Ненависть по расписанию

      Вдох…       Выдох…       Инструментальная музыка, вливаясь в кровь, словно наркотик, разносится по венам с той же стремительностью, с какой заточенные лезвия коньков прочерчивают измученный многочасовой тренировкой лёд.       Отточенные годами изнурительного труда движения настолько плавны и грациозны, будто грядущие соревнования происходят в эту самую секунду. Будто трибуны ломятся от болельщиков, а фигурист выступает перед строгим жюри. Но ни болельщиков, ни жюри, ни тренера — никого из них на ледовой арене не было.       Тотальное слияние с музыкой и безупречное вживание в придуманный под композицию образ стирает границы времени. В голове лишь изредка вспыхивают заученные связки, уступая место чему-то более глубинному. Тело давно приучено двигаться с доскональной точностью, словно каждый элемент фигурного катания был заложен в спортсмене ещё в утробе. Именно в этом Чимин из раза в раз пытается себя уверить. По правде говоря, мастерство столь изысканного вида спорта настигло его лишь спустя долгие годы изнурительных тренировок и череду как оглушительных взлётов, так и болезненных неудач.       Однако даже это не отменяет одного простого факта: лёд — вся его жизнь.       То чувство свободы и умиротворения, которое каждый раз окутывает сознание, словно жидкий шёлк, невозможно ни с чем сравнить и ни на что променять. Этот обжигающе холодный воздух, ударяющий в щёки, стоит лишь переступить через борт и раствориться в тщательно продуманном образе, позволив себе и своим эмоциям вырваться наружу. Каждый откат, каждая программа — для него как маленькая смерть, за которой неизбежно следует восстание из пепла.       Зачастую Чимину кажется, что это болезнь. Что невозможно гореть делом, спортом так, как горит он: до жгучих слёз от переполняющего грудную клетку чувства освобождения — в первую очередь от самого себя. От той части дотошного перфекциониста, которая порой не даёт ему функционировать как нормальному человеку, не зацикленному на достижении совершенства, которого, по сути, даже не существует.       Вдох…       Выдох…       Звучат завершающие аккорды.       Фигуристу оставалось выполнить последнюю связку и замереть в финальной стойке — в той, где был заключён весь смысл этого маленького представления: возрождение после долгих лет мученических скитаний и обретение чёрным лебедем долгожданного покоя. Именно с этим образом он ассоциировал себя в реальной жизни, поэтому вжиться в роль, прочувствовать её до последней крупицы и передать заложенный посыл ему не составляло труда.       Сердце, словно птичка, заточённая в слишком тесную клетку, вот-вот было готово вырваться из груди, а от накатывающей эйфории казалось, что за спиной прорежутся крылья. Чимин бы и впрямь взлетел, как воображаемая им птица. Но…       «Эй!»       «Маленькая злючка!»       «Выметайся на выход!»       Музыка резко обрывается, а приглушённый до этого свет вспыхивает с такой яркостью, что безжалостно режет глаза, привыкшие к полумраку.       Омега, тяжело дыша, изо всех сил пытается удержаться за остатки здравого смысла — и терпит сокрушительное поражение.       Он судорожно зажмуривается, отказываясь принимать происходящее. Сжимает кулаки так сильно, что ногти болезненно впиваются во внутреннюю сторону ладоней — рассадник крошечных ранок — безжалостно царапая нежную кожу.       Ему до отчаяния хочется разрыдаться: с криком, всхлипами, навзрыд, как маленькому ребёнку, не отдающему отчёта своим действиям. Но еще сильнее ему хочется расцарапать самодовольную физиономию ненавистного хоккеиста, который в очередной раз посмел прервать его важную тренировку.       — Чон Чонгук! — звонкий голос взвился и гулко разнёсся под сводами арены; имя болезненно отозвалось в висках.       Фигурист обернулся, медленно разлепляя влажные от всё-таки прорвавшихся слёз ресницы, и впился свирепым взглядом в заносчивого альфу, стоявшего у бортика в окружении таких же здоровенных быков, как он сам. Парни из хоккейной команды заливисто хохотали, наблюдая за представлением так, словно не устраивали его уже третий месяц подряд.       Каким же надо быть идиотом, чтобы, закрыв хоккейную арену на реконструкцию, додуматься перевести свору этих потных, вонючих щенков на лёд фигуристов? Чимин в который раз проклинает тот злосчастный день. Вселенная, похоже, всерьёз вознамерилась потрепать ему нервы и для верности послала по его душу демона в облике капитана незаурядной хоккейной команды.       Рассекая лезвиями коньков затёртый лёд, омега резко берёт курс к борту с явным намерением всыпать мелкому засранцу за его выходку.       Впрочем, ничего сверхъестественного. По расписанию — обычный четверг.       — Клянусь Господом, я перережу тебе горло, — озлобленно пыхтит Чимин, встречаясь с насмешливым взглядом голубоволосого парня, спешащего вылететь на лёд.       — Когда догонишь меня, тогда и поговорим, принцесса, — торопится ответить альфа, игриво подмигивая блондину.       Оставив на хранение кому-то из парней клюшку и шлем, Чонгук на высокой скорости наворачивает круг за кругом, успевая как следует размяться. Набирая бешеную скорость, он лавирует по льду с отточенным мастерством. Возможно, Чонгук и не столь плавен и грациозен, как заносчивый фигурист, но это не отменяет того факта, что лёд для него — такая же родная стихия, как и для Чимина.       Правда, у альфы закрадываются подозрения, что Пак его вид спорта не то чтобы воспринимает всерьёз. Впрочем, неудивительно: для этого склочного омеги, кроме обожествлённого им фигурного катания, в принципе ничего не существует — будто вся его вселенная крутится вокруг тренировок и льда. Зануда, если по-честному.       Пак впритык притормаживает у борта и на ходу перехватывает клюшку у одного из парней, тот даже опешить не успевает. Не раздумывая, Чимин бросается в погоню, ведомый безудержным желанием проучить нахального альфу.       Они наматывают круг за кругом изнурительные пять минут, пока Чонгук, наконец, не оглядывается через плечо и не бросает блондину:       — Чимин-и, неужели ты уже выдохся, м? — развлекается он в своей привычной манере.       Чонгук, наблюдая эту феерическую картину, не сдерживает заливистого смеха. Ну и нелепица: за ним по льду носится фигурист-омега с хоккейной клюшкой наперевес и таким мрачным выражением лица, что не расхохотаться было бы невозможно даже в том случае, если бы в арсенале Чимина не оказалось этой чёртовой клюшки.       — Вместо того чтобы трепаться без остановки, лучше подумай, как бы не отбить свой дрянной зад, — растягивая губы в зловещей улыбке, Пак всё-таки выдаёт дельный совет мелкому засранцу: лёд сейчас в слишком паршивом состоянии, чтобы устраивать на нём игру в догонялки.       Как будто Чонгук когда-нибудь его послушает. Но в этом и весь сок. Не проходит и пяти минут, как глупый альфа, напрочь забывший, что лёд затёрт до безобразия и местами пошёл ощутимыми бороздами и неровностями, цепляется лезвием конька за одну из них, неизбежно заваливается назад и с глухим шлепком приземляется на задницу.       Чимин, заранее предвидев такой финал, резко тормозит рядом с распластавшимся хоккеистом — из-под его лезвий в наглое лицо летит веер ледяной стружки. То-то же.       Он торжествующе ухмыляется и, не теряя ни секунды, плюхается на объёмную амуницию парня, без тени смущения устраиваясь прямо у него на бёдрах. Наклоняясь к наглой физиономии, Чимин вжимает рукоять клюшки в крепкую шею, целясь точно в кадык и безжалостно надавливая.       Гогот, свист и одобрительные вопли команды раскатываются эхом по арене. Каждый раз одно и то же. Малые дети, ей-богу.       — Удобное местечко, а? — хрипло тянет Чонгук, наконец переводя дыхание и сдувая бирюзово-голубую чёлку со лба. Тёмный взгляд бесстыдно скользит по нависшему над ним омеге, будто это не очередная стычка, а безобидная возня куда более близких людей, чем заклятые противники.       — Только и умеешь, что языком чесать, — бормочет блондин, надменным взглядом сканируя точёное лицо напротив. — Убери свои грязные руки, пока я их к льду не пригвоздил, — цедит он сквозь зубы в качестве предупреждения и замирает, почувствовав, как широкие ладони ещё крепче сжимают его бёдра, обтянутые лосинами, без стеснения скользя к куда более запретной части.       — Злючка, — фыркает Чонгук, но послушно убирает руки, распластывает их по льду вдоль тела и разваливается, как на пляже.       — Мудак, — тут же огрызается Чимин, хмуря брови. — Мне оставалось всего полминуты! Ты не мог подождать грёбаные полминуты? — захлёбываясь злостью, он вдавливает рукоять клюшки в крепкую шею ещё сильнее.       Под бронзовой кожей, покрытой мелкими каплями испарины, резко проступают вздувшиеся вены. Фигурист цепляется за них взглядом на истерические пять секунд — и теряет концентрацию, чем тут же пользуется хоккеист.       Чонгук, которому всё это уже порядком осточертело, в несколько быстрых, выверенных движений сгребает маленькое тело своими огромными руками, меняя позиции и заваливая омегу на лёд, но не даёт ему стукнуться головой, аккуратно подкладывая ладонь под шею.       Парни из команды, с неподдельным интересом наблюдая, с какой лёгкостью альфа оседлал строптивую конфетку, одобрительно присвистывают и улюлюкают, болея за капитана. Ни Чимин, ни Чонгук на них даже не оглядываются.       — То грозишься перерезать мне глотку своими миниатюрными коньками, то пытаешься придушить грёбаной клюшкой, — хрипит хоккеист, отбрасывая злополучный инвентарь в сторону.       Чимин, зажатый под тяжёлой грудой мышц, вцепляется пальцами в объёмную форму альфы, не позволяя сократить крошечное расстояние между их лицами. Он ненавидит эту самодовольную физиономию не то что сердцем — всем своим существом.       Зубы сводит от напряжения; он стискивает их до скрежета, остро чувствуя тошнотворную тяжесть чужого тела между насильно разведёнными бёдрами. Альфа нависает над ним глухой скалой, настолько огромной, что полностью заслоняет его собой. И Чимин по какой-то чёртовой причине зацикливается именно на этом: снова и снова прокручивает в голове один и тот же раздражающий факт, как заевшую пластинку.       — Чимин-а, мне, может, в полицию сходить, м? А то как-то многовато угроз посыпалось от тебя в сторону моей драгоценной жизни, — за милую душу паясничает Чонгук.       Упираясь ладонями по обе стороны от разметавшихся по белой корке льда светлых волос, хоккеист с торжествующим видом разглядывает скуксившееся от недовольства лицо. До чего же забавное стечение обстоятельств.       — Если бы ты, мелкий засранец, не срывал мои тренировки каждый раз только ради того, чтобы позабавить своё раздутое эго… — блондин не успевает закончить раздражённое ворчание: альфа бесцеремонно перехватывает инициативу.       — Ты на время смотрел, принцесса? — чеканит он по слогам. — Твоя тренировка закончилась полчаса назад, — и дёргает подбородком в сторону электронного табло.       Чимин обрывает себя на полуслове, нехотя переводя взгляд на крупные цифры таймера на противоположной стороне арены. Точно. Время его тренировки и правда истекло полчаса назад. Если уж совсем честно, плановое занятие, где присутствуют и тренер, и остальные фигуристы, закончилось полтора часа назад. Но омега, как обычно, остался после — шлифовать элементы и связки до идеала, откатывая одну и ту же программу по десять раз подряд.       — Скажи спасибо нашему тренеру, который запоздал, — дерзко бросает Чонгук. — Иначе я бы вышвырнул тебя отсюда в положенное время. Хотя, знаешь, надо было. А то теперь ещё пятнадцать минут ждать, пока нам зальют лёд, который ты раздолбал до состояния «проедешься — зад отобьёшь», — альфа облизывает пересохшие губы и беззастенчиво скользит взглядом по раскрасневшемуся от злости лицу фигуриста, которого, кажется, впервые за три месяца знакомства видит настолько близко.       Чонгук жадно выхватывает взглядом каждую деталь: спелый румянец на точёных скулах, длинные, почти неправдоподобные ресницы, миниатюрный нос с россыпью бледных веснушек и греховно пухлые губы, на которых его взгляд и зависает дольше, чем стоило бы. Какого чёрта?       Перебранки у них, конечно, бывали и раньше — ругань вообще успела стать негласным спутником их странноватых отношений. Но чтобы вот так — оказаться сверху, прижимая это кукольное тело своим… Такой поворот для них явно в новинку. Что дальше? Враги с привилегиями? Занятная перспектива.       С какой бы неприязнью Чонгук ни относился к этой маленькой злючке, отрицать тот факт, что подобное расположение их тел изрядно будоражит, он не может. Хотя вполне очевидно, что это всего лишь отголоски элементарных животных инстинктов. Он, как альфа, как доминирующая особь, завалив омегу и перехватив бразды правления, испытывает не больше чем чувство превосходства. Ни о каких личных притязаниях на капризную задницу фигуриста и речи быть не может. Чимин не в его вкусе.       В его вкусе — милые, покладистые, жаждущие и послушные. Хоккеисту хватило тех несчастных месяцев злополучного знакомства, чтобы понять: Пак Чимин к таким точно не относится. В чём Чонгук уж действительно успел убедиться, так это в том, что омега является воплощением головной боли. Таких склочных сук ещё поискать надо, знаете.       Забавные, крошечные пальцы фигуриста, сгребая форму альфы в гармошку, бесцеремонно дёргают его за ворот — лишь затем, чтобы, притянув нахальное лицо ближе к своему, с нарочито милой улыбкой прощебетать:       — Если ты вдруг забыл, Чонгук-и, я тебе напомню: это арена для фигуристов. Нечего здесь диктовать мне правила. Лучше забирай свою свору потных, вонючих щенков и проваливай к чёртовой матери, — брызгается ядом, словно смертоносная змея.       Он неотрывно смотрит в жгуче-чёрные глаза напротив, ничуть не смущаясь ничтожно малого расстояния между их лицами. Чимин определенно переборщил: и с пространством, и с претензией.       Как будто скорость реконструкции хоть как-то зависит от Чонгука. Пак в самом деле капризничает, как маленький ребёнок. Пусть, но по его мнению, нечего и думать о прерывании тренировки — даже если она приходится на время, официально отведённое под занятия хоккеистов. Что теперь? Чонгук со своей командой здесь гости и не более того.       Альфа с куда большим удовольствием просто придушил бы эту юркую змейку, доводящую его до белого каления уже который месяц подряд. За всю свою жизнь он не встречал ни одной настолько строптивой омеги. Хоккеист ничуть не удивился, когда заметил, что даже тренер едва с ним справляется. Не зря же в узких кругах за Паком закрепилось прозвище «склочная сука» — более точной характеристики его личности надо ещё поискать.       И всё же, несмотря на то что характер фигуриста не оставляет пространства даже для попыток подобрать менее обидные клички, Чонгук упрямо продолжает обращаться к нему нарочито ласково и нежно. Разумеется, исключительно ради того, чтобы позлить — для чего же ещё. Наблюдать за реакцией Чимина всегда до смешного интересно: в ход почти неизменно идут угрозы его жизни и здоровью.       Чонгук, впрочем, не исключает, что и у него самого с головой не всё в порядке. Потому что, кажется, совсем уж ненормально — получать такое неподдельное удовольствие от методичного терроризирования другого человека. Нет-нет. От терроризирования одного конкретного человека — Пак Чимина.       — Обязательно, крошка, — соглашается альфа, непроизвольно приглушая голос. В глазах опасно вспыхивает игривый блеск, отчего омега невольно съёживается. То-то же. — Как только ремонт нашей арены завершат, с радостью удеру отсюда, лишь бы не видеть тебя, маленькое дьявольское отродье, — перехватывает миниатюрную ладошку, сжимающую его за ворот, и тянет её на себя, поднимая их обоих на ноги. Как истинный джентльмен, чтоб его.       Чимин — сам не понимая зачем — позволяет. Но как только они оказываются на устойчивых позициях, он, прожигая альфу озлобленным взглядом, отдёргивает руку, словно от прокажённого. Помощь этого демона ему и даром не нужна.       — Если я дьявольское отродье, то ты мой чёртов Ад, — хрипит фигурист, прежде чем рвануть в сторону бортика. Им больше не о чем говорить.       Поспешно удаляясь от высокой фигуры, он слышит оклик за спиной:       — Занятный комплимент!       Блондин в недоумении вскидывает брови и выдыхает — то ли устало, то ли удручённо. В голове крутится лишь один вопрос: «Этот Чон Чонгук совсем идиот?» Хотя… зачем вообще задаваться настолько риторичными вещами? Ответ и так предельно ясен. Таких идиотов ещё поискать надо. Впрочем, Чимину и одного экземпляра более чем достаточно. Как он до сих пор не сошёл с ума — отдельная загадка.       Не удостаивая нахального альфу даже взглядом, он заводит руку назад и демонстративно поднимает средний палец. Вполне лаконичный ответ.       Подбирая по пути несчастную клюшку, Пак плавно скользит к выходу. Ловко затормозив у борта, он протягивает инвентарь владельцу, но не спешит отпускать, намеренный начать с воспитательной беседы:       — Тэхён-и, милый, я слышал все те грязные словечки, что ты выкрикивал, когда ваш никчёмный капитан завалил меня, — ангельским тоном лепечет Чимин, лениво подбираясь мысом к его горлу. — Учти: ещё одна такая выходка с твоей стороны — и вместо Чона окажешься ты, мой плюшевый мишка, — одарив парня ослепительной улыбкой, он вжимает клюшку в его массивную грудь.       Не обращая внимания ни на насмешливую ухмылку Кима, ни на громогласные выкрики остальных хоккеистов, Пак наспех защёлкивает на лезвиях коньков пластиковые щитки, сгребает оставленные на скамье вещи и почти бегом устремляется в раздевалку, где, наконец, сможет остаться один.       Ещё три месяца назад жизнь казалась грёбаным раем. Без проклятого Чонгука и всех его безумных выходок. Сейчас Чимин едва ли не по часам отсчитывает дни до даты завершения реконструкции хоккейной арены. Он поклянётся отметить этот день в календаре красным и праздновать его как второй день рождения.       Добравшись до пустой раздевалки, омега с глухим выдохом плюхается на скамью у своего шкафчика.       Управляющему, к счастью, хватило ума выделить хоккеистам отдельную раздевалку. Вот это по-настоящему Божье благословение. Как вообще можно выносить такую запредельную концентрацию феромонов в закрытом пространстве? Председатель, владеющий ареной, — альфа, добрая половина фигуристов — омеги. И не то чтобы кого-то особенно заботил этот дисбаланс. Ничего неожиданного: чинопочитание альф, а тем более альф-спортсменов, — классика для их страны.       Протерев лезвия досуха, Чимин расшнуровывает коньки, снимает их и аккуратно убирает в чехол. Несколько минут разминает затёкшие ступни, уткнувшись подбородком в колени. Только теперь, после изнурительной тренировки в зале и двух выходов на лёд, до него по-настоящему доходит, насколько он выжат. Выходка альфы словно добила его окончательно — и физически, и эмоционально. Ноет не только каждая мышца — будто вместе с ними ломит кости. Голова раскалывается от нескончаемого шума мыслей, эпицентром хаоса в котором уже несколько месяцев подряд остаётся чёртов Чон Чонгук.       Сейчас Чимин хочет только одного: встать под горячий душ, поесть чего-нибудь острого, согревающего изнутри, а потом забраться в свою мягкую, уютную постель.       Переобувшись в тапочки, блондин открывает шкафчик и достаёт спортивную сумку. Вынимает из её недр полотенце и косметичку со всем необходимым, после чего направляется к душевым кабинкам.       Раздевалка для омег-фигуристов — просто находка: новая, чистая, аккуратная. Чимин каждый раз после тренировок застревает здесь минимум на полчаса, смывая с себя слои пота и усталости. Вдвойне приятно стоять под горячей водой, когда раздевалка пустует: не нужно занимать очередь и спешно намыливать тело, опасаясь чьего-то недовольного взгляда.       Остановившись у своей привычной кабинки, омега вешает полотенце на крючок и аккуратно расставляет баночки из косметички. Закончив с подготовкой, он начинает раздеваться.       Подхватывая подол спортивного лонгслива, Чимин почти сдёргивает с себя вещь, но застревает где-то на уровне горловины. Застыв, словно изваяние, он растерянно моргает, не сразу улавливая, что происходит.       Что-то не так. Определённо не так.       Феромоны. Чужие феромоны. Феромоны альфы.       Феромоны грёбаного Чон Чонгука мягко впиваются в его рассеянное сознание, окутывая словно тонкая шёлковая вуаль. Аромат, осевший на одежде, не резкий: от него не кружится голова, он не жжёт слизистую носоглотки, как большинство феромонов альф, и не вызывает привычного отторжения.       У Пака чуткое обоняние, поэтому большинство резких запахов он попросту не переносит: голова сразу начинает раскалываться, дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Какое-то время омеге казалось, что у него самая настоящая аллергия на альф. Он даже обрадовался, заметив закономерность, потому что альфы в принципе раздражают его как вид: грубые, нахальные, самодовольные. Зачем они вообще нужны? Чимин превосходно обходится без них.       Ни одна течка не проходит без его любимой коробки с игрушками для самоудовлетворения и пары-тройки банок мороженого, которое он обожает. Ну и, конечно, без уютного гнёздышка, которое он вьёт с особым трепетом и нежностью, проводя в нём лихорадочные, полубессонные ночи.       Но врач, выслушав предположение Чимина, только по-доброму рассмеялся и объяснил, что это всего лишь генетическая предрасположенность к истинной паре: феромоны его альфы не должны быть слишком резкими и насыщенными. Именно поэтому омега уже который год подряд никого не признаёт. Все альфы, с которыми он пытался встречаться, обладали неподходящим для него типом феромонов.       Вскоре фигурист и вовсе прекратил вступать в какие-либо отношения и половые связи, а заодно — и целенаправленно искать «своё» совпадение. Во-первых, у него просто нет на это времени. Во-вторых, все эти невежественные бугаи окончательно ему осточертели. Гораздо спокойнее быть одному.       Он недоверчиво втягивает запах, въевшийся в ткань, ещё раз. Что-то до боли знакомое, но Чимину не сразу удаётся разложить аромат на отдельные ноты: чистота, свежесть и сырая земля. Слишком уж близко к его собственному запаху — луговых цветов, колокольчиков.       Прикрывая отяжелевшие от усталости веки, фигурист зарывается носом в напитавшуюся чужими феромонами одежду, ведомый одной лишь звериной сущностью. В трезвом уме Чимин никогда бы не повёл себя подобным образом. Чонгук отвратителен ему, тут даже думать нечего. Хоккеист не может подходить омеге: диаметрально противоположные вселенные и всё в таком духе.       Хотя, возможно, Пак всё же слегка лукавит, сваливая всё на инстинкты и животное начало. Элементарное любопытство тоже сбрасывать со счетов нельзя.       Правда, есть одна проблема. Недостаточно. Сколько ни вдыхай — всё равно недостаточно.       Чимин никак не может собрать воедино все ноты, чтобы дать цельное определение восхитительным феромонам ненавистного альфы. До тех пор, пока не вспоминает, что тело хоккеиста тёрлось о него не только сверху, но и снизу.       Поспешно стягивая с бёдер легинсы, блондин настороженно смотрит на две вещи перед собой. В глубине грудной клетки с опаской клокочет что‑то тревожное, будто намекая: не делай этого. Но омега внутри него капризничает и скулит, подталкивая вдохнуть аромат ещё раз — чтобы либо окончательно убедиться, либо разувериться.       И он поддаётся. Перешагивает через собственную гордость и неуверенность. Вдыхает. Снова и снова, до болезненного спазма в лёгких — до скрипучего, надломленного смешка, который отскакивает гулким эхом от полупустых стен.       Поразительно.       Чонгук пахнет, как петрикор — влажный асфальт после ливня.       С этого момента Чимин безнадёжно влюблён в этот запах.       Лёгкое головокружение и сладкое, стягивающее низ живота чувство вынуждают фигуриста рывком вернуться в реальность. Он в испуге швыряет вещи на пол и отскакивает от них, словно от обжигающего пламени.       Этого не может быть. Нет-нет-нет. Глупости. У него просто слишком давно не было близости. Шалящие гормоны и физическая усталость выдают дурацкий сбой. Иначе не скажешь. Да и само появление Чонгука в его жизни — фатальная ошибка.       Даже его идеальное тело, точёные черты лица и бездонные чёрные глаза, в которых, стоит заглянуть однажды, легко затеряться навсегда и числиться пропавшим без вести, не способны сгладить ситуацию и изменить негативное впечатление. И тот факт, что Чонгук вдвое крупнее Чимина — даже без своей проклятой хоккейной формы, в которой альфа выглядит до неприличия сексуально и горячо, так, что этот образ порой всплывает во влажных снах омеги, — тоже ни о чём не говорит. Очередная ошибка глупого мозга. Равно как и кудри альфы с выкрашенной в бирюзово-голубой цвет чёлкой и покрытая потом бронзовая кожа, на которую Пак невольно косится каждый раз, стоит нахальному хоккеисту сократить дистанцию до опасно малого расстояния.       Ошибка, ошибка, ошибка.       О чём он вообще сейчас думает? Почему в голове так навязчиво всплывает образ человека, к которому Чимин чувствует лишь ненависть и отвращение? Нечего этому демону копошиться в его черепной коробке.       Он резко встряхивает головой, будто пытаясь вытряхнуть даже намёк на зарождающуюся мысль, и поспешно стягивает с себя нижнее бельё и носки, швыряя их туда же, куда и остальную одежду. По возвращении домой Чимин обязательно запихнёт всё это в стиральную машинку — чтобы даже флёра феромонов ненавистного альфы на ткани не осталось.       Блондин забирается в душевую кабинку, настраивает воду погорячее и, упершись лбом в ещё не успевший нагреться кафель, на несколько секунд закрывает глаза, наслаждаясь тем, как горячие струи размеренно стекают по измождённым, забитым мышцам.       Он глубоко вдыхает и выдыхает, отчаянно пытаясь вычеркнуть из памяти всё, что произошло за сегодняшний день: самодовольное лицо альфы и его язвительные словечки, тяжесть крепкого тела, навалившегося сверху, и прожигающий душу взгляд бездонных чёрных глаз. Затягивающая темнота космоса и то не кажется такой глубокой, как глаза этого хоккеиста.       Стягивающее низ живота чувство становится всё отчётливее, расползаясь волнующим жаром по венам. Гулко сглотнув, омега приоткрывает налитые свинцом веки и косится на водонепроницаемые наручные часы. Сверяет дату — и тем самым подтверждает свои догадки и опасения: чёртова предтечка.       Как он вообще мог об этом забыть? Теперь столь бурная реакция на феромоны альфы обретает пугающе логичное объяснение. Уже легче. Потому что любой иной подтекст Чимина категорически не устраивает. С другой стороны, теперь у него есть возможность не зацикливаться на том, кто именно стал триггером этой реакции. Всего лишь физиология, инстинкты. Какой смысл злиться? Ничего не поделаешь.       Именно так утешает себя Чимин, из любопытства ради заводя подрагивающую ладонь за поясницу. Удерживая и оттягивая ягодицу чуть в сторону, он настороженно проходится одними кончиками пальцев по расселине. Удручённо выдыхает, стукаясь лбом о кафель перед собой.       Он, чёрт возьми, мокрый. Мокрый прямо там. Из-за феромонов грёбаного Чон Чонгука.       Пак зло фыркает, в который уже раз осознавая до смеха абсурдный факт: это мог быть кто угодно. Вселенная, похоже, всерьёз издевается над ним. Иначе как объяснить, что из всех возможных вариантов его «истинным» оказывается именно Чон, чтоб его, Чонгук?       Предтечка — всего лишь предтечка. Чимин не обязан плясать под дудку своего внутреннего зверя. Он вовсе не собирается доводить себя до разрядки, думая о ненавистном альфе, который совсем недавно едва не раздавил его своей огромной тушей. Поэтому, не испытывая никакого разочарования, блондин отдёргивает ладонь от увлажнившегося входа, принимаясь намыливать тело до спелого румянца и звонкого скрипа.       Хочется как можно скорее добраться домой: наконец-то, после целого дня на воде и кофе, закинуть в себя хоть что-то съедобное — только не жареное и не жирное, потому что треклятая диета, — а потом забраться в постель, включить сериал и отключиться.       Остаётся лишь надеяться, что еда и сон помогут справиться с наваждением. До течки ещё целых две недели, и за это время нужно свести взаимодействие с раздражителем к минимуму, чтобы, не дай Бог, его феромоны не сбили цикл. У фигуриста — строгий график, и выделенные выходные под столь «грандиозное» мероприятие, как чёртова физиология, он не намерен переносить на более ранний срок.       Благо Чимин — парень сообразительный, и в его арсенале всегда найдётся план «Б». Именно к его реализации он и собирается приступить в ближайшие дни.       А Чон Чонгук может катиться к чёрту. Чимин не намерен впускать ненавистного альфу в свою жизнь. Ни под каким предлогом.       Правда же?

❦

      Не проходит и трёх дней, как Чиминов запасной план терпит полнейший крах.       Перенеся дополнительные занятия на время после окончания тренировок хоккейной команды и тем самым устранив раздражитель, омега только усугубил ситуацию. Внутреннего зверя не обманешь — в этом и кроется проблема по-настоящему глобального масштаба. Не проблема — катастрофа.       Внутренний волк мечется и скулит, отчаянно пытаясь воссоздать в памяти недавно учуянные феромоны альфы.       Уже на следующий день после произошедшего Чимин пожалел, что поспешил постирать вещи, пропитанные восхитительным ароматом ненавистного хоккеиста. Пусть ненадолго, но они бы помогли продлить относительно спокойное и удовлетворённое состояние.       Теперь, когда в его распоряжении нет ничего, что могло бы удерживать внутреннюю сущность на поверхности, с каждым днём становится всё сложнее сдерживать агрессию и раздражение. Пак и без того славится стервозным характером, а в периоды предтечки и вовсе превращается в невыносимого и неуправляемого.       И это не остаётся незамеченным для его любимого хёна, с которым они уже больше часа сидят в кафетерии, неторопливо попивая кофе после основной тренировки.       — Не совсем понимаю, в чём проблема, Чимин-а, — будничным тоном говорит Хосок, делая глоток из стаканчика. — Просто предложи ему вместе провести твою грядущую течку, вот и…       Договорить старший не успевает: он весь съёживается под свирепым взглядом потемневших карамельных глаз, впившихся в него.       — Хосоки-хён, ты, видимо, ослышался, — Чимин, растягивая губы в нарочито любезной улыбке, решает уточнить ещё раз, чтобы окончательно прояснить весь масштаб той задницы, в которую он угодил: — Причина этой катастрофы — грёбаный Чон Чонгук, — на несколько секунд теряя самообладание, он произносит ненавистное имя слишком громко и тут же ловит на себе странные взгляды других фигуристов.       Сморгнув наваждение, Чимин поспешно уткнулся носом в бумажный стаканчик, пряча своё покрасневшее лицо. Не хватало ещё, чтобы кто-то, кроме хёна, узнал об этой компрометирующей информации.       — Я, конечно, безгранично рад и отчасти даже завидую тому, что в твоей Вселенной всё работает так просто и легко, но неужели мне действительно стоит напоминать тебе, какие у нас с ним отношения? Если коротко: они абсолютно противоположны определениям «просто» и «легко», — гораздо тише произносит фигурист, наконец выравнивая дыхание.       Повисает молчание. Пак, по правде говоря, уже пожалел, что вообще поделился этим с другом, которому обычно рассказывает всё. Хоби — один из тех немногих близких людей в его жизни, кому он может доверить самые сокровенные тайны, не опасаясь, что они станут поводом для осуждения и упрёков.       Однако это ничуть не отменяет прямолинейности хёна, в чём Чимин убеждается уже в следующую секунду:       — Знаешь, физиологии как-то плевать на ваши, — он театрально открывает воображаемые кавычки, — «отношения», — и так же демонстративно их закрывает.       Отодвигая стаканчик в сторону, Хосок накрывает ладонь Чимина своей, мягко сжимая её в поддерживающем жесте, и продолжает:       — Не хочу тебя расстраивать, Чимин-и, но если Чонгук действительно тот, к кому тянет твоего внутреннего волка, вряд ли ты сможешь это изменить. Хоть на край света переберись — твою сущность всё равно будет притягивать к нему, как магнитом.       Омега куксится, внимая словам старшего, которые, по сути, не стали для него каким-то невероятным откровением. Но что, если Чимин не хочет мириться с выбором, который за него сделала физиология? Разве это честно и справедливо? Он и в эту чушь про истинность толком не верил, пока не столкнулся с ней лицом к лицу, пока не ощутил её влияние на собственной шкуре и не прочувствовал во всей полноте.       С того злополучного дня всё будто разом съехало с привычных рельсов. Чимин стал рассеянным и неуклюжим: концентрация внимания безбожно распылена. Мысли — беспорядочные, хаотичные, крутятся исключительно вокруг одного-единственного человека. Образ и запах альфы прочно обосновались внутри черепной коробки, став её постоянными жильцами. Омегу накрывает настоящий диссонанс. Внутренние шестерёнки скрипят и стопорятся, не понимая, в какую сторону крутиться дальше: к здравому смыслу и логике или к глупым эмоциям и чувствам, которые так некстати обострились на фоне надвигающейся течки.       — Я не могу, понимаешь? — голос предательски срывается, в уголках глаз собирается жгучая влага. — Он самовлюблённый, напыщенный придурок… — озлобленно причитает Чимин. Достаточно лишь вспомнить о хоккеисте, как внутри него начинает бурлить злость и отторжение. — А ещё он садист. Ему нравится издеваться надо мной, выводить меня из себя, подкалывать и называть всякими словечками вроде «принцесса», «крошка» или «злючка». Держу пари, он получает от этого сказочное удовольствие, — пыхтит омега, нервно ковыряя пальцем пластиковую крышку стаканчика.       Не успевает он даже перевести дух, как с губ срывается новое ругательство:       — Я уже молчу о том, что он упорно игнорирует тот факт, что я его хён. Ни разу не слышал от него хоть капли уважения в свой адрес!       Хоби, выслушав эту претензию, лишь мягко посмеивается и спешит умерить пыл друга, пока тот окончательно не разошёлся:       — Чимин-а, — он с любовью протягивает имя младшего на языке и на всякий случай напоминает: — ты всего-то на полгода старше. С чего бы ему называть тебя хёном? — искренне недоумевает Хосок и в ответ получает лишь ошарашенное выражение на лице собеседника. — И вообще, ты не думал о том, что таким образом Чонгук просто пытается привлечь твоё внимание? Потому что, если честно, со стороны это выглядит именно так, — поджимая губы и покачивая головой, как болванчик, рассуждает он. — Готов поставить всё, что у меня есть: ты ему нравишься. И нравишься не в смысле «Хочу трахнуть и забыть», а в самом что ни на есть глобальном значении этого слова.       Чимин замирает, словно его внезапно выключили. С приоткрытых губ срывается какой-то невнятный звук — лучший из возможных комментариев к услышанному. Слова драгоценного хёна кажутся настолько возмутительными, что впору засмеяться.       Гулко сглотнув, он уже готов возразить, но его опережает мягкий бархатный голос откуда-то из-за спины:       — Чимини-хён…       Вот уж кто, к счастью, не забывает об уважительной форме обращения.       Чимин без труда узнаёт и голос, и привычную интонацию, поэтому сразу оборачивается и сталкивается взглядом с высокой фигурой одного из немногих альф, к которому не испытывает отвращения. Более того, к Ыну он чувствует редкое для него тёплое и по-настоящему дружеское расположение.       — Привет, — откликается омега и тут же вскакивает на ноги, чтобы крепко обнять фигуриста-парника.       Альфа мягко улыбается и обнимает его в ответ, не забывая вежливо поздороваться и со вторым хёном.       — Как дела? Что-то случилось? — осторожно отстраняясь, спрашивает Чимин. Они уже виделись и болтали сегодня, но это было ещё утром.       Рассматривая гармоничные черты донсена, омега чуть склоняет голову набок.       Шестерёнки в голове внезапно снова приходят в движение — и, как обычно, вовсе не в сторону сердца, эмоций и прочих чувств. Логика и самоконтроль для него всегда в приоритете, так что очередной запасной план созревает почти со скоростью света.       — У меня всё отлично, хён, — отвечает альфа, сохраняя на губах милую улыбку. — На самом деле, у меня есть одна просьба. Мой напарник с завтрашнего дня уходит на больничный на несколько дней. Сам понимаешь, — он чуть смущённо подтягивает на плече лямку спортивной сумки. — Не хочешь составить мне компанию на тренировках, Чимини-хён? Если у тебя есть время и желание, конечно.       Пак тает самым естественным образом. Ну как ему можно отказать? Одних щенячьих глаз и мягкого тона уже достаточно. Чимин всегда питал слабость к такому типу альф. Тем более Ыну обращается к нему с этой просьбой не в первый раз и даже не первый год. Они давно знакомы, и всякий раз, когда его омега‑напарник уходит на больничный из‑за течки, Чимин с готовностью соглашается подменить его — не только выручая альфу, но и прокачивая собственные навыки.       — Да-да, конечно, — без промедления отвечает фигурист. — После вечерней тренировки хоккеистов тебя устроит? — спрашивает Чимин, заранее зная, что услышит согласие.       Они болтают ещё минуты три–пять о всяком, после чего альфа прощается с обоими хёнами, оставляя их наедине.       Чимин с воодушевлением плюхается на стул и тут же ловит на себе озадаченный взгляд друга.       — Чимин-а… — Хосок укоризненно вскидывает бровь и заглядывает в карамельные глаза, до краёв наполненные азартом и озорством. — Ты не станешь этого делать.       Младший лишь фыркает в ответ. Зачёсывая выбившуюся белокурую чёлку назад, он поспешно отзывается:       — Понятия не имею, о чём ты говоришь, хён-и, — Чимин строит невинные глазки и легкомысленно пожимает плечами.       — Не придуривайся, — Хосок тянется к его руке и шлёпает по пальцам. — Я знаю, что ты задумал, маленькая заносчивая задница! — он не успевает закончить, как его бесцеремонно перебивают:       — Моя задница не маленькая! — Пак давит нарочито милую улыбку, совершенно не желая слушать поучения. Ему выпал такой шанс — и он сделает всё возможное, чтобы его не упустить.       — Воспользуешься этим милашкой? Как ему потом в глаза смотреть будешь?       Чимин шлёпает хёна по руке в ответ, возмущённо вздёргивая подбородок.       — Ты за кого меня принимаешь? Я не собираюсь им пользоваться. Мы хорошие друзья, если ты забыл. Просто его феромоны не такие яркие и терпкие, как у остальных альф. Поэтому, думаю, это поможет мне скрасить оставшееся время до самой течки. Как только она начнётся, я благополучно слягу дома со своей коробкой игрушек и морозилкой, до отказа забитой мороженым. Классика жанра и всё такое, — он, как на духу, выкладывает свой «гениальный» план, косым взглядом посматривая на наручные часы. У него остался ещё один заход на лёд после окончания тренировки хоккеистов.       Хосок только и делает, что удручённо утыкается лицом в раскрытые ладони. По правде говоря, у него уже не осталось сил бороться с упрямством Чимина. Который год подряд — и каждый раз одно и то же.       — Да-да-да, — не дожидаясь ответа, Пак поспешно подводит черту под разговором: — Я просто попробую, ладно? Если мне не станет лучше, обещаю, возьму дополнительные больничные, чтобы не мучить ни себя, ни тебя, ни остальных своим присутствием на тренировках, — щебечет фигурист, попутно поднимаясь с насиженного места. — Мне пора, ладно? Спасибо, что выслушал, мой любимый и драгоценный хён, — Чимин подходит к всё ещё сидящему старшему, чтобы обнять его на прощание.       Чон устало улыбается, одной рукой обнимая блондина за талию. Какой бы заносчивой задницей ни был Чимин, он по-прежнему остаётся его близким другом. Хоби давно привык к его причудам и потому уже не особенно удивляется очередному решению, принятому им на эмоциях. О его отношениях с Чонгуком он, разумеется, в курсе: стоило только хоккеистам перебраться на их арену, как блондин не переставая возмущался и бросал колкости в их сторону. А уж когда дело дошло до личного знакомства с командой, Чимину окончательно сорвало крышу с петель.       По большей части перепалки младших его забавляли. Но сколько Хосок ни наблюдал за их общением со стороны, факт оставался фактом: альфа к фигуристу явно неравнодушен. Это лежало на поверхности. И Хоби отчётливо чувствовал, что замечает это не один он. Воздух между Чимином и Чонгуком буквально искрил — так не бывает между людьми, которые испытывают друг к другу лишь ненависть. У настоящей ненависти другая тяжесть, другая аура. А вот как вбить эту простую мысль в светлую голову своего друга, Хосок откровенно не понимал.       — Заедешь завтра за мной? — спрашивает Чимин, чуть отстраняясь.       — Как всегда, — лаконично отвечает второй фигурист, поднимая на него взгляд.       Он усмехается, разглядывая милое выражение, которое блондин специально для него состроил. Пока в поле зрения не начинают мелькать посторонние лица.       — Давай, ступай, а то потные щенки уже полезли из раздевалки, — Хосок дёргает подбородком в сторону хоккеистов, постепенно заполняющих кафетерий. — Смотри, не напорись на одного из них, а то не приведи Господь, завалишь прямо здесь, — подмигивает он и звонко смеётся.       — Ты такой дурачок, хён, — фыркает Чимин и шлёпает старшего по плечу. Всё же прислушивается к совету и поспешно исчезает, бросая на ходу короткое: — До завтра, Хоб-а.       Покидая кафетерий, он недолго петляет по лестницам и почти опустевшему коридору, направляясь в раздевалку фигуристов. В голове, как заевшая пластинка, крутится: «Лишь бы не пересечься, лишь бы не пересечься, лишь бы не пересечься». Чимин не имеет ни малейшего понятия, как отреагирует его внутренняя сущность, уловив жгучие феромоны ненавистного альфы.              Фигурист не станет лукавить: ему по-настоящему страшно. Страшно, что он не справится с собой, потеряет управление над сердцем, которое так отчаянно тянется к человеку, с которым ему, похоже, не суждено быть. Кажется, вселенная допустила ошибку. Они не могут подходить друг другу — список причин слишком велик, чтобы его даже пытаться перечислить.       Высказанное хёном предположение тоже не помогает прояснить ситуацию. Как он вообще может нравиться Чонгуку? У того наверняка во вкусе милые, покладистые и послушные — такие, что готовы раздвинуть перед ним ноги только потому, что он перспективная спортивная звезда. А Чимин что? Чимин — склочная сука. Вот хоккеист и донимает его, используя как удобную мишень.       Погружённый в мысли, блондин на автомате прикладывает к электронному замку ключ‑карту на бейдже, болтающемся на шее, и не сразу осознаёт, что дверь в раздевалку и так не заперта. Кого уже сюда занесло? Время всех плановых тренировок для фигуристов давно закончилось.       Проскальзывая внутрь, Чимин бегло оглядывается по сторонам и не находит ни единой живой души. Неужели кто-то попросту забыл закрыть дверь? Он успевает решить, что так и есть, ровно до того момента, пока не раздаётся шлёпающий звук тапочек о кафельный пол.       Проходя мимо своего шкафчика, Пак, скорее из любопытства, чем по настоящему делу, сворачивает в сторону душевых — туда, откуда доносится звук. Он даже за угол толком не успевает заглянуть, как врезается в чьё-то тело: влажное, тяжёлое, сплошь состоящее из напряжённых мышц.       Тело, от которого ощутимо несёт альфой.       Тело, принадлежащее Чон Чонгуку.       — Какого чёрта?.. — срывается с губ омеги прежде, чем он успевает прикусить язык.       — Чимин-щи? — хрипло выдыхает хоккеист, и в голосе у него слышится несомненный испуг.       «Чимин-щи»? С каких это пор? А где его обычное «принцесса», «крошка» или хотя бы язвительное «злючка»? С чего вдруг Чонгук разговаривает с ним так официально?       Похоже, столкновение стало неожиданностью не только для омеги. Судя по всему, когда альфа заходил, в раздевалке и правда было пусто — а пришёл он сюда всего-то минуты четыре-пять назад. Глупо моргая, как оленёнок, ослеплённый светом фар, Чонгук рефлекторно перехватывает полотенце, предательски сползающее с бёдер.       Ах да. Чимин забыл кое-что упомянуть. Помимо того, что тело, в которое он впечатался, было влажным, тяжёлым и состояло сплошь из мышц, оно ещё и практически обнажено. Что ж… умопомрачительно.       Поспешно отпрыгнув от возвышающегося над ним, словно скала, альфы, Пак буквально выстукивает по слогам:       — Что. Ты. Здесь. Делаешь?       Дыхание внезапно срывается, становится частым и неровным, в груди поднимается знакомая, жгучая волна. Сделав короткий, судорожный вдох, Чимин застывает на месте, словно мраморная статуя.       Этот запах. Этот восхитительный запах — он повсюду. Он обволакивает, стягивает кольцами, оплетает омегу, заставляя его внутреннего зверя жалобно скулить от нетерпения, требуя ещё. Ещё феромонов альфы, ещё обнажённой кожи альфы…       Вот же чёрт.       — Прикройся! — не дождавшись ответа на свой вопрос, злобно фыркает фигурист.       Он только успевает мазнуть по телу голодным взглядом — и следит, как альфа скрещивает руки на груди, не закрывая и трети всего этого спортивного великолепия.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Внутри Чимин воет от восхищения и восторга. Какой же он огромный, Господи… повсюду. Сплошные мышцы — рельефные, красиво перекатывающиеся под бронзовой кожей. Выпуклые кубики пресса и ярко очерченный пояс Адониса вытряхивают из головы последние крупицы здравого смысла.       Это безумие. Чистое безумие.       Жадно пожирая взглядом стоящего перед ним хоккеиста, омега так сильно закусывает нижнюю губу, что во рту тут же проступает неприятный металлический привкус. Стоит лишь заставить себя оторвать замыленный взгляд от тела и поднять его к наглому лицу — как блондин в ту же секунду жалеет об этом решении.       Во-первых, с лица альфы напрочь исчезло привычное самодовольство. Его нет. Совсем.       Во-вторых, Чимин вляпался. И вляпался по-крупному. Осознание этой, казалось бы, простой истины обрушивается на него с такой силой, что перед глазами начинает зловеще темнеть.       Влажные смоляные кудри, с которых по разгорячённой коже стекают тонкие мокрые дорожки, липнут к вискам, ушам и к мощной шее. Несколько прядей чёлки, выкрашенных в голубовато-бирюзовый оттенок, липнут ко лбу, придавая хоккеисту почти нереальный, сказочный вид: Чонгук похож на русала. Тёмные, манящие, бездонные глаза впиваются во взгляд блондина. Скуластое лицо предельно расслаблено и безмятежно, отчего альфа кажется до неприличия горячим.              За какие грехи Чимину досталось такое «наказание»? Уму непостижимо.       — Ты в порядке? — в голосе Чонгука отчётливо слышатся нотки беспокойства. Он уже делает шаг вперёд, намереваясь подхватить чуть покачнувшегося фигуриста, но тот вовремя выставляет руки, ясно давая понять: не подходи.       — Чонгук, что ты здесь делаешь? — повторяет Чимин, устало прислоняясь виском к ледяному металлу шкафчика.       Он замирает, не позволяя себе вдохнуть — ещё одну порцию божественных феромонов его лёгкие явно не выдержат. Или от Чонгука действительно так безбожно разит, или обоняние омеги в предтечном состоянии обострилось до предела — уже чёрт разберёшь.       — Я… — альфа бросает взгляд на фен в своей руке и поспешно подбирает слова: — Фен в нашей раздевалке сгорел пару дней назад, — тихо, почти вкрадчиво объясняет хоккеист. — Тренер обещал в ближайшее время привезти новый. Так что пока пользуемся вашим. Если что, ваш тренер в курсе, — уточняет он, на случай если омеге вдруг вздумается устроить скандал.       Чимину и вздумалось бы учинить скандал — повод более чем подходящий. Но мелкий засранец его опередил, вовремя поспешив с уточнением. К тому же омега вспоминает: у всех парней из команды, которых он встретил по пути в раздевалку, волосы были мокрыми. Видимо, никто не стал заморачиваться сушкой. Никто, кроме Чон Чонгука, разумеется. Что ж, неудивительно.       — Ладно, — безразлично отзывается фигурист, пожимая плечами, — просто верни, когда закончишь.       Отпрянув от чужого шкафчика, омега направляется к своему — как ни в чём не бывало. Будто за его спиной не стоит практически обнажённый альфа с умопомрачительным телом и запахом, которым он втайне мечтает задохнуться.       Открывая свой шкафчик, Пак достаёт чехол с коньками и принимается переобуваться. Это занимает у него добрые пять минут — вполне достаточно, чтобы увериться: хоккеист наверняка уже покинул раздевалку. Но не тут‑то было.       — Так ты теперь занимаешься после нас? Несколько дней не видел тебя, Чимин-щи, — раздаётся приглушённый голос у него за спиной.       На задворках сознания мелькает раздражающая мысль: в устах Чонгука это нарочито вежливое «Чимин-щи» звучит до смешного нелепо. Лучше бы уж продолжал обращаться к нему всеми теми ласковыми прозвищами, которыми раньше так беззаботно разбрасывался.       — Твои дедуктивные способности на высоте, Шерлок, — огрызается Чимин.       Это вырывается само собой, на чистых рефлексах. Омега настолько привык к подобному стилю общения между ними, что даже не задумывается о своих реакциях. Чонгук его не поддразнивал, спросил вполне корректно, но блондин по инерции дерзит и сбивается на привычную фамильярность.       Странная неловкость тонкой иглой просачивается под кожу, вынуждая его до боли прикусить слизистую на внутренней стороне щеки. Впрочем, по‑настоящему не по себе Чимину становится лишь после вопроса, который срывается с губ альфы совершенно неожиданно и вводит фигуриста в ступор:       — Это из‑за того раза? Из‑за меня?       Едва улёгшаяся злость в тот же миг взмывает вверх, будто с удвоенной силой, разжигая прожорливое пламя внутри до необъятных масштабов. Чимин, кажется, ещё немного — и начнёт швыряться огнём по несчастной раздевалке.       Кем Чонгук себя возомнил? Грёбаным богом?       — Много на себя берёшь, милый, — сквозь зубы цедит омега, оборачиваясь через плечо. — Мне до тебя и твоих сумасбродных выходок нет ни малейшего дела, — он затягивает последнюю шнуровку на коньках и поднимается на ноги.       Чехол отправляется обратно в шкафчик, дверца с сухим щелчком захлопывается. Захватив телефон, пустую бутылку и перчатки, омега направляется к кулеру, почти полностью заслонённому массивной фигурой хоккеиста. Чимину хватает одного недовольного изгиба брови, чтобы альфа нехотя сдвинулся в сторону.       В этот раз Чонгук молчит. По идее, это должно радовать, да? Но блондин только сильнее злится, сам не понимая почему. Он всей душой презирает неуважительный тон хоккеиста, его развязные манеры. Однако именно сейчас, когда альфа по какой-то причине молча скользит по нему лишённым привычного превосходства взглядом, Чимин чувствует себя куда более уязвлённым, чем в те моменты, когда спортсмен нагло пренебрегает нормальным, адекватным общением.       — Заруби себе на носу, Чонгук-и, — заканчивая набирать воду, омега разворачивается к полуобнажённому парню, прижимая горлышко полной бутылки к его крепкой груди. — Для меня ты — пустое место, — к его собственному удивлению, голос не дрогнул, хотя в голове по-прежнему бушует хаотичный шквал мыслей. — Считаю дни до того момента, когда ты со своей сворой щенков уберёшься с нашей арены, — Чимин чеканит каждое слово, не отводя взгляда от бездонных тёмных глаз.       Вглядываясь в бесстрастное, на удивление серьёзное лицо хоккеиста, Пак всего на секунду задумывается: не перегнул ли он палку?       Но наваждение рассеивается так же стремительно, как и накатывает. И всё из-за неё — этой чёртовой усмешки, тронувшей до безобразия красивые губы альфы.       Что ж, всё вернулось на круги своя. Как будто Чимин вообще хоть на миг поверил, что у Чонгука внезапно появилось то, чем можно думать.       — Не забудь вернуть фен, сладкий, — нарочито-слащаво протягивает блондин, одаривая ненавистного альфу показательно любезной улыбкой. Чистая отместка. Отныне Чимин намерен играть по его же правилам. Нечего строить из себя всемогущего Бога.       Покидая раздевалку, он чувствует, как внутри всё болезненно сжимается и саднит. В уголках глаз предательски жжётся. Почему Чимин вообще это чувствует? Почему ему больно?       Эта боль жалит прямо в сердце, загоняя внутреннего зверя в клетку. Его волк надсадно скулит — беспощадно раненный, окончательно потерявший надежду найти свою обитель, своё пристанище в другом человеке. В неправильном человеке.       Возвышая взгляд к потолку, лишь бы жгучие слёзы не исчертили пунцовые щёки, фигурист потряхивает ладонями и, цепляясь за дыхательную практику, отчаянно пытается взять себя в руки.       Это всё гормоны. Не более того. Гормоны и банальное физическое истощение. Чимину всего лишь нужно дотянуть до больничного. Тогда всё наладится, верно? Он окажется дома, в своём уютном гнёздышке — с коробкой игрушек и морозилкой, забитой мороженым — и, наконец, приведёт себя в чувство.       Сегодня Чимин в очередной раз получил наглядное доказательство: им с Чонгуком не по пути.       Произошла небольшая ошибка. Маленькая помарка. Непредвиденный сбой системы. Называть можно как угодно, но факт остаётся фактом: они не предназначены друг для друга — ни в этой жизни, ни в следующей, ни в одной из параллельных вселенных. Никогда и нигде.       Правда ведь?

❦

      Не правда.       Чёрт бы побрал эту истинность. Все установки в голове Чимина, касающиеся ненавистного хоккеиста, оказываются жалкой, никчёмной ложью.       В этом омега убеждается всего через несколько дней — на очередной тренировке с другим альфой.       Ыну предельно мягок, деликатен, осторожен в каждом движении. Но даже его самые нежные касания оседают на коже колкими разрядами тока. Прежде казавшиеся приятными и ненавязчивыми феромоны теперь воспринимаются таким ярким, терпким шлейфом, что у Чимина всякий раз идёт кругом голова, стоит им до ничтожно малого сократить расстояние.       Зачем он вообще на это подписался? Почему в очередной раз не послушал друга, который прямо говорил: исход может быть плачевным? И как теперь Пак откажет этому милашке-альфе, если уже дал согласие на совместные тренировки?       — Чимини-хён… — бархатный, вкрадчивый голос донсена выдёргивает фигуриста из забвения. — У тебя всё хорошо? Ты выглядишь немного… — Ыну с явным беспокойством всматривается в острые черты лица омеги, пока они выполняют короткую разминку. — Болезненно, — всё же подбирает он слово, произнося его максимально осторожно, чтобы ненароком не задеть. Но бледный вид хёна действительно заставляет альфу серьёзно задуматься о его состоянии.       — Я в порядке, — профессионально врёт Чимин, продолжая тянуться.       Ни черта он не в порядке. Не был — и, кажется, уже не будет. Никогда.       Омеге паршиво во всех возможных значениях этого слова. Тело не слушается, голова отказывается работать, мысли рассыпаются. Чимин будто застрял в каком-то затянувшемся анабиозе — такое с ним впервые.       Единственное жгучее желание, выжигающее воспалённый мозг, зациклившийся на одном-единственном человеке, — запереться в комнате, в постели с этим самым человеком, которого, по всем канонам, он обязан ненавидеть. Но ненависть испаряется, стоит лишь чёртовой физиологии включиться.       Феромоны альфы преследуют его по пятам, мерещатся на пустом месте, приходят в ночных видениях. Пак уже начал поддаваться горячечному наваждению и разворошил коробку с игрушками гораздо раньше положенного срока. После целого дня на ногах это кажется почти благословением: наспех переодеться в домашнее, забраться под одеяло и на пару часов провалиться в сладкое забытьё, ублажая себя всеми доступными способами.       Если бы это хоть на крупицу приглушало то всепожирающее пламя, пульсирующее где-то в глубине. Увы. Волчью сущность не обманешь и не переиграешь. Она по-прежнему надсадно скулит, бьётся о стенки клетки, в которую Чимин сам её загнал, и только яростнее рвётся наружу.       Всё естество тянется к нему — к его восхитительному телу, к дурманящему, сводящему с ума запаху.       Фигуристу кажется, ещё немного — и он окончательно потеряет рассудок. Вероятно, именно так ощущается ломка у зависимых. Никогда прежде Чимин не мог представить, что окажется способным подсесть на другого человека в подобном унизительном ключе. Отвратительное чувство беспомощности и безнадёжности день за днём кромсает его изнутри на мелкие куски. И всему виной — чёртов Чон Чонгук, свалившийся на голову как снег посреди летнего зноя.       С трудом сглатывая подступающий к горлу ком и борясь с накатывающим головокружением, Чимин упрямо прёт напролом. Часами занимается в зале и на льду, выжимая из себя все соки и насилуя и без того шаткое, истощённое тело до полного изнеможения.       — Чимини-хён, ты точно не хочешь закончить сегодня пораньше? — допытывается альфа, когда спустя полчаса тренировки замечает, как на старшего накатывает уж совсем тоскливое настроение.       Поддержки, которые они отрабатывают сегодня, требуют почти неприлично близкого контакта. Тела соприкасаются слишком плотно: крепкий, мощный корпус альфы нависает над более хрупкой фигурой омеги, разница в росте и силе ощущается до дрожи в коленях. И сколько бы Чимин ни уговаривал свою внутреннюю сущность расслабиться в этих руках, позволить себе получить хотя бы крохи удовольствия от тактильного контакта, привередливый волк упирается. Отфыркивается от чужих феромонов, морщится от мягких касаний, бесится от тесной близости с сильным, уверенным телом альфы.       Не то. Совсем не то. Не тот запах, не тот взгляд, не та аура, не та энергия. Ыну — милый, бережный, даже слишком вежливый, как для альфы. В любых других обстоятельствах Пак, наверное, только порадовался бы такому совпадению и с удовольствием позволил бы их отношениям выйти за рамки просто крепкой дружбы. Но всё перечёркивает одно «но» — в его жизни уже обосновался ненавистный хоккеист, засевший в глубинах сознания так прочно, что не выкорчевать. Как ядовитый сорняк, неискоренимая дрянь.       — Да, думаю… — начинает Чимин, но не успевает закончить: со стороны выхода на лёд раздаётся оглушительный шум.       Блондину даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто стал его источником. Потому что ну кто ещё будет долбить грёбаной клюшкой по борту, лишь бы привлечь к себе внимание? Ответ и так очевиден.       Ыну настороженно косится на Чимина, будто без слов спрашивает: «Это он по твою душу пришёл или по мою?» Ответ и на этот вопрос очевиден.       Альфа бережно опускает омегу на лёд, но ладони с его талии убирать не торопится. Чем Пак и решает воспользоваться, заодно проверив одну навязчивую догадку, давно зудящую в подсознании.       — Да, давай закончим на этом, — миролюбиво подытоживает блондин, одаривая младшего мягкой улыбкой. Перехватывает его широкую ладонь своей и уверенно тянет парня за собой в сторону выхода.       На Чонгука омега не смотрит. Преднамеренно. Сам побаивается, что догадка Хосоки-хёна может оказаться правдой. Если бы он действительно нравился хоккеисту, разве тот вёл бы себя подобным образом? Разве стал бы говорить и вытворять все те мерзости? Кто вообще так делает? Чушь какая-то. Либо у Чонгука серьёзные проблемы с головой. Кажется, шайбой его приложили не раз и не два — так, что все мозги повыбивало. Что уж тут, травмоопасный вид спорта, не поспоришь.       Останавливаясь аккурат у борта, альфа чуть опережает Чимина и первым обращается к небезызвестному хоккеисту:       — Чонгук, — голос звучит неожиданно твёрдо и строго, чем немало удивляет омегу.       — Ыну, — с тем же нажимом откликается другой альфа.       Он, явно раздражённый, толкает языком щёку, тёмным взглядом сначала скользит по миниатюрному фигуристу, затем по возвышающемуся рядом альфе, упрямо делая вид, что не замечает их по‑прежнему крепко сцепленных пальцев.       Дыхание Чимина участилось, сердцебиение гулким стуком отдаётся в ушах.       Он необдуманно втягивает носом сгустившиеся феромоны обоих альф. Концентрация настолько высока для его чуткого обоняния, что у него сразу начинает кружиться голова. Тошнота подступает к горлу, но Чимин вовремя сглатывает прогорклый ком.       — Какими судьбами? — интересуется Ыну.       Губы Чонгука расползаются в насмешливой ухмылке — в точности как тогда, когда Чимин заявил ему, что альфа для него пустое место. Вот же нахальный ублюдок.       — Чимин-щи, — лаконично откликается хоккеист, переводя потемневший взгляд на омегу. — Хотел поговорить кое о чём, — он чуть приподнимает бровь, разглядывая румяное лицо блондина с неподдельным интересом.       Пак не в силах отвести от него взгляда: от точёных черт лица, от крепкой шеи с пульсирующей жилкой, от этой бронзовой кожи, источающей восхитительный аромат.       Воспоминания того злополучного вечера в раздевалке мгновенно захлёстывают рассеянное сознание. Огромное, почти обнажённое тело альфы вспыхивает перед внутренним взором ослепительными всполохами, посылая волны сладкой истомы в нижнюю часть живота.       — Для тебя — Чимини-хён, — бесстрастно поправляет Ыну.       Чонгук даже не удосуживается поднять взгляд на второго альфу, продолжая испепелять своими бездонными чёрными омутами раскрасневшегося омегу. Воздух вокруг них почти искрит от напряжения.       Чимин, чувствуя, что, если немедленно не развести их по разным сторонам, просто рухнет в обморок от концентрированной смеси густых феромонов, обращается к фигуристу:       — Всё хорошо, — его паточный голос вспарывает наэлектризованный воздух. Омега кладёт ладонь на крепкую грудь альфы, перетягивая на себя всё его внимание. — Прости, что из‑за меня пришлось закончить тренировку раньше, — он заглядывает в тёплые карие глаза донсена и успокаивающе проводит пальцами по чёрной ткани, облегающей его мышцы с хирургической точностью.       Краем глаза Чимин замечает, с каким остервенением ходят желваки на лице хоккеиста. Феромоны Чонгука сгущаются до такой степени, что волк, заточённый внутри омеги, мечется в тесной клетке, надсадно скулит, рвётся наружу — прямиком в объятия заклятого врага.       Так он и послушал свою внутреннюю сущность. Как низко нужно пасть, чтобы позволить себе идти на поводу у глупых инстинктов, вверяя себя в лапы этого бездушного изверга? Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.       — Всё в порядке, Чимини-хён, — в привычно вежливой манере отвечает Ыну. — До встречи в пятницу, — прощается он, коротко обнимая омегу и не переставая настороженно посматривать на Чонгука. — Ты точно уверен, что всё нормально? — на всякий случай уточняет альфа, мягко отстраняясь от хрупкого тела и размыкая замок их переплетённых пальцев.       — Да, — отзывается Чимин, и собственный голос режет слух хрипотцой. Врёт. Себе. Им всем.       — Ладно, — всё же сдаётся Ыну, хотя внутри у него всё равно клокочет вязкое, липкое беспокойство за старшего.       С Чонгуком он не прощается. Лишь одаривает альфу холодным, непроницаемым взглядом, даже не пытаясь скрыть тотальный дефицит доверия.       Хоккеисту, впрочем, нет до этого никакого дела. Проводив фигуриста лениво вскинутой бровью, он тут же возвращает всё внимание к своей строптивой конфетке.       — Чего тебе? — фыркает Чимин, даже не пытаясь скрыть раздражения.       Как же Чонгук успел соскучиться по этим чудесным мелочам. Стоило омеге перенести дополнительные занятия на время после тренировок хоккейной команды, как жизнь альфы моментально поблёкла. Ему отчаянно не хватает их вечных перепалок и глупых ссор.       — Зашёл поздороваться, — невинно пожимает плечами Чонгук. — Когда это ты успел в парники затесаться, принцесса? — интересуется он, растягиваясь в привычной насмешливой ухмылке.       Чимин едва не захлёбывается собственной слюной, разглядывая идеальный ряд белых зубов и крошечную родинку под нижней губой. Громко сглотнув, он спешит увеличить дистанцию, отталкиваясь от бортика и смещаясь ближе к центру.       Медленно, но верно его накрывает. Сжавшийся от голода желудок болезненно сводит, и лицо фигуриста невольно кривится от неприятных ощущений.       Слишком много всего: физическое истощение, бушующие гормоны, обезумевший зверь внутри, рвущийся наружу.       Но главное — феромоны. Феромоны, феромоны, феромоны. Они повсюду: липнут к коже, царапают горло, раздувают лёгкие изнутри. Впрыскиваются в кровь, как долгожданный наркотик, от которого омега слишком долго воздерживался, переживая мучительные ломки.       — Чонгук, если ты не настроен на конструктивный диалог, я, пожалуй, воздержусь от общения, — напевает фигурист, упрямо скользя подальше от альфы.       У Чимина нет не то что желания фамильярничать — у него банально не осталось сил. Единственное, что действительно волнует его сейчас, — как бы не свалиться в обморок. Потому что все предпосылки для этого «увлекательного мероприятия» уже налицо.       Расстояние не помогает, не спасает, как он наивно рассчитывал. Кажется, становится только хуже. Глупо было верить, будто на этот раз всё обойдётся. Но Чимин упрям, как всегда.       Забыв про присутствие альфы, он торопливо перебирается к бортику на противоположной стороне арены. Сейчас уже совсем не до смеха.       Едва он успевает вцепиться в выпуклый край, как перед глазами стремительно темнеет. Лёгкие отказываются перекачивать воздух, а кровь — двигаться по венам.       Чимин клюёт носом прямо в толстый пластик и с грохотом обрушивается на лёд. Зыбучая пустота тянет его хрупкое тело на самое дно.       Всё становится неважным, ненужным, бессмысленным. В этом беспросветном мраке нет места ни глупым волнениям, ни будничным заботам, ни «правильным» и «неправильным» людям, ни любимым и ненавистным.       Остаётся только одно чувство — порабощающий страх.       Страх не вернуться назад.