — порошок, шампунь, гель — перебивает собой въедливый университетский. И он пытается брыкаться, по-мальчишечьи придурковато, но в итоге сдается. Олимпийка спадает с его плеч, и Миша тут же накидывает ее на себя. От нее все еще тоненько веет душком средства для обработки шмотья в секондах. — Ай да красота, — лыбится Миша, оглядывая свой торс и руки. — А вот за это мне стоит нажаловаться деканше? — качает головой Рома. — Она не любит ябед. И крыс, то есть этих… блин, ну как их? — Стукачей? — вздергивая бровь. — Да, вот этих, — кивает Миша. — Ну скажи, я красивый? — и крутится перед ним. — Да, очень, — закатывая глаза, усмехается Рома. А приятно. Приятно-приятно-приятно. Миша задумывается, осознает ли Рома, насколько красивый он сам. Кажется, словно даже не догадывается. Или первоклассно играет, Станиславский аплодировал бы стоя на стуле. И ведь забавная ситуация: даже самый красивый человек может перестать чувствовать себя таким, если никто не напоминает. Неужели Ромке Адамицкому никто не напоминал? — Это моя плата за устройство тебя в лучшую команду всех универов, — подмигивает Миша. — А мне плюсы какие-нибудь будут? — хмыкает. — Ля, сеньор Адамицкий, — цыкает Миша, проводя пальцами по белым полосам олимпийки. — Ваш куртец весь день будет носить организатор по работе со студентами. — Ну да, а плюсы какие-нибудь будут? Ха. Кусь. Какой он все-таки интересный, этот мальчик Рома. Миша вглядывается в его глаза, расслабленно-напряженную позу. Снова смотрит на пятнышко на горбинке носа, и аж кровь из носу нужно будет рассмотреть его поближе. Рома ведь правда не злится, хоть его только что средь бела дня гоп-стопнули на олимпийку. Рома только слегка улыбается. Сонно, устало и как будто бы грустно. — Могу от пар отмазать, — пожимает плечами Миша. — Хочешь? — Тренировки уже отмазывают. — Могу, э-э… а, о, стой, а про субботник у вас рассылка была? — Была, — кивает Рома. В башке лампочка светит так отчаянно, что Миша боится, не загорятся ли у него сейчас, как у кошки в темноте, глаза. И как он раньше не додумался. Ай-яй-яй, почти беда случилась. Почти упустилась прекрасная возможность потусить с Ромой тет-а-тет. — Вот от него могу отмазать, — гордо вздергивая подбородок, говорит Миша. — Ну, точнее, не совсем отмазать, а перетянуть к чему поприятнее, чем грести траву и красить стены. — Так он же вроде и так необязательный, — вздергивает бровь. — Он по бумагам необязательный. Нет, конечно, ты реально можешь на него не идти, но, знаешь, плюсов это не прибавит. Мы ж в Беларуси, забыл? Поэтому обычно ходят все, а вот я могу тебя официально освободить от этой каторги. — И под каким предлогом? — усмехается Рома. — А мне нужно мой кабинет перестроить, — подмигивая. — Меня переселяют. Нужно теперь папки все перенести, принтер, бумажки. Всю мою коллекцию смешных статуэток с собаками и енотами. Будешь моим помощником, идет? Переселение в другой кабинет не горит от слова совсем. Федоровна прямым текстом сказала, что переехать нужно будет до конца осени, потому что потом его нынешний закуток трансформируют под помещение для местных айтишников. Миша планировал заняться этим примерно тридцать первого ноября с горящей жопой, но, к счастью Федоровны, в МГЛУ теперь есть Рома. Тот сомневается. Видно, что сомневается. Наверняка потому, что не понимает, нахрена это Мише. И слава богу. Пусть, как и со влиянием, не понимает так долго, как только сможет. Пусть до него абсолютно все доходит с большим-большим опозданием, чтобы было время просчитать свои собственные ходы на пару вперед. — Ладно, — выдыхает в итоге Рома. — Уговорили. — Забубенно, — улыбается Миша. — Все, пора бегом бежать работать работу, к последней твоей паре отдам, — и салютует от виска, пока тот беззлобно закатывает глаза. Ромке Адамицкому олимпийка, конечно, идет, но Мишу явно красит лучше. Он останавливается у зеркала по пути в кабинет Федоровны, оглядывает себя и спереди, и со спины, и сбоку. Широкие рукава, ничего не облегает — и он сейчас настолько же в две тысячи семнадцатом, насколько и в девяноста седьмом. У папы была похожая, но ушла в какую-то бедную сельскую семью раньше, чем Миша успел до нее дорасти. За дверью в Ленин кабинет слышатся знакомые голоса, и Миша превентивно закатывает глаза, заходя внутрь. Ох, блять. Все село в одном сарае. Просто прекрасно: и Маркуша у Лениного стола, и Маргоша на стуле, и Федоровна в своем строгом приталенном пиджачке, и все сразу смотрят на Мишу. — О, помяни черта, — качает головой Федоровна, щурясь сквозь линзы очков. — А что у вас тут за сходка, извините? — хмыкает Миша, проходя в кабинет. Темно-синяя рубашка Марка, скучная как еб твою мать, бесит с порога, и тому везет, что с утра удалось повидаться с Ромкой, иначе Миша бы доебался. К Марковичу в кабинете Федоровны привыкнуть удалось, все-таки тот у нее на коротком поводке, а вот Марго чисто залетная — оказывается здесь раз в полгода, когда нужно перетереть за научные доклады. Миша к этому помещению относится ревностно. Видеть их здесь не то чтобы приятно. — Мицкевич, — хмурится Марго. — Это что, Ромина куртка? Ага. То есть она ее уже видела, а Миша нет. Снова привкус пыли из-под копыт на языке. — Агась, — кивает Миша и крутится перед ними, как на показе. — Мне идет, да? — Ты что, своровал куртку у первокурсника? — вскидывает брови Федоровна. — Че своровал-то? Долганул. Ну мне же идет, да? — Очень идет, Мишутка, — улыбается Лена. — Как будто снова в девяностых. — Во-о, — лыбится Миша. — Тоже скучаете по девяностым, да? — Господи, ты четыре года от девяностых застал, — закатывает глаза Марго. — Я, чубики, напомню, что я вас всех тут старше. — Да ты что? — вздергивает бровь Федоровна. — И правда, — хмыкает Ленка. — Ну, в плане, — машет ладонью Миша. — Вы, дамы, вообще выглядите так, что я в шоке, что я вас младше, ей-богу. — Ой, молчи, — отмахивается Федоровна, пока Лена смеется. — Ты меня старше на полтора месяца, — уныло тянет Марго. — Не хохлись без повода. — Ну я же тебя все равно обогнал, — скалясь. — Пока ты в пузике плавала, я уже вовсю орал и смачно пил молочко. — За двадцать лет ничего не поменялось, да? — хмыкает Марк, скрещивая руки на груди, и Ленка прыскает. — Марк, ты такой Марк, Марк, — язвит Миша. — Вы же не забыли, что у меня День Рождения на следующей неделе, а? Все подготовили поздравляшки и обнимашки? — Я лучше того, — указывает Марго взглядом в потолок. — В дальний путь. — Настолько ты меня ненавидишь? — Настолько. — Не, ну вы слышали? — моргает Миша Федоровне в лицо. — А чего ж ты тогда себя так ведешь? — хмыкает та в ответ. — И вообще, ты, собственно, что тут забыл? Я же тебе всю работу еще вчера… — Всем хорошего дня! — и, стараясь не ржать, вылетает из кабинета.

*

Не, это все-таки больше, чем просто олимпийка. Без нее почему-то холодно весь следующий день, словно изнутри вырубили батарею. И все долгое субботнее утро Миша надеется, что Рома придет в ней, чтобы снова нагло одолжить. Пока не бьют — нужно брать. Но Рома, когда Миша приходит забирать его с субботника, оказывается в той же клетчатой рубашке. Непримечательной, скучноватой, но внезапно и ее хочется долгануть на погонять. Может, совушка умудряется любую шмотку сделать особенной. Закастомить чисто тем, чтобы ее поносить. Дело одной минуты. Пробраться к скучающей старосте, сказать пару слов, мол, забираю вашего Адамицкого, дамочка, дела-делишкинсы зовут нас в далекие края. И вот уже Ромин рюкзак шуршит-покачивается, пока они идут к Мишиному кабинету. Тот кивает и устало улыбается, пока Миша жалуется на переселение, и хочется смотреть на него ежесекундно. Благослови господь периферию зрения. На ней Ромку всегда видно. — Добро пожаловать в мои хоромы! — бросает Миша, открывая дверь кабинета. — Это, скорее, авгиевы конюшни. Надо же, какой важный ценитель-эстет, что вы, что вы. Вторая Федоровна. Второй Марк. И Стас. И вообще любой, кто заходит сюда, сталкиваясь с криво запиханными на полки папками, неровными стопками листов на подоконнике, тысячью маленьких разноцветных стикеров на любой возможной поверхности и пыльным-пыльным принтером. А нахер его протирать, если Миша почти им не пользуется? Все равно печатает грязно, легче использовать Ленкин. — Ой, да ты что? — язвит Миша, садясь на стол. — Как будто у вас в общаге чистота и порядок. — Нет, у нас в общаге трэш, — кладет Рома рюкзак в угол. — Поэтому мы и подумываем снять с Антоном квартиру. Там жить невозможно. — Тэк-с, — щурится. — А что, тараканы? — Нет, студенты. — Свиноты? — Вообще жесть, — качает головой. — Там плита на кухне каждый день выглядит так, словно… — Словно на нее насрали? — вздергивая бровь, и Рома прыскает со смеху. Какой же он милый, когда смеется. Это нелегально. Как кот. Кот, кот, кот. — Да, типа того. И не только. — Блин, — потирает Миша переносицу. — Это хреново. Садись, кстати, я ща кофею сделаю. Пьешь кофе? — Пью кофе, — и садится за свободный стул напротив рабочего стола. Миша тянется к краю стола, где стоят две удивительным образом чистые кружки. Щелкает включалкой древнего чайника, который через пару секунд уже начинает безобразно громко шуметь на последнем издыхании. Хочет спросить, пьет ли Ромка растворимый, но у Ромки выбора нет — в его кабинете только такой и водится. Значит, пьет. — Ты же в третьей общаге, да? — спрашивает Миша. — Да. А вы и за общежития отвечаете? — Ну-у, как сказать. Я должен принимать жалобы от студентов и перенаправлять их в деканат, но вы же, чудики, сами себе жалуетесь, а не мне. А в итоге, когда кто-то все-таки рыпается, по жопе получаю я. — Ремнем? — фыркает. Ох. — Ментовской дубинкой, — морщится Миша. — У Федоровны лежит под столом. О ней знаю только я. — Это у вас такие премиальные? — Это тринадцатая зп-шка, — фыркает Миша, открывая шкафчик с тайничком. — Сладенького? — Да нет, спасибо. Если Рома Адамицкий съест пару конфет, уровень сладости в этой комнате станет зашкаливать. Он и сам как конфета, причем неважно, в какой обертке. Черно-бело-зеленая, клетчатая, болотная — в любом фантике смотрится вкусно и сладко. — Ты отказываешься потому, что дохрена вежливый, или потому, что не любишь сладкое? — спрашивает Миша, оборачиваясь через плечо. — Потому что не хочу есть, — пожимает плечами Рома. — Даже орешки со сгущенкой? — А, ну так бы сразу и сказали. Вот и еще одно общее. Блестяще. Миша довольно достает шуршащий мятый пакет, за мутным целлофаном которого видны мягкие податливые кругляшки орешков. Свеженькие, только вчера купил, сожрав сразу полпачки за попыткой вдуплить в очередной документ от Федоровны. Только так и концентрируемся. — А вы что, двушку планируете снимать? — спрашивает Миша, протягивая Роме кофе. — Хотелось бы, — кивает тот, оглаживая пальцем край кружки. Какие у него пальцы красивые. Длинные, тонкие. Волейбольные, блин. — И откуда у белорусских студентов столько денег? — хмыкает Миша, глядя на его руки. — Бестактный вопрос, — вздергивает Рома бровь. — Ой, да ладно, — отмахиваясь. — Все свои, все из села. — Мой город не такое уж село, — беззлобно закатывает глаза. — Это звучит убедительно только от минчан. И то, знаешь, не Питер с Москвой. — Гродно тоже не село. — А чего ж ты тогда туда не поступил? — клонит голову Миша. — Потому что в плане образования МГЛУ лучше. Но у меня в Гродно поступил друг. Скидывает фотки. Там и правда очень красиво. И атмосферно. Ты — атмосферный, Ромочка. Ты и есть атмосфера. — Ай, — машет рукой Миша, тянясь к пакету с орешками. — Атмосферно в Нью-Йорке, а у нас Беларусь. — А вы что, были в Нью-Йорке? — издевательски хмыкает Рома. — Да, каждые выхи летаю туда кофейку хряпнуть. Есть там одна кафешка, зашибись место. — Солидно, — фыркает. — А у вас, может, есть какие знакомые, что могут порекомендовать квартиру для аренды? Ну, не риелторы, а так. Свои люди, в общем. В башке у Миши мгновенной вспышкой всплывает Марк. Тот благодаря музыкальным ивентам своей улыбочкой успел перетрогать половину города, а половина Минска — это приезжие ребята из Хуйковичей да Залупковичей, шарящие за весь рынок аренды жилья. Неприятно признавать, но квартиру, которую сейчас снимает Миша, порекомендовал один из его ноунейм-музыкантов. И рот почти раскрывается, чтобы сказать бесстрастное «спроси у Марка». Почти. Не-не, нахер надо. — Есть, — кивает Миша. — Я с ним пошуршу. — О, спасибо. Я уже спрашивал у Марго, она посоветовала мне поговорить с Марком, но я все никак не могу его выловить. Блять. — От Марка вечно хрен чего дождешься, — морщится Миша. — Положись на меня. Зарешаю. Рома кивает, отпивая кофе, и Миша следит взглядом за плавным движением его кадыка при глотке. У него красивая шея. Ей бы очень пошел, как модным девчонкам, чокер с каким-нибудь брюликом посередине. — О, хотел спросить, ты почему выбрал вторым языком китайский? — спрашивает Миша, чуть продавливая пальцем податливую песочную скорлупу орешка. — А вы откуда знаете? — чуть хмурясь. — Я ж организатор, Ромашкинс. Я знаю все про всех. — И какой тогда второй язык у Антона? Ага. Блять. Попался. Взгляд у Ромы вдруг становится каким-то лукавым, почти с издевкой, и — нет, дело не во внезапно пробудившейся смелости. Бэмби просто не настолько нежный, каким кажется на первый взгляд. У него вполне себе острые хищные зубки. — Ну, кроме Антона, — отмахивается Миша. — Вас хрен запомнишь всех. — Потому что это самый перспективный язык, — отвечает Рома. — И самый шизанутый. — У меня вроде как хорошо с языками. Вроде как. Ага, с бюджетом в МГЛУ. Вроде, блять, как. — Гуманитарии, — закатывает глаза Миша, закидывая орешек в рот. — А вы не гуманитарий? — Я? — с полным ртом сгущенки и теста. — Не-е, ты куда. — А что вы тогда делаете в лингвистическом универе? — хмыкает, откидываясь на спинку. — Я ж тут не преподаю, — наконец глотая. — Блин, орешки — огонь. Ты чего не кушаешь? Рома-Рома-Роман, кажется, не перестает охуевать с любого Мишиного движения. Наверняка привык к школьным преподам, суровым и сухим, с которыми нельзя просто так попить кофейка среди дня. В МГЛУ и такие есть — профессор Елизарова, например. Регулярно гоняет чаи во время лекций и угощает студентов на семинарах вафлями. У нее, как и у Миши, по жизни полный расслабон. — А скажи честно, товарищ студент, — щурится Миша, когда Рома берет орешек из пакета. — Списывал на ЦТ? — Не-а. — Прям вообще нет? — Прям вообще нет. — То есть, — утыкая указательный палец в стол, — прям сам все написал на бюджет? — Да, — кивает Рома. — Прям сам все написал на бюджет. — Жесть какая, — качает головой Миша. — Ты ж не похож на ботаника. — Я и не ботаник, — пожимая плечами. — Я учился много. — Репики? — Нет. У нас… в общем, без репетиторов. Не было денег, мысленно заполняет пропуск Миша. В принципе, понятно было с первой встречи, но теперь видно, как Рому это дергает. Не получается понять: стесняется или просто больная тема. Наверное, Миша бы тоже дергался, если бы ему пришлось самостоятельно набрать триста плюс баллов на ЦТ, чтобы поступить на бюджет. И снова это неприятное, болезненно ласковое чувство. Ромку хочется погладить, чтобы полегчало. — Тогда вообще охренеть, — звонко говорит Миша, и Рома приподнимает взгляд. — Без репиков и на бюджет. Жесть. Ты не товарищ студент, ты прям товарищ гений. Н-да, пиздец. Мише становится до безобразия светло, когда тот смущенно улыбается. Рома снова похож на мальчишку, зажавшегося внутрь себя. На одного из тех детей, которых дома никогда не хвалят, даже если в дневнике одни десятки, а посуда скрипит от чистоты. От пронзительной тяги к нежности простреливает где-то в правой лопатке, и Миша незаметно отряхивает голову. — Спасибо, — говорит Рома, откусывая орешек. И хочется сесть к нему ближе. Кажется, что рядом с Ромой, особенно нагретым горячим кофе, очень тепло, и запах, запах — это уже прям необходимость. Посмотреть на него, чтобы поднять настроение, и понюхать, чтобы закрепить. Чтобы подсесть — нужен повод. Повод может быть любой. — А ты видел видос, где коты блюют под техно? — спрашивает Миша, и Рома от неожиданности почти давится. — А? — Там полный хохотач, — и Миша довольно тащит свой стул к Роминому. Сразу природа очищается. От Ромы пахнет шампунем и кофе, сладостью. И внезапно — прохладной мокрой весной, когда ночью берутся заморозки, которые потом весь день топит несмелое хрупкое солнце. От Ромы пахнет спокойными тоскливыми песнями, и так приятно наблюдать за его лицом, когда на экране Мишиного телефона коты в предрвотных позывах колбасятся под техно-трек. — Фу, господи, — усмехается Рома, но взгляд не отрывает. — Приятного, блин, аппетита. — Так оно ж все природное. — Фу, ну хватит, — морщится, все-таки отворачиваясь. — Ой, неженка, — пихая его локтем под ребра. — А вот этот видел? Миша только краем мозга замечает, как специально ищет по всему ВК видосы, с которых сам когда-то ржал, чтобы рассмешить Рому. Это удается не всегда — оказывается, у гуманитариев дохуя высокое чувство юмора, со всякого шлака не смеются. Но против видоса, где сурикат засыпает сидя под математическую лекцию, не попрешь. Стенам Мишиного кабинета очень идет Ромин смех. Мише Ромин смех тоже капец как к лицу. Каждый уважающий себя универ говорит забыть все, чему учили в школе, но именно вот так, показывая друг другу дурацкие смешные видосики, Миша ловит ощущение, будто снова вернулся в школу. К щербатым краям парт с жвачками под низом, исполосованным черными метками от обуви полам, к яростному крику исторички. Рома долго моргает, пытаясь вдуплить в постироничный мем, и Миша словно бы дома. — А, ой, блин, — спустя время дергается Рома. — Время. Время есть всегда, думает Миша, улыбаясь и блокируя телефон. Жаль только, что, падла, спешит постоянно. Оказывается, просидели уже час — вот-вот одногруппники Ромы уставшие вернутся с субботника, а в его кабинете не изменилось ни-ху-я. Ну и нормально. Пусть, как и планировалось, жопа порвется за день до дедлайна. — Да, кому-то уже пора шуровать, — бросает Миша. — Капец, — отряхивая голову. — Это мы реально час прое-э-э… пропустили? — Ай-яй-яй, какие мы негодники, — язвит Миша, нехотя отодвигая свой стул на место. — Нет, правда, ну… ничего не будет? — потирая затылок. — От кого? — Хз, от деканши, — пожимая плечами. — Мы ж ничего не сделали. — Как это ничего? — возмущенно. — А кофе? А орешки со сгухой? — А, вам за это тоже платят? — усмехается Рома. Боже, какой красивый. Боже, блять, блядский боже. — Йес, — кивает Миша. — Это ж сложно. Организму переваривать надо, все дела. — Господи, — качает головой Рома, вставая со стула. — Ладно. Не уходи, ну. — А где мое сэнкьюверимач за отгул? — вздергивает бровь Миша, когда Рома поднимает свой рюкзак с пола. — Сэнкьюверимач, Михаил Максимович. И за кофе с орешками. — Вкусные, да? — и клонит голову, глядя ему в профиль. Ромка хмыкает, накидывая рюкзак на одно плечо. А к боковому карману у него, оказывается, привязан брелок-фигурка Дарта Вейдера из Киндеровской коллекции Звездных Войн. Интересно, любит ли он Киндер. — А когда, кстати, ваш День Рождения-то? — спрашивает Рома, уже открывая дверь. — А что, поздравить хочется? — ухмыляясь. — Ну типа. — А не скажу, — и закидывает руки за голову. — Узнаешь по факту. Будет прикол. — Ага, лютый приколдесс, — закатывает глаза Рома. — Ладно, до свидания, — и выходит из кабинета. «До свидания». Это куда круче, чем «до встречи», и Миша, бесцельно пялясь в Ромину кружку и чувствуя фантом его чистого домашнего запаха, задумывается, как часто Ромка Адамицкий был на свиданиях. И только потом доходит, что нужно было попросить его ВК, чтобы доебываться-докапываться-и-вообще стало легче.

*

Дни Рождения прикалывали лет до семнадцати. Все, что после, только напоминает, что пора бы уже взрослеть. Миша Дня Рождения не ждет — разве что получить какой тортик было бы классно. Вдруг Федоровна расщедрится, не зря ж напомнил. Да и мозги долбить в такой-то праздник будут поменьше чисто из человеческой вежливости. В остальном — похуй-нахуй. В остальном приятно только то, что Рома всю неделю при каждом, случайном или нет, столкновении спрашивает, не сегодня ли. В шутку, кажется. Маленький локальный мем. — Ну что, сегодня? — Нет, товарищ студент, ошибочка. И грустно, что из-за работы — подтверждение записи всех долбаных первашей в кружки — не удается в среду снова сходить на тренировку волейболистов. Они сталкиваются лишь после в коридоре, и Рома со своим нежным румянцем после игры снова скромничает. Мол, вливаюсь. Мол, пока что много ошибок допускаю.

И вот уже не так грустно. Уже прям и мур, и мяу, и гав-гав-гав. Работы дохрена, мозг даже не может выбрать, что хотелось было бы подарить самому себе на двадцать один годик. Можно заползти в Сникерхэд, но зима скоро, не хочется угандошить новенькие кроссы о солено-песочные тротуары. Можно глянуть новый телефон, но Шесть-Плюс — классика классик, нельзя менять, пока не помрет. Мозг пытается выбрать, а потом внезапно случается утро двадцать девятого. Уже поздно. Может, кот. Кот? Да хер знает. Кот? — Алло, — сонно тянет Миша, сплевывая пасту в раковину. — Привет, сыночек. — Приве-е-е-т, — лукаво и довольно, готовясь к поздравлениям. — Поздравляю тебя с Днем Рождения, дорогой наш! Пусть у тебя все будет хорошо. Продолжай дальше работать в том же духе, не останавливайся на одном месте. Желаем тебе с папой много-много здоровья, хороших друзей, прекрасной карьеры. Мы тебя очень и очень любим, помни об этом, да? Помнить — дело одно. Знать — дело другое. Миша кидает в ответ много максимально милозвучных «спасибо», пытаясь раздуплиться и одновременно выбрать себе шмот на этот хоть и праздничный, но все еще рабочий день. Лениво выглядывает в окно, где с остервенением жарит солнце последних сентябрьских дней. Похуй. Вансы, черные джинсы, Трэшер. Самый хайповый в этой вашей шараге. — Как у тебя там дела? — Да нормально, — говорит в трубку. — Работаю. Дел просто жесть, тут эти перваши, блин. Кот, блин. Какой, блин, кот? — А ты планируешь приехать? — На следующих выходных уже. У меня выходной в субботу будет, чтобы на два дня. — Понятненько. Папа тебе уже вечером позвонит. На работе уже. Миша усмехается сам себе, проглатывая «а можно не надо?», чтобы ее лишний раз не расстраивать. Полтора часа от Минска до родного города — щелчок пальцами, хоть каждые выходные гоняй. Миша, может, и гонял бы каждые выходные, будь у него там своя хата. Чем реже они видятся с папой, тем меньше шанс отхватить пизды на ровном месте. Вот месяц пропасти — и даже он более-менее добреет. Вряд ли этот человек умеет по Мише скучать, но. — Ну на выходные следующие точно приедь. Я торт твой сделаю любимый. — Забились, ма. — Ну все, беги тогда. Еще раз с Днем Рождения тебя, с праздником! — Спасибо, спасибо, спасибо, — кивая сам себе. — Давай, на связи. Солнце любит Мишины Дни Рождения, даже если тот сам уже нет. Всегда светит как из последних сил, год за годом, двадцать один подряд. Мама рассказывала, что, когда Миша родился, жара стояла просто аномальная, словно вся природа готовилась. Не зря готовилась, че уж тут. И он шурует в на работу пешком, потому что проснулся несвойственно рано, щуря глаза от яркого света. Федоровна даже про Трэшер ничего не скажет. День Рождения — карт-бланш на свинство. За порогом универа классически прибивает на поспать — в какой бодрости ни проснись, она в любом случае рассеется за полминуты до рабочего места. Сонные пятничные голоса, сонные стены универа. Двадцать один год, ебаный рот. Мише везет, что он перестал ощущать свой возраст в семнадцать. И он зевает, заходя в кабинет, а в следующий момент чуть ли не откусывает себе кусок языка, когда от внезапного грохота-выстрела челюсти рефлекторно смыкаются, а все тело, как у испуганного кролика, дергается. Сквозь зажмуренные глаза непонятно, что за мелкие мягкие снежинки оседают на волосах, лице и плечах, и Миша бессознательно думает, что это пепел после какого-нибудь внезапного взрыва. Принтер наверняка пидорахнулся. Пидор. Но потом кабинет искрится радостным потоком голосов, глаза приходится на свой страх и риск открыть — и оказывается, что это не пепел и не снежинки. К Мишиным предплечьям и полу липнут десятки блестящих конфетти, а стены его маленького кабинета распирает от людей. — С Днем Рождения! С Днем Рождения! С Днем Рождения! Охуеть. Миша и охуевает. Смотрит широко раскрытыми глазами, бегает взглядом по лицам. Федоровна и Ленка, техничка Лиля и Марк, Серега и пара наиболее любимых преподов, Стасик и его орава студсоветщиков, каждому из которых Миша пару-тройку раз успел вынести мозг с дробовика своего «доебаться». О потолок, подгоняемые сквозняком, стучат надутыми пузиками воздушные шары, а Федоровна держит в руках сгущеночный торт, какие всегда делала мама, и язычки пламени на свечках в форме двойки и единицы выглядят особенно ярко на фоне ее черной кофты с воротником под горло. Это вдруг так приятно, что перехватывает дыхание, словно Мише исполнилось не двадцать один, а годика три — и вполне себе можно разныться от эмоций, не получив от папы его безвкусное «не плачь, будь мужиком». Его голос звучит на задних стенках в ушах, и Миша изо всех сил собирается, выравнивается. — Ой, ну спасибо, спасибо, — улыбается Миша, театрально кланяясь. — Ох, Миша, чудо ты наше в перьях, — по-матерински нежно улыбается Федоровна, подходя ближе с тортом в руках. — Желаем тебе от всего нашего коллектива творческих и карьерных успехов, много счастливых моментов… Миша цепляет взглядом Серегу, который беззвучно одними губами шепчет: чтоб хуй стоял и деньги были. — И, конечно же, огромного здоровья, — продолжает Федоровна. — И, хоть ты каждого из нас порой умудряешься довести до белого каления, чтобы ты оставался таким же жизнерадостным, ярким и добрым Мишей, какой ты есть сейчас. В ушах почему-то словно бы трескается стекло. Миша контролирует дыхание, чтобы не допустить отчаянного скачка температуры, не покраснеть во все щеки и уши, хотя все легко можно было бы скинуть на духоту в кабинете и теплый пламенный свет от свечек на торте. И пережевывает в мыслях эти слова: жизнерадостный, яркий и добрый. В них очень-очень много искренности. Словно она — может быть, они — действительно его ценит. Может быть, даже любит, насколько это приемлемо, возможно и адекватно. Может быть. Чудо ты наше в перьях. Чудо. Наше. — Загадывай желаньице и задувай свечки, внучок, — говорит улыбающаяся Лиля, хлопая его по плечу. Легко, когда трогают грустные фильмы, игры или книжки. Легко, когда размазывает от социального ролика, где сухонькой бабушке оплачивают в магазине целую корзину продуктов. Легко разныться от вида голодного мокрого котенка под лавкой у подъезда. Ничто из этого не делает тебя по-настоящему уязвимым. Все посмотрят и скажут, какой ты чувственный человек с дохрена тонкой душевной. А вот так, перед ними, еще легче — и охренеть как тяжело скрыть. Может быть, может быть, может быть. Миша выдыхает, поднимая на Федоровну глаза. А она и вправду смотрит как мама. Смотрит нежнее и мягче матери. И от этого взгляда внутри начинает предупредительно хныкать маленький мальчик, которого нужно успеть успокоить прежде, чем его голос прорвется наружу. Нет, все, стоп. Ладно, подушевничали сами себе — и хватит. Мише Мицкевичу пора снова быть Мишей Мицкевичем. А то вдруг по нему еще начнут скучать. — «До белого каления»? — спрашивает он, сдерживая улыбку. — Извини? — вздергивает бровь Федоровна. — Я думал, там до белого колена… — Ой, Миша, господи, — качает она головой, и все смеются. Два языка пламени от потока воздуха кренятся вбок, а потом затухают, оставляя после себя текущие вверх витиеватые полосы дыма. Федоровна отставляет торт на столик и обнимает Мишу — мягко и крепко одновременно, с тихим запахом своих духов. Поглаживает по спине как «все будет хорошо, сынок», и Миша улыбается ей в плечо. — Ну что, подняли мы тебе настроение с утра? — спрашивает она, отстраняясь. — А когда это у меня прям плохое настроение было? — Каждое утро. — Враки, — отмахивается Миша. — Объятия мне! От всех! Следующей его действительно обнимает Лиля, щупая за щеку в отточенном движении заботливой доброй бабули. И удушающее объятие Сереги, и мягкий мазок волос Лены по щеке, и хлопающий по спине Стасик. Нет ничего лучше, чем когда тебя обнимают сразу все, и становится даже обидно, что взрослые дядьки-преподы себе такого не позволяют, ограничиваясь суховатым рукопожатием. Когда очередь доходит до Марка, Миша язвительно скалится: — Ой, Марк, даже ты, Марк, меня обнимешь, Марк? Марк лишь беззлобно — по-леопольдовски — закатывает глаза и обнимает Мишу. А вот так, вблизи, тяжелый запах его вечерних духов даже не так сильно раздражает. И, оказывается, обниматься он умеет так же хорошо, как и быть самым-самым добрым. — С Днем Рождения, чудик, — хмыкает Марк, отстраняясь. — Все еще завидуешь мне из-за того, что я тебя старше? — Да, — кивает, качая головой. — Все еще завидую. — А Маргаритка принципиально не пришла меня поздравлять? — Я тоже так думал, но она просто на больничном. — Здоровья погибшим. Ага. Маргоша на больничном — значит, Рома в свободном доступе, без охраны. Мише отчаянно хочется его увидеть, и везет, что у всех в кабинете тонна своих дел — ласковый семейный момент надолго не растягивается. И, когда все раскидываются повторными поздравляшками и разбредаются по универу, он, высматривая номер нужной аудитории на стенде с расписанием их группы, шурует во второй корпус. Жаль, что сегодня не Галкина смена. Получить пару-тройку опиздюлин тряпкой в собственный День Рождения вместо подарка было бы великолепным новым опытом, хоть внукам рассказывай. Миша выдыхает и, как собака Павлова, улыбается тупо на автомате, когда находит Рому перед аудиторией. Его так и тянет ко всяким подоконникам, вечно возле них ошивается. И даже бесит, что Роме не нужно делать вообще ничего, чтобы поднять Мише настроение. Можно просто посмотреть своими щенячьими голубыми глазками. — Привет, студент, — бросает Миша, подходя ближе, и Рома вздергивает голову. — О, здравствуйте, — чуть улыбаясь. — Ну что, сегодня? Сердце снова забывает вовремя ударить. Но Мише слишком хорошо, чтобы обратить на это внимание. Как-нибудь потом разберется. Это будет проблемой будущего взрослого Миши. У нынешнего на уме один Ромка Адамицкий. — Сегодня, — гордо кивает Миша, широко разводя руки. — Твенти ван йерс олд. Ромин взгляд вдруг становится каким-то странным, и его все еще не получается адекватно расшифровать. Мальчик-то, может, и простенький, такой же трехцветный, как и все остальные, а вот всмотреться в его цвета получается с трудом. Миша чувствует себя так, словно что-то мылит взгляд. Что-то мешает трезво на него смотреть. — Ну, — говорит Рома и тянется к своему рюкзаку. — Тогда поздравляю. Звучный «вжик» молнии, шуршание ткани — и вот Ромка уже протягивает ему свою винтажную адиковскую олимпийку, ткань которой идеальная настолько, что почти не мнется. Минус еще один сердечный удар, минус два, и выдох снова расслаивается на рваные потоки воздуха, которые едва удается вовремя проглотить. — А, о… — моргает Миша, автоматически забирая олимпийку. — О, а. — У, э, ы, — хмыкает Рома и улыбается почти смущенно. — И мягкий знак, — кивает, тяжело выдыхая. — Так. Охренеть. Правда? — Ну да, — пожимает плечами. — Она же вам нравится. Вот. С Днем Рождения. Пиздец рулю, пизда рулям. Рома Адамицкий только что подарил ему свою олимпийку, на которую Миша пускал слюни, потому что такой андеграунд еще нужно поискать. Вот она, черно-бело-зеленая. В его руках. Мягкая и лоснящаяся, от яркой ткани бликует глянцевый свет. В Мишиной башке хлоп-хлоп-хлопают сосуды. — Ох, — выдыхает Миша, прикусывая щеку изнутри. — Нет, правда? — Господи, — закатывает глаза Рома. — Если вам не надо, то отдавайте назад. — Не-а, — и отводит назад руку с олимпийкой. — Нет, я просто чуть-чуть ин шок. — Ну вот, будете теперь сами сеньором Андеграундом. Что-то переворачивается. И в башке, и в животе. Желудок словно делает кульбит, долбаное сальто мортале, а Ромка смотрит так мягко и по-доброму, что мозг поневоле начинает искать в его действиях подвох. Гадкое чувство, будто Миша сам занес ногу над капканом. Вот-вот. — Спасибо, товарищ студент, — искренне улыбается Миша. — Это прям лакшери. — Плакшери. Он просто охуенный, блять. — Плакшери, — кивает Миша, и да пошло все нахер. — Хэппибездейские обнимашки! Дыхание Ромы заходится от удивления, когда Миша, быстро-быстро приближаясь, обнимает его без спроса и совести. Крепко-накрепко, утыкаясь носом в плечо и стараясь как можно незаметнее вдохнуть чистый порошковый запах его одежды, который, хоть и знаком наизусть, кажется бесяще-блестяще особенным. А потом Рома нервно усмехается, несмело обнимает в ответ. Шаг, щелчок. Подозрительная боль в районе икры — да и хуй с ней. Он пахнет так приятно, что хочется задохнуться. И теплый. Теплый, теплый, несмотря на вечно холодные руки. Так, что размораживается бесконечная гололедица. Теплый каким-то инопланетным образом — он словно греет не совсем снаружи. — Теперь я точно самый крутецкий организатор всех универов, да? — улыбается Миша ему в плечо, крадя еще пару-тройку лишних секунд, прежде чем все-таки отстраниться. А щечки у Ромки покрасневшие. Мише хочется прикоснуться пальцами к его скулам. — Ну, в других универах я все еще не был, — кривовато улыбаясь, говорит Рома. — Ответ — говно, Ром. Давай заново. Теперь я точно самый крутецкий организатор всех универов, да? — Господи, — закатывая глаза. — Да. — Самый-самый? Эх, ну я и баран, думает Миша, когда Рома почти нежно кивает. — Самый-самый. И на олимпийку уже как-то в целом похуй.