II.
24 декабря 2024 г., 20:00
«Чимин, Чимин, Чимин…»
Собственное имя звучит чуждо. До боли знакомый голос раздаётся в ушах жутким звоном. Каждое слово — как удар стали о сталь.
«Ты здесь? Со мной?»
Вопросы сыплются на рассеянное сознание и кажутся непостижимо сложными, чтобы подобрать внятный ответ. Хотя бы какой-то ответ.
«Всё хорошо. Обещаю, всё будет хорошо…»
Вкрадчивые слова, с вяжущей хрипотцой на выдохе, льются откуда-то сверху.
«Сейчас-сейчас…»
Причитает без устали один и тот же голос.
Кое-как распахнув налитые свинцом веки, Чимин тут же зажмуривается, отвыкший от ослепительного света прожекторов. Не понимая, почему тело будто парит в невесомости, он пробует снова: осторожно приоткрывает подрагивающие веки, отчаянно пытаясь сфокусироваться на одной точке.
В одном Пак уверен точно: его держат на руках. Он определённо находится на руках у альфы. На руках у Чонгука, который и становится единственной точкой фокуса для рассеянного взгляда омеги.
Распущенные смоляные кудри колышутся от лёгкого бега. Голубовато-бирюзовая чёлка падает на лоб и веки, красиво подсвеченная холодным светом. У Чонгука, оказывается, очень длинные ресницы — Чимин раньше этого не замечал. Как и россыпь родинок под виском, похожих на крошечные звёзды. Мило.
А вот второе, что бросается в глаза, — окровавленный ворот толстовки хоккеиста.
Омега что‑то невнятно мычит, с ужасом разглядывая багряные пятна. Вид крови всегда его пугал и вызывал панику, и этот раз не стал исключением.
В тот самый момент, когда Чимин размыкает пересохшие губы, чтобы спросить о причине столь обильного кровотечения, на языке проступает мерзкий металлический привкус. Стоит ему чуть наклонить голову в сторону, как он ощущает, что из носа начинает вытекать нечто тёплое и густое. Кровь. Она добирается до губ, затем к подбородку и шее, бессовестно пачкая бледную кожу и горловину бадлона.
— Нет-нет, Чимин, не двигайся, — хрипло произносит Чонгук, замечая, что фигурист пришёл в себя.
Осторожно переставляя ноги по скользкому льду, альфа добирается до бортика у выхода. Перешагнув ограничительный выступ, он ускоряет шаг, направляясь к скамье и то и дело сверяясь взглядом с травмированной ношей в своих руках.
— Вот так, — вполголоса бормочет он, аккуратно усаживая омегу на твёрдую, надёжную поверхность. Чонгук самовольно наклоняет белокурую голову чуть вперёд, чтобы кровь не попадала в носоглотку. — Только не запрокидывай назад, — кратко предупреждает он, уже отходя куда-то в сторону.
Пак, едва соображая, что происходит, моргает в знак согласия. Голова раскалывается от боли, перед глазами назойливо мельтешат чёрные мушки. Кровь по‑прежнему струится из носа, но уже не в таком ужасающем объёме. Стойкий металлический запах подступает тошнотворным комом к горлу, и Чимин, пересиливая себя, его проглатывает. Вид крови, как и её запах, вызывает у него устойчивое отвращение.
Судорожно цепляясь пальцами за край скамьи, он пытается дышать плавно и размеренно, включая в работу привычную дыхательную практику — свою личную панацею от всех бед. Сердце в груди колотится так, словно вот‑вот вырвется наружу, и Чимин знает: если он не успокоится в эту же чёртову секунду, его просто накроет.
Помимо этого, он отчаянно пытается воспроизвести в памяти последние секунды перед падением. Организм давно привык к его строжайшим диетам и тренировкам до тотального изнеможения. Но чтобы свалиться в обморок прямо на льду… Такое с ним впервые. Опасное мероприятие — к такому выводу приходит Чимин. Будто ему обязательно нужно было опробовать этот увлекательный аттракцион на собственной шкуре, чтобы убедиться в и без того предельно очевидном факте. Глупый омега.
Чонгук появляется так же быстро, как и исчез. В руках у него маленький чемоданчик и пакет с холодным компрессом. Укладывая всё на скамейку, альфа без промедления роется в аптечке и находит всё необходимое, чтобы оказать пострадавшему первую помощь.
Блондин настороженно следит за каждым его действием из‑под полуопущенных ресниц. Словно после того, как хоккеист, выбежав на лёд в простых кроссовках, поднял его и донёс на руках, сейчас мог вдруг сделать что‑то недопустимое. Действительно, глупый омега.
Вставая между разведённых ног фигуриста и аккуратно придерживая длинными пальцами за подбородок его бледное, исполосованное багровыми разводами лицо, Чонгук осторожно вводит в каждую ноздрю по ватному тампону, чтобы окончательно остановить кровотечение.
«Всё хорошо» или «Вот так» — это то, что говорит альфа после каждого проделанного шага. Чимину трудно признавать, но эти слова, сказанные невероятно мягким тоном, действительно успокаивают его, не позволяя лёгкой тахикардии перерасти в самую что ни на есть паническую атаку.
Чонгук, устранив одну проблему, принимается за другую: влажными салфетками бережно стирает уже успевшую запечься кровь. Осторожно проходит под носом, по перепачканным губам, вдоль подбородка и шеи, раз за разом отбрасывая в сторону испачканные салфетки, пока лицо фигуриста не становится безупречно чистым. Затем, внимательно осматривая омегу на предмет других, возможно скрытых повреждений, он наклоняется ниже, невольно окутывая Чимина своим тёплым, вкусным запахом.
В этот момент блондин с пугающей ясностью ощущает, как начинают подрагивать его собственные ресницы — всему виной ничтожно малое расстояние между их лицами. Ещё немного, всего несколько дюймов, и вполне возможно, что кончики их носов действительно коснутся друг друга.
Чонгук внимательно изучает милый маленький носик омеги с разных ракурсов, прищуривается, будто что-то прикидывает, и наконец нарушает тишину:
— Мне нужно удостовериться, нет ли перелома, — говорит он таким уверенным, деловым тоном, что Чимин даже не задумываясь кивает в ответ. — Прости, может быть немного больно, — альфа сперва предупреждает, и только потом приступает к пальпации.
Пак непроизвольно прикрывает подрагивающие веки, когда длинные, узловатые пальцы едва касаются ушибленного участка. Кожа у Чонгука шершавая, местами грубая от мозолей, и всё же его прикосновения удивительно деликатны, почти нежны.
— Хорошие новости: перелома нет, — довольно скоро умозаключает хоккеист. — Плохие новости: у тебя довольно сильный ушиб, есть отёк, и я не исключаю в скором времени появление гематомы, — обстоятельно поясняет альфа, подхватывая со скамьи холодный компресс и предельно бережно прикладывая его к повреждённому месту.
Пальцы Чимина вцепляются в край скамьи так сильно, что костяшки бледнеют. Чонгук перехватывает маленькую ладонь, осторожно разжимая судорожную хватку, и подносит её к пакетику со льдом, фактически заставляя сменить опору.
— Держи так, — мягко инструктирует он, чуть корректируя положение компресса. — Если станет слишком больно или начнёт сильно неметь — дай мне знать.
Чимин послушно выполняет всё, что альфа ни скажет и ни сделает. Он даже не пытается спорить или возражать — не только потому, что сил сейчас явно не хватает, но и потому, что в быстрых, отточенных движениях Чонгука есть что-то по-настоящему успокаивающее. Его чёткие действия просто не могут не внушать доверия к каждому последующему шагу.
Садясь перед фигуристом на корточки, прямо между его разведёнными бёдрами, Чонгук поднимает руку и складывает пальцы в «V», уточняя:
— Скажи мне, принцесса, сколько пальцев?
Пронзительный взгляд чёрных глаз цепляет куда сильнее, чем сама по себе стандартная проверка на сотрясение и небрежно брошенное «принцесса». Но Пак, заставив себя отбросить мысли в сторону и сосредоточиться, всё-таки отвечает:
— Два.
— Правильно, — одобряет Чонгук, уголки его губ чуть заметно поднимаются.
Чимин готов поклясться, что эта крошечная улыбка — самая тёплая из всех, что альфа когда-либо дарил ему за всё время их знакомства.
— Следи за одной точкой, — хоккеист указывает на подушечку указательного пальца и медленно ведёт им в воздухе вверх-вниз, затем влево-вправо. — Сотрясения нет, — уверенно заключает Чонгук. — Ты ещё легко отделался, честно говоря, — откровенничает он, тщательно протирая ладони салфетками, стирая последние следы крови. — Твоё падение могло закончиться намного серьёзнее и куда более плачевно, — добавляет тем же спокойным, ровным голосом.
Но вместо ожидаемого укора в этом тоне слышится только ясная обеспокоенность.
— На повреждённый участок наносить гель от ушибов и гематом, плюс прикладывать холодные компрессы, пока не сойдёт отёк. Физическую нагрузку сократить минимум на две недели, — продолжает он, аккуратно раскладывая всё по местам и упаковывая аптечку, диктуя метод лечения таким медитативным тоном, будто делает это каждый день. — И самое главное — больше есть. Твоя диета на воде и кофеине ни к чему хорошему не приведёт, принцесса, — мягко подытоживает Чонгук.
Уличительный взгляд тёмных глаз устремлён прямо на застывшего, словно мраморное изваяние, омегу, но сказано это так осторожно и бережно, что у Чимина предательски сжимается что‑то в области сердца. И даже злополучное «принцесса», слетевшее с губ альфы, не вызывает привычной агрессии.
— Ты профи, — бурчит блондин, послушно продолжая прижимать холодный компресс к носу. Пакет со льдом чуть закрывает нижнюю часть век, позволяя беззастенчиво разглядывать красивое лицо хоккеиста.
Его смоляные кудри чуть растрепались, и Чимину до абсурда хочется поправить их, заправив за уши с многочисленными проколами. Но он, разумеется, мастерски удерживает этот внезапный порыв, оставаясь внешне сторонним наблюдателем. Ватные тампоны, так кстати перекрывающие доступ к кислороду, помогают не вдыхать феромоны альфы и держать рассудок в относительно отрешённом состоянии.
Чонгук снова улыбается — той самой крошечной улыбкой, от которой у фигуриста предательски сжимается сердце. Альфа красивый сам по себе, но с этой искренней, добродушной улыбкой — особенно. В такую улыбку совсем несложно влюбиться. Не то чтобы Чимин вообще планировал заниматься подобной ерундой.
— Хоккей довольно травмоопасный вид спорта, знаешь, — замечает Чонгук, осторожно обхватывая его ногу в области щиколотки.
Чимин удивлённо вскидывает брови на это касание.
— Тебе лучше не перетруждаться, — поясняет альфа, уловив его неоднозначную реакцию. — Я сам развяжу и сниму, — не спрашивает, а констатирует хоккеист и принимается за шнуровку, поочерёдно укладывая голени блондина на своё крепкое бедро. — У нас ни одна тренировка не проходит без аптечки. Плюс тренер заставил каждого игрока выучить наизусть правила оказания первой помощи пострадавшему на льду, — негромко рассказывает он, сосредоточившись на шнурках.
— Хороший тренер, — щебечет Чимин, засматриваясь на неглубокую морщинку между чуть нахмуренных бровей. Безумно хочется разгладить её подушечкой пальца.
На слова омеги альфа лишь коротко кивает, соглашаясь и умолкая.
Пак затаивает дыхание, не сводя взгляда с длинных пальцев, проворно расшнуровывающих его коньки. Всё это выглядит до смешного странно. Странно, непривычно и… почему-то правильно.
Почему?
Чимин скользит взглядом по крепким предплечьям альфы, где из‑под подкатанных рукавов толстовки проступают вздувшиеся вены, бегущие тонкими змейками под бронзовой кожей. Переводит взгляд выше — на широкие плечи, на сильную шею с тонкой полоской испарины в изгибе. Жадно цепляется глазами за лакомое местечко у пульсирующей жилки, откуда тянется сводящий с ума аромат. Во рту предательски собирается слюна от одного только представления, как здорово было бы припасть к феромоновой железе и вдохнуть до одури, до головокружения, до полной потери контроля.
Нет. Это не его желание. Это желание волка, которому он тем более не намерен потакать. Тот уже и так натворил слишком много глупостей за сегодняшний день.
— Готово, — с лёгкой улыбкой на губах произносит Чонгук, стягивая коньки с небольших ступней в забавных носках.
Чимин тут же подгибает пальцы ног и скрывает смущённую улыбку за пакетиком с холодным компрессом. Ну да, в двадцать один год он всё ещё носит розовые носки с мордочками кроликов. И что?
— На всякий случай посети врача. Во избежание осложнений, — говорит хоккеист, накидывая на лезвия коньков пластиковые щитки.
— Хорошо, — послушно отзывается блондин.
Здесь он не лукавит: действительно собирается показаться специалисту. Не то чтобы Пак сомневался в знаниях Чонгука — просто лицом он рисковать не готов. Слишком уж высоко его ценит.
— Дашь ключ от шкафчика? Принесу остальные вещи и помогу тебе обуться, — просит Чонгук, не отводя взгляда от карамельных глаз.
Чимину хочется разрыдаться.
Что нашло на альфу? Почему он такой — вежливый, обходительный, тёплый, совсем не отталкивающий? Фигурист никак не может воспринимать его в этом амплуа. Зато внутренний зверь ликует, восторженно отплясывая в клетке и стремясь наружу, жадно тянется к этим чарам и обаянию хоккеиста. Конечно, так Чимин и попался на эту подлую уловку. Один случай ничего не исправит. Правда же?
— Чонгук, ты не обязан мне помогать, — глухо отзывается блондин и отводит взволнованный взгляд в сторону.
Потому что бездонные чёрные омуты затягивают его так же, как живописный космос. Единственный способ не затеряться в них — перестать смотреть.
— Чимин, я бы всё равно это сделал, даже если бы ты сказал «нет». Это не наши детские перебранки, а настоящая жизнь, с которой нужно обходиться осторожно, — парирует Чонгук.
Он произносит это так просто и легко, будто излагает очевидную истину упрямому ребёнку.
— Ключ, пожалуйста, — альфа протягивает ладонь, продолжая смотреть на омегу своими округлыми, блестящими глазами лани.
У Чимина в голове — сплошной диссонанс. Как всё это может уживаться в одном человеке? Детские глаза и огромное накачанное тело. Очередной сбой системы.
Он делает так, как велели — молча, даже не пытаясь возразить.
Конечно, Чонгук прав. Нет никакого смысла отстаивать свою точку зрения, зиждущуюся на таком пресловутом аргументе, как: «У меня к тебе ненависть, поэтому я, в свою очередь, не стану тебе помогать. Прости».
Абсурдная ложь. Чимин не настолько прогнил изнутри. Да и от прежней ненависти, кажется, остались лишь крохи.
— Я быстро, — коротко бросает Чонгук и поспешно ускользает в раздевалку.
Оставшись наедине со шквалом собственных мыслей, блондин судорожно выдыхает, снова и снова прокручивая в голове разговор. Сказать, что он удивлён, — ничего не сказать. Может, Чимин и правда слишком предвзят? По сути, они чужие люди. Их «отношения», выстроенные на ненависти и взаимной неприязни, теперь кажутся постановкой, театральным спектаклем. Только сейчас омега приходит к этому выводу, вспоминая все перепалки и ссоры — по большей части глупые и безосновательные.
Чимин и сам не подарок — он прекрасно это понимает. Как понимает и то, какие слухи и сплетни ходят о его склочном, стервозном характере. Но это всего лишь защитный механизм. Ему куда проще играть роль холодной суки, чем позволять людям врываться в его жизнь и ворошить чувства. В спорте сложно завести друзей: конкуренция и соперничество — благоприятная почва для токсичности. В своё время, нахлебавшись этого дерьма сполна, Пак и пришёл к тому себе, которым является сейчас. Потому что так проще. Так безопаснее.
— Я здесь, — возвращается Чонгук спустя минуту. — Ты как? Голова не кружится? — в его голосе звучит искреннее беспокойство.
Вопрос заставляет блондина торопливо сморгнуть жгучую влагу, предательски собравшуюся в уголках глаз.
— Нет. Всё нормально, — бурчит он, пряча раскрасневшееся лицо за холодным компрессом.
— Ладно, — коротко откликается альфа.
Он протягивает омеге бутылку с водой и, ничуть не смущаясь, вновь опускается перед ним на пол, аккуратно обувая ему кроссовки.
Внутренности стягивает в тугой, болезненный узел. Чимин не может перестать прокручивать в голове каждое слово, каждое движение Чонгука. Тот заполняет собой всё: каждый нерв, каждую клетку, каждую чёртову мысль. Это ужасно. Ужасно хорошо. Ужасно правильно.
— О чём ты хотел поговорить? — тихо спрашивает блондин.
Крайне необдуманный шаг. Логика и здравый смысл надрываются, требуя остановиться — перестать идти альфе на уступки. Но тело, как будто имея собственную волю, тянется дальше, отчаянно стремясь быть порабощённым ненавистным хоккеистом.
Чонгук замирает, полностью прекращая движения, и поднимает на фигуриста свои большие, блестящие глаза. Впервые за долгое время Чимин не может прочитать его взгляд: в нём мерцает смятение и неловкая неуверенность. Огромный, грозный альфа, сидящий прямо перед ним, сейчас больше похож на ослеплённого фарами оленёнка. Пак никогда не видел его таким. И это по‑настоящему пугает.
Губы хоккеиста растягиваются в кривой, горькой улыбке. Он опускает взгляд, сосредотачиваясь на шнурках кроссовок блондина, и негромко произносит:
— О нас.
Чимин недоуменно вскидывает брови. О каких ещё «нас» идёт речь? Нет-нет. В их отношениях не существует такого понятия.
Поспешно моргнув, сбрасывая с себя наваждение, он уже открывает рот, чтобы переспросить, но Чонгук его опережает:
— В тот раз, когда мы были на льду… — он откашливается, словно пытаясь протолкнуть ком в горле. Ему, очевидно, даётся этот разговор с трудом. — Точнее, после…
Уже на этих словах сердце омеги болезненно замирает. Дышать становится труднее. Горячие слёзы предательски жгут уголки глаз. Он абсолютно не был готов к этому разговору. Как не был готов к тому, что Чонгук вообще осмелится заговорить о подобном. Внутренний волк скулит и воет, рвётся на свободу, готовый в любую секунду отобрать власть и контроль. Чимин слишком долго был жесток к своей звериной сущности. И, кажется, час расплаты неумолимо надвигается.
— Я кое-что почувствовал, — негромко признаётся альфа.
Фигурист с трудом удерживает раздирающие нутро эмоции. Хочется зажать уши ладонями, лишь бы не слышать того, что говорит Чонгук. Манера, с которой он произносит каждое слово, не оставляет сомнений в его искренности. Голос альфы серьёзен, глух и непривычно мягок. А бездонные чёрные глаза полны… печали и тихой, выматывающей тоски.
Чимин отводит отрешённый взгляд в сторону. Не в силах вынести ни собственной боли, ни чужой.
Этого просто не может быть. Они не созданы друг для друга. Вселенная ошиблась, когда свела их пути. Так почему же она упрямо отказывается признать свою вину?
— Что ты почувствовал? — наперекор последним крупицам здравого смысла, дрожащим на периферии сознания, спрашивает Чимин.
Он до ужаса боится услышать ответ — тот самый, который слишком точно совпадает с тем, что он сам чувствует с того злополучного дня, когда впервые осознал, насколько отчаянно нуждается в этом альфе: физически, эмоционально, целиком и без остатка.
Сердце колотится, словно обезумевшее. Хочется разрыдаться — по‑детски, по‑капризному. Внутри разворачивается изнуряющая борьба: человеческая часть, которая к альфе испытывает лишь ненависть и отвращение, лоб в лоб сталкивается с тёмной, звериной, полностью подчинённой инстинктам. И эта схватка не оставляет Чимину ни шанса, ни выбора.
Одно омега знает твёрдо: он не позволит глупому зверю взять верх. Какой бы ни прозвучал ответ от того, кто стал причиной его персонального коллапса.
— Много всего, — уклончиво бросает Чонгук.
Закончив возиться со шнурками на кроссовках, он бережно складывает коньки в чехол.
— Притяжение. Желание. Влечение, — неожиданно откровенен хоккеист. — Теперь я думаю только об этом, — почти неслышно добавляет он. — О тебе, Чимин.
Всё, что до этого туго сжималось внутри, с глухим, тяжёлым стуком обрывается и падает куда-то вниз. Самые страшные опасения подтверждаются: Чонгук чувствует то же самое, что и Чимин.
Губы омеги предательски подрагивают от захлестнувших эмоций — в основном неприятных. В первую очередь от страха. И это при том, что, казалось бы, проблема решена. Альфа, к которому его безжалостно тянет, сидит прямо перед ним, буквально на коленях, и признаётся в тех же чувствах.
Что может быть проще, чем ответить взаимностью?
Люди находят друг друга. Люди теряют друг друга. Встречаются и расходятся. Одним ниспосылают «предназначенных», другим — с самого начала не оставляют шансов. Таковы правила игры. И игроки либо смиряются и живут по ним, либо катятся к чёрту, оставаясь у разбитого корыта.
Глупый омега. Упёртый, упрямый, он стабильно выбирает второй вариант, когда дело касается сердца. Самодостаточный и свободолюбивый, Чимин раз за разом отказывается признавать давно обесцененные правила и каждый раз снова пеняет на несправедливую Вселенную. Во имя чего? Ради собственного несчастья, которому он упорно следует, как каким‑то выдуманным догмам в собственной голове?
— Ничего такого, Чонгук, — голос едва не дрожит от откровенной лжи. — Ничего такого я к тебе не почувствовал, — прогорклый ком застревает в горле, заставляя слова прозвучать хрипло, надсадно и… фальшиво. — Извини, — выдавливает Чимин, уже в десятый раз жалея, что сам завёл этот разговор. Разговор, после которого внутри не остаётся ничего, кроме опустошения и жгучей боли.
Чонгук лишь рассеянно кивает. И почему-то это бесит ещё сильнее. Всегда самоуверенный, бесцеремонный до хамства, сейчас альфа вдруг становится тихим и примерным, будто кто-то дёрнул за невидимую нить и одним щелчком отключил его обычную наглость. Совершенно не вовремя.
Может быть, если бы он продолжал действовать по своей привычной траектории — нахрапом, с дерзкой ухмылкой и чужой болью в качестве побочного эффекта, — Чимин бы уже сдался. Он отрёкся бы от всех своих принципов, позволил бы альфе всё, что тому только вздумается. Но сейчас Чонгук — чёртов джентльмен, блюдущий правила приличия так усердно, будто перед ним не омега, а священное писание, и он — богобоязненный священник.
— Твои феромоны, — наконец произносит хоккеист, поднимая взгляд на побледневшее лицо напротив, словно только сейчас вспомнив, ради чего вообще всё это началось, — я не могу их почувствовать.
Воздух в лёгких обрывается. Чимин замирает, затаив дыхание от внезапного животного испуга.
С того злополучного дня он стал глушить инстинкты таблетками в удвоенной дозе — только бы не случилось непоправимое. Стоит лишь позволить альфе почувствовать его феромоны — и всё рухнет, как хрупкий карточный домик. Сразу станет ясно: Вселенная, по сути, ни в чём не ошиблась. Ошибался он сам — упрямый, заносчивый омега, который до последнего отталкивает реальность, слишком увлёкшись собственными грёзами и притворной ненавистью к человеку, которого на самом деле вовсе не ненавидит.
— Я на таблетках, — поспешно выпаливает Чимин.
Чонгук смотрит на него… выжидающе? Ох.
— И не собираюсь их бросать, если ты об этом, — бормочет блондин, сглатывая тошнотворный ком, который в который раз подступает к горлу.
Альфа лишь пожимает плечами и отводит взгляд. В который раз он отступает от своей напористой сущности? Почему именно сейчас? Неужели потому, что ему действительно важно, что чувствует Чимин? Мысль, внезапно вспыхнувшая на задворках сознания, обрушивается с такой силой, что под полуприкрытыми веками начинает искрить.
Для Чонгука важны чувства Чимина. Сам факт этого осознания становится откровением.
— Да, я понимаю, — тихо произносит альфа. — Глупо было спрашивать.
Он торопливо поднимается на ноги, словно спохватываясь, и продолжает уже более деловым тоном:
— Ты как домой? Тебя подвезти? Могу сразу завезти в травмпункт, чтобы тебя обследовали, — не умолкая бормочет Чонгук и возвращает аптечку на место.
В голове у Чимина: «Проваливай. Просто проваливай из моей жизни».
В сердце у Чимина: «Поцелуй меня. Присвой меня. Забери себе».
«Сделай со мной что угодно, только не оставляй меня одного. Не бросай меня один на один с самим собой».
— За мной должен заехать Хосоки-хён, — говорит он так легко, будто война внутри уже завершилась триумфальной победой.
Чёрта с два.
— Чонгук, — блондин неожиданно для самого себя мягко окликает мечущегося между трибунами хоккеиста.
— А? — альфа сразу оборачивается на тихий зов.
— Что бы было, если бы я… всё-таки почувствовал? — слова сами срываются с губ. Чимин хотел спросить совсем о другом, но сердце снова опережает разум.
— Пока в тебе ко мне только ненависть, во всём этом нет никакого смысла, принцесса, — без тени колебаний произносит Чонгук.
И это становится финальным аккордом. Слова альфы рвут его на части, заставляя внутреннего волка жалобно скулить и бессильно жаться в угол клетки.
Чонгук готов перечеркнуть собственные чувства, если они идут вразрез с переживаниями Чимина. Для него важнее то, что чувствует омега. Поразительно. И больно — до самой глубины души.
С каждым его ответом Чимину всё сложнее держать себя в руках — сдерживать слёзы и глухие мольбы, рвущиеся из глубины груди, откуда израненный волк внутри отчаянно взывает о помощи.
— Твоя толстовка, — он поспешно сбивается на другую тему, цепляясь взглядом за кровавые пятна у ворота брендовой вещи. — Позволь мне заплатить за химчистку, — выдыхает фигурист, осторожно поднимаясь со скамьи.
Чонгук мгновенно оказывается рядом, перехватывая его за руку. Прикосновение обдаёт колким электрическим разрядом, но Пак стоически делает вид, что не замечает этого.
— Не заморачивайся, — коротко обрывает хоккеист благородный порыв. — Я просто куплю себе новую, — он уже тянется к спортивной сумке омеги, но его движение останавливает маленькая ладонь, вцепившаяся в подкатанную манжету.
Альфа поднимает на собеседника недоверчивый взгляд. Чимин всегда прикасается к нему так, словно делает одолжение, — легко, мимолётно, с оттенком пренебрежения. Но сейчас всё иначе.
Чонгук медленно разглядывает стоящего перед ним омегу — от белокурой макушки до карамельных глаз, упрямо отведённых в сторону. Пак едва достаёт ему до плеча: такой миниатюрный, компактный, кукольный. Хоть табличку на шею вешай: «Осторожно, хрупкое».
Резкая разница в росте и комплекции заставляет Чимина болезненно прикусить нижнюю губу. Он сам не понимает, что творит. Мысли будто отключились, сознание вязнет, как в тумане. Может, у него и правда лёгкое сотрясение — иначе с чего бы ему стоять перед альфой, как вкопанный, и упрямо не делать ни шага назад.
Чонгук не облегчает задачу. Стоит перед ним — слишком высокий, до смешного красивый и пахнущий так, что никакие ватные тампоны в носу уже не спасают: их эффект закончился минут десять назад. Феромоны альфы будто просачиваются прямо в кровь, заставляя кожу полыхать огнём. Сейчас ему хочется только одного — уткнуться лицом в шею хоккеиста. Травма не помеха. Чимину бы на миг вдохнуть поглубже, чтобы хоть немного утихомирить взбесившегося зверя внутри.
— Ты в порядке? — тихо спрашивает Чонгук.
Длинные пальцы осторожно подхватывают острую линию подбородка, вынуждая блондина поднять взгляд. Его глаза поблёскивают, как кубики льда в бокале с виски. Виски альфа любил всегда.
Чимин прячет вспыхнувшее лицо за пакетом с компрессом и невнятно бурчит:
— Да, просто… — он мягко выскальзывает из-под неожиданно бережного прикосновения. — Я настаиваю насчёт толстовки, — вторит фигурист, снова утыкаясь взглядом в кровавые пятна на вороте. — В моём жилом комплексе есть химчистка. Я занесу и оплачу. По готовности верну, — выкладывает, как на духу, свой «гениальный» план по приватизации вещи, насквозь пропитанной желанными феромонами.
В химчистку Чимин её, конечно, сдаст, но только тогда, когда на ткани не останется ни намёка даже на лёгкий флёр феромонов альфы. Как раз к концу грядущей течки. Как всегда, думает исключительно о собственной выгоде. Похвально, ничего не скажешь.
Чонгук смотрит на омегу так, будто знал об этом плане ещё до того, как он вообще успел сформироваться в остроумной белокурой голове. Чимина не отпускает навязчивое ощущение, будто альфа уже давно прочитал его вдоль и поперёк, до самой подноготной. От этого невольно хочется сжаться, стать меньше, исчезнуть.
Через несколько мучительно долгих секунд звенящей тишины младший всё же сдаётся:
— Если это то, что тебя успокоит, то никаких проблем, — спокойно бросает он и, подхватив подол перепачканной толстовки, без тени смущения стягивает её через голову.
Хвала Всевышнему, под ней оказывается майка, иначе Чимин гарантированно рухнул бы в обморок во второй раз. Но и она не спасает: смотреть по-прежнему более чем есть на что. Омега внутренне надсадно скулит, алчно скользя взглядом по рельефу литых мышц, красиво перекатывающихся под бронзовой кожей. В них хочется вцепиться зубами, провести по ним кончиками пальцев, уткнуться носом и судорожно втянуть естественный запах кожи — как самый законченный токсикоман.
Чонгук либо мастерски делает вид, что не замечает жадный, почти обгладывающий его взгляд, либо и правда не усматривает в нём ничего того, что Чимин вкладывает в этот взгляд.
Аккуратно сворачивая толстовку, альфа кладёт её в спортивную сумку фигуриста. Из своей достаёт лёгкий бомбер с эмблемой хоккейной команды и поспешно натягивает его на всё ещё разгорячённое после тренировки тело.
Обвешиваясь всеми возможными сумками со спортивным инвентарём, он невозмутимо уточняет:
— Можем идти?
Чимин торопливо кивает в ответ. Чонгук остаётся настороже, словно намеренно не позволяя себе отойти от омеги слишком далеко.
Они недолго петляют по давно опустевшим коридорам: уже около десяти вечера и на ледовой арене, кроме охраны, ни души. Чонгук галантно придерживает для фигуриста каждую дверь, неизменно пропуская его вперёд.
Чимин не может быть уверен, но почти физически чувствует на себе его взгляд — вязкий, цепкий, обжигающий. И от этого странного предчувствия внутри делается удивительно тепло и спокойно.
Когда они выходят на улицу, он судорожно пытается втянуть прохладный осенний воздух, но ушибленный нос не позволяет сделать это в полной мере. Тогда Чимин просто прикрывает потяжелевшие веки и замирает, наслаждаясь вечерним сумраком и тишиной.
— Хён будет через пять минут, — сообщает он, бегло просматривая входящее сообщение от Хосока.
— Хорошо. Я подожду, если ты не против, — отзывается альфа, вытаскивая что-то из заднего кармана джинсов. — Могу покурить? — спрашивает он, не спеша вскрывать пачку.
Чимин коротко кивает. Ни для кого не секрет, что добрая половина хоккейной команды грешит этой вредной привычкой. Казалось бы, профессиональный спорт и курение — вещи несовместимые, но восходящим звёздам, похоже, всё равно.
Из-под полуопущенных ресниц Пак наблюдает, как огонёк зажигалки на один короткий миг выхватывает из темноты до нелепого красивое лицо напротив — и не сразу замечает, что задержал дыхание, будто сигарета зажата сейчас между его губами, а не губами хоккеиста.
Чонгук жадно затягивается и чуть откидывает голову назад, блаженно прикрывая веки.
— Ну и денёк, — хрипит он.
Вся сцена выглядит настолько кинематографично и до тошноты эстетично, что у Чимина будто испаряются из головы все мысли. Он уже знает: этот образ Чонгука надолго застрянет в закромах подсознания, будет приходить в липких, влажных снах, терзать его душу, больно падкую на красивую картинку.
Выдувая сизый дым в сторону, альфа внезапно открывает глаза и натыкается взглядом на фигуриста. На его губах тут же мелькает крошечная улыбка — и от одного её появления Чимин смущается так явно, что вынужден поспешно отвести взгляд. Он однозначно выдаст себя, если продолжит так откровенно пялиться. К счастью, Чонгук никак не комментирует неловкость момента, хотя мог бы. Блондин искренне благодарен за это молчание.
Несмотря на лёгкую атмосферу таинственности и недосказанности, Пак неожиданно ощущает себя в безопасности. И это странно, потому что раньше, находясь рядом с Чонгуком, он испытывал полную противоположность: огромное, сильное тело, самодовольное лицо и задиристый характер вовсе не располагали к доверию. Возможно, дело в том, что фигурист привык видеть его только в этом амплуа, напрочь забывая о том, что у каждого человека есть несколько сторон и масок.
Украдкой посматривая на курящего хоккеиста, Чимин переминается с ноги на ногу, не зная, как подступиться к разговору. С момента происшествия прошло уже столько времени, а с его губ так и не сорвалось даже банальное «спасибо».
Страшно даже представить, что было бы, не окажись Чонгук рядом или просто проигнорируй он его падение. С омегой и раньше случались обмороки, но этот вышел самым опасным. Альфа же среагировал мгновенно: уверенно взял всё под контроль и оказал первую помощь. По сути, он вытащил Чимина с того света. А что получил взамен? Лишь мерзкую ложь. Как благородно с его стороны.
— Ты сказал ему? — хрипло спрашивает Чонгук, когда замечает паркующийся автомобиль Хосока.
Он бросает на блондина многозначительный взгляд, и по лицу того отчётливо читается: «Не сказал». Сделав последнюю затяжку, альфа коротко кивает и отходит к урне, избавляясь от окурка.
Чимин так и не уточнил, что именно произошло. Поэтому теперь он уже внутренне готовится к воспитательной нотации от старшего.
Припарковавшись, Хосок почти бегом направляется к парням, ещё издалека замечая, что с лицом друга что-то неладно.
— Чимин-а, что случилось? — выдыхает Хоби, едва подлетая ближе. В его голосе звенит паника. Фигурист лихорадочным взглядом осматривает лицо блондина, к ушибленному месту на котором тот всё так же прижимает холодный компресс.
— Хён, только не переживай так сильно, — бормочет Пак, мягко перехватывая его руку, тянущуюся подцепить подбородок и внимательнее рассмотреть травму.
— Чимин неудачно упал на лёд, — вмешивается Чонгук, озвучивая старшему «официальную версию» произошедшего. Он намеренно умалчивает, что настоящей причиной падения стал голодный обморок.
Омега смотрит на него с безграничной благодарностью.
— Перелома нет, только сильный ушиб, — произносит альфа, обращаясь больше к блондину, чем к Хосоку. — Я оказал первую помощь, но всё равно нужно обследование. Хён, пожалуйста, проследи за этим, — уже переводя взгляд на старшего, просит Чонгук.
Саднящий ком вновь застревает в горле, только теперь его уже не получается проглотить. В уголках глаз снова скапливается жгучая влага, и на этот раз её не удаётся сморгнуть. Чимину приходится отвернуться, выкраивая несколько секунд, чтобы прийти в себя. Или хотя бы создать видимость того, что ему это удалось.
— Обязательно, — тут же откликается Хосок, кладя ладонь на плечо друга и несколько раз успокаивающе проводя по нему сверху вниз. — Спасибо тебе, Чонгук-и, — благодарит старший с тёплой улыбкой. — Я сейчас же отвезу его в больницу, — добавляет фигурист и тянется перехватить у альфы спортивную сумку Чимина, но младший опережает его:
— Я донесу до твоей машины, хён.
Старший согласно кивает и мягко утягивает Чимина за собой. По пути Хоби беззаботно болтает с Чонгуком обо всём подряд, словно они давние друзья. И в какой-то момент Чимину начинает казаться, что единственный, кто не может найти с Чонгуком общий язык, — это он сам. Будто вся его ненависть с самого начала была деструктивной, выросшей из преувеличений и выдумок воспалённого мозга.
Чонгук никогда не был плохим. Никогда не ненавидел Чимина. Осознание этого бьёт по восприятию с такой силой, что под веками начинают плясать чёртовы звёзды.
Альфа укладывает спортивную сумку фигуриста на заднее сиденье автомобиля. Даже когда они прощаются, Чимин всё равно не может пересилить себя. Не из‑за гордости или предвзятости — нет. Из‑за страха. Страха впустить Чонгука в свою жизнь. Привязаться. Влюбиться.
Но, чёрт возьми, разве он не уже?
— Гук, постой, — тихо окликает Чимин.
Он отрывает ладонь от ручки двери, уже собираясь сесть в машину и забыть всё произошедшее, как страшный сон.
Альфа, не успев отойти, оборачивается. Конечно, оборачивается. Чонгук будто только этого и ждал — ждал, пока Чимин осмелится.
Блондин бросает короткий взгляд в сторону хёна — этого хватает, чтобы тот всё понял. Не говоря ни слова, он обходит машину, усаживается за руль и, деликатно приоткрыв окно, оставляет их наедине.
Чимин торопливо перебирает ногами к альфе, останавливаясь всего в нескольких дюймах от высокой фигуры. Младший перехватывает лямку своей огромной спортивной сумки, привычно дёргая её выше на плечо, и смотрит на стоящего перед ним омегу так мягко, что у того сводит дыхание.
Блондину хочется провалиться сквозь землю от этого взгляда. Или, наоборот, затеряться в глубине его беспросветно-чёрных глаз, где одновременно угадывается и успокоение, и погибель.
Чонгук чуть склоняет голову набок и негромко произносит:
— Это совсем необязательно, Чимин.
В его голосе нет ни насмешки, ни укора — только осторожность.
Однако это не отменяет навязчивого ощущения, будто альфа бесцеремонно пробрался ему в голову. Словно он читает Чимина, как открытую книгу.
— Обязательно, — канючит омега, поспешно смаргивая жгучую влагу. — Спасибо тебе, — губы предательски подрагивают от наконец‑то произнесённых слов благодарности своему спасителю. — Спасибо, что помог мне, не оставил меня… — тараторит он, окончательно теряя ориентиры.
Внутренний зверь остервенело мечется по клетке, норовя вырваться наружу. Подавляя в себе мучительное желание прижаться к крепкой груди альфы, Чимин опускает глаза, не находя в себе ни физических, ни эмоциональных сил, чтобы сопротивляться натиску обезумевшего волка внутри.
— Всегда к твоим услугам, — без тени умысла отвечает хоккеист.
Для Чонгука, разумеется, не ускользает, как тяжело даются омеге слова благодарности, но это его нисколько не удручает. Они знакомы с Чимином не первый день, чтобы воспринимать его колючий характер как нечто из ряда вон или относиться к нему предвзято.
— Поправляйся скорее, принцесса, — негромко говорит альфа, растягивая губы в мягкой, заботливой улыбке.
У Чимина к щекам приливает жгучий жар от этого нежного обращения. Лживая и ледяная. Разве только такой принцессой ему и быть. Почему Чонгук не видит этого? Разве кому‑то вообще могут нравиться такие принцессы?
Протягивая ладонь к точёному лицу, хоккеист осторожно подцепляет острый подбородок блондина, вынуждая его поднять взгляд. Альфа уже второй раз за несчастный час позволяет себе этот интимный жест. И не то чтобы Чимин не даёт ему этого сделать. Мало того — где-то глубоко внутри он жадно хочет большего. Больше прикосновений, меньше воздуха между их телами, между их лицами.
Промашка. Всего этого жаждет внутренний зверь, ведомый одними лишь низменными инстинктами. Забавно, как омега упрямо продолжает сваливать всю ответственность на эту звериную часть себя. И ведь до сих пор не надоело.
— Побольше ешь, ладно? Твоему телу нужны силы на восстановление, — мягко произносит Чонгук, скользя тёмным взглядом от красиво поблёскивающих в полумраке карамельных глаз к пухлым губам, которые Чимин нервно прикусывает.
Маленький, милый омега. И склочный до невозможного. Его ангельская внешность и скверный характер вызывают у альфы внутренний диссонанс.
Пак качает головой, как глупый болванчик. Что он вообще может сказать в своё оправдание? Чонгук в который раз оказывается прав. Если бы Чимин сбалансированно питался и не пренебрегал своим здоровьем, ничего этого бы не случилось. Не было бы обморока, падения, разбитого носа и… альфы рядом.
— Тогда до встречи, да? — уточняет Чонгук, прожигая омегу своими тёмными, до невозможности глубокими глазами.
Сейчас, в полумраке подступающей ночи, под мягко рассеянным светом фонарей и вывесок, взгляд младшего совсем не кажется детским. Наоборот — пронзительный, непреклонный, и в то же время удивительно мягкий, почти нежный. Чимин готов слететь с катушек в эту же секунду: раствориться в этом взгляде, рассыпаться в мелкодисперсную пыль. Это его единственное по-настоящему искреннее желание, медленно, но верно порабощающее разум. Хотя, конечно, нельзя исключать и возможное сотрясение — потому что на него это совсем не похоже.
— Хорошо, — всё же соглашается он.
Хотя на самом деле Чимин не уверен, что это и правда здравая идея — видеться в дальнейшем. Вероятность справиться с собственными эмоциями и чувствами, обрушивающимися на него неподъёмной снежной лавиной, невелика.
— Хорошо, — отзеркаливает Чонгук, медленно убирая пальцы от подбородка омеги.
Прощается, но почему-то не уходит. Почему?
— Иди, принцесса. Твой хён уже заждался, — мягко посмеиваясь, почти шёпотом выдаёт альфа, сразу замечая, что Хосок следит за ними в зеркало заднего вида.
Чимин мгновенно оборачивается, нисколько не удивляясь любопытству друга.
— Иду, — бурчит он, снова возвращая взгляд к собеседнику.
Выкрадывая у себя ещё один-единственный миг, омега в последний раз скользит взглядом по спортсмену, после чего разворачивается к автомобилю, силой удерживая внутри взбесившегося зверя, упрямо рвущегося обратно.
К Чонгуку. К своему альфе.
И даже когда садится в машину, Чимин никак не может прийти в себя. Он вцепляется в несчастную ручку двери так, словно в любую секунду готов распахнуть её, поддаться животному инстинкту и вернуться к тому, кто тянет его к себе, как магнит.
До скрежета сжимая челюсти, блондин изо всех сил старается не разрыдаться. Бережно оттягивает ладонь хёна, ложащуюся на руль. Уловив на себе недоумённый взгляд Хосока, Чимин чуть дёргает подбородком в сторону машины Чонгука, немым жестом спрашивая: «Давай подождём, пока он уедет, ладно?»
Хоби понимающе кивает. Не задаёт лишних вопросов. Потому что знает, как тяжело сейчас другу. Потому что заранее предупреждал: не выйдет. Не выйдет вот так запросто предать своё сердце, которое Чимин отчаянно пытается спрятать за семью замками.
Чонгук не задерживается. Быстро закидывает сумку с экипировкой в багажник, садится за руль. Проезжая мимо машины Хосока, дважды мигает ближним светом, выезжает с парковки и вскоре исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь призрачный след.
Тишина не рушится даже тогда, когда они остаются вдвоём.
Блондин устало откидывается затылком на подголовник, судорожно сглатывая слёзы, так и рвущиеся наружу. В голове шумит, а вихрь мыслей, налетевший шквалом, тут же сдаёт позиции — и власть над Чимином перехватывают чувства.
— Чимин-и… — почти неслышно срывается с губ Хоби, когда он замечает, как покатые плечи друга начинают мелко подрагивать от сдерживаемых рыданий.
Чимин не слышит. Не хочет слышать. Не сейчас.
Игнорируя всё и вся, он резко оборачивается к заднему сидению и хватает спортивную сумку. Дрожащими руками фигурист с трудом справляется с упрямой молнией. К счастью, нужная вещь оказывается прямо сверху.
Вытащив толстовку альфы, он снова принимает первоначальное положение. Отбрасывает в сторону остывший компресс, выдёргивает из ноздрей ватные тампоны. Будто в затмении, утыкается лицом в расправленную вещь — измазанную собственной кровью и пропитанную восхитительными феромонами.
Чимин жадно вдыхает, хватая воздух ртом. Нос нещадно ноет от каждого касания мягкой ткани, но ему уже всё равно.
Он искренне верил, что станет легче. Что зверь, наконец получив своё, успокоится и отступит. Но с каждым новым вдохом рыдания лишь становятся громче, отчаяннее. Чимина накрывает самая настоящая истерика: долго сдерживаемые чувства и эмоции прорываются словно обветшалая плотина.
В груди так больно, что кажется — больше нечем дышать. И как же хорошо, что именно в этот момент он оказывается не один.
Хоби приоткрывает окна, впуская в салон свежий воздух. Кладёт ладонь на спину омеги и в успокаивающем жесте проводит по ней вверх-вниз, осторожно разминая плечи и шею.
— Всё будет хорошо, — тихо твердит он, снова и снова, просто давая другу возможность выплакаться.
Хоби, как никто другой, знает, как сильно Чимину это сейчас нужно.
Невозможно вечно держать разум в ледяном порядке, а эмоции — в осаде. Но именно этого упрямо добивается омега, убеждённый, будто он какая-то безотказная машина. Только это ложь. Чимин — живой человек, с чувствами, страхами, болью и радостью. И сколько бы он ни старался держать всё под жёстким контролем, управлять собственной внутренней сущностью получается не всегда.
В этом нет ничего плохого — но для Пака, зацикленного на совершенстве, чувства и эмоции равноценны слабости, недопустимой роскоши, мешающей приблизиться к этому чёртовому идеалу, которого в реальности вообще не существует. Все эти установки — лишь в его голове, не больше.
Сорвать бы их к чёртовой матери, вырвать с корнем, только вот, похоже, кишка пока тонка на такой бунт.
Проходит ли пять минут, десять или целый час — Чимин не имеет ни малейшего понятия. Он вымотан настолько, что плакать уже просто нечем. И именно это внезапно становится единственным, что возвращает его в реальность. Ну и ещё — безбожная головная боль, отдающая в ушибленный нос. Ощущение такое, будто его переехали катком. Тело наливается свинцом, тяжёлое, выжатое досуха — и физически, и эмоционально.
— Отвезу тебя сначала в больницу, потом домой, ладно? — мягко спрашивает Хосок, всё это время не отходивший ни на шаг.
Он так и не произнёс ни слова про альфу. Ни укора, ни нотаций, ни попытки навязать какое-то решение. Никаких «надо» и «почему ты». Только тихая, надёжная поддержка и молчаливое утешение.
Чимин благодарен ему так, как ещё никогда в жизни.
— Спасибо, хён, — хрипло выдавливает блондин и, собрав остатки сил, обнимает старшего.
❦
Чимин не расстаётся с толстовкой альфы ни по пути в травмпункт, ни, сидя на кушетке в кабинете врача, ни по дороге домой. Ничего нового он там не узнаёт: Чонгук с пугающей точностью уже озвучил степень травмы. Делают снимок, подтверждающий отсутствие перелома и сотрясения, выписывают обезболивающее и мазь и, что самое важное, оформляют больничный. Чимин без колебаний соглашается, хотя по графику должен был уйти на него только через неделю — в преддверии течки. «Так даже лучше», — думает фигурист, когда наконец оказывается дома. В своей тихой, уединённой обители — единственном месте на всей планете, где он чувствует себя по-настоящему комфортно и в безопасности. Чистый и разомлевший после долгожданного душа, блондин падает на свою уютную кровать. Ворох мягких подушек и одеял моментально поглощает его измождённое тело. Тёплый, приглушённый свет прикроватного торшера мягко растекается по спальне, погружая омегу в почти медитативный транс. Устало прикрыв налитые свинцом веки, он вытягивается на постели, как довольная кошка. Приняв обезболивающее и тщательно обработав ушиб мазью, Чимин на какое-то время и вовсе забывает о происшествии. Голова на удивление пуста. Измученный внутренний зверь, столько часов рвавшийся наружу, наконец затих. Не потому, что сдался, — просто выгорел до тла. Не осталось ни слёз, ни сил, чтобы выплёскивать негатив. Да и вообще — хоть какие-то эмоции. Сейчас, лёжа в своей славной постели, с приятной тяжестью в животе после первой за весь день нормальной еды (а не воды и кофеина), Чимин чувствует себя куда лучше. Мысль о том, что впервые за долгое время он может позволить себе расслабиться и не думать, что завтра придётся нестись сначала в зал, а потом на ледовую арену, заставляет его облегчённо выдохнуть. Он ненавидит любые сбои в графике, какими бы ни были причины. Но в этот раз отдых ему действительно необходим, и отрицать это уже бессмысленно. Тело попросту не выдерживает той бешеной нагрузки, которую омега взвалил на него, сам толком не понимая, на что рассчитывает. Укладывая ладони на торс, скрытый восхитительно пахнущей тканью толстовки альфы, блондин медленно ведёт ими вдоль живота, чуть сжимая мягкую ткань кончиками пальцев. Его нисколько не волнует, что вещь испачкана. Единственное, что заботит его сейчас, — насколько долго на ней ещё продержатся феромоны Чонгука. Омега чувствует себя больным токсикоманом. Стойкий, но при этом ненавязчивый запах мокрого после проливного дождя асфальта обволакивает усталый разум с головы до пят. Блаженно прикрыв тяжёлые, налитые свинцом веки, Чимин цепляет подол, задирая толстовку до уровня груди. Осторожно зарывается ушибленным носом в мягкую ткань, втягивая феромоны альфы медленными, неторопливыми, почти осторожными вдохами. Прохладный воздух в комнате оседает на оголённой коже, будто мелкие, колкие разряды тока. Равномерно вздымающаяся грудная клетка и подтянутый живот расходятся дрожью, пробирающей до самых костей. Бёдра, обтянутые домашними шортами, едва заметно подрагивают от внезапно накрывшего омегу горячечного наваждения. Казалось бы, сейчас ему должно быть совсем не до этого. Столько негативных событий за один день априори обязаны были отбить любое желание думать о чём‑то, кроме отдыха. О каких уж там непотребных вещах может идти речь? Но феромоны альфы, которые Чимин всё так же голодно, жадно вдыхает — точно долго морившийся голодом вампир, наконец добравшийся до крови, — затуманивают сознание до полного отката. В голове крутятся мысли только о нём. О его альфе. О его крепком теле, сильных руках, длинных пальцах… Они наверняка ощущались бы внутри так хорошо, так неправдоподобно приятно… Сама фраза «мой альфа» по какой-то причине воспринимается Чимином как нечто совершенно нормальное, обыденное. Как мантра, безостановочно бьющая в виски тяжёлым набатом. От этой скользнувшей в голову мысли он до боли закусывает нижнюю губу. Не отрываясь носом от толстовки, принадлежащей хоккеисту, Чимин с усилием приподнимает потяжелевшие веки и, чуть наклоняя голову набок, устремляет взгляд на своё отражение в зеркальной дверце гардеробного шкафа. Рассматривая своё чуть округлившееся в преддверии течки тело, он внезапно перестаёт чувствовать себя «каким‑то не таким». Всё в нём кажется удивительно сложенным: тонкие щиколотки, изящные голени, подтянутые упругие бёдра, накачанные упорными тренировками ягодицы и даже чуть припухшие из‑за бушующих гормонов грудь и низ живота. Ненавистные щёки и короткие пальцы, которые Чимин обычно с особой дотошностью ненавидит, на этот раз не кажутся ему ни мерзкими, ни отвратительными. И это по‑настоящему поразительно. Не менее поразительно и то, что омега, уложив ладони на подтянутый живот, медленно вычерчивает на нём круги, задумываясь о… щенках. О своих малышах. О беременности — о том, о чём раньше вообще никогда не позволял себе думать. Мысль о возможных детях плавно перетекает в мысль о его альфе, который, несомненно, повязал бы его, без стеснения называя принцессой. Тайное, почти постыдное желание, о воплощении которого он грезит, как последний зависимый. Чимин уже не в первый раз за прошедшую неделю ловит себя на мысли о том, какой Чонгук в постели. Такой же мягкий, нежный и внимательный, каким был сегодня? Или всё тот же грубый, нахальный, самоуверенный тип, каким оставался все последние три месяца? И внезапно Чимин приходит к пугающе простому выводу: он хочет обе его стороны. И нежную, и наглую; и мягкую, и властную; и обходительную, и грубую. Хочет всё и сразу. Хочет всего Чонгука — без остатка, до последней капли внимания, до последнего взгляда. До чего же он жадный. Не отдавая своим действиям никакого отчёта, омега тихо поскуливает, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркале. Одной ладонью он прижимает к лицу вещь хоккеиста, судорожно вдыхая пьянящие феромоны, второй скользит выше, к чувствительной, припухшей груди. Мяукает, как прижатый к тёплой груди котёнок, щипая себя за чувствительные соски. Непроизвольно сжимает бёдра, остро ощущая, как вытекающая смазка прожигает тонкую ткань шорт и жадно впитывается в неё. Родные феромоны густо наполняют комнату, переплетаясь с запахом альфы, имя которого Чимин шепчет, бормочет, стонет, словно помешавшийся. Течка ещё даже не началась, а он уже теряет голову от накрывшего его возбуждения. Поспешно сдёргивая с себя промокшие шорты, оставаясь лишь в толстовке хоккеиста, блондин валится грудью на постель, упирается коленями в матрас и приподнимает таз повыше, жадно подаваясь навстречу пустоте. Испепеляя себя взглядом сквозь дымчатую пелену в зеркале, Чимин с силой прикусывает пропитанную феромонами Чонгука ткань, заводит обе ладони за спину. Одной рукой оттягивает мягкую ягодицу в сторону, обнажая себя до неприличия, второй дрожащими от нетерпения пальцами собирает вязкую, пахучую смазку, размазывая её по зудящей коже. Горячечное возбуждение так яростно бьёт по рассредоточенному восприятию, что тугие узлы, стягивающие низ живота, начинают отдавать лёгкой болезненностью. Ни жара, ни температуры, которыми обычно сопровождается течка, у него нет. Но именно в этот раз предтечное состояние доводит омегу до полного безрассудства, заставляя почти всерьёз верить, что течка уже началась. Это не так. Просто альфа и его чёртовы феромоны сводят с ума настолько, что Чимин в эту секунду отчаянно старается надышаться ими сразу лет на десять вперёд (спойлер: у него ничего не выходит). Жалобно мяукая, он едва ощутимо водит самыми кончиками пальцев вокруг влажного, пульсирующего входа, раззадоривая себя до невозможности. Его маленькие, короткие пальцы едва ли способны подарить настоящее облегчение, но сил дотянуться до шкафа, где спрятана заветная коробка с игрушками, у Чимина не остаётся. Ему хватает одной лишь толстовки альфы и густого шлейфа его феромонов, чтобы в этот раз попытаться справиться с накрывшим возбуждением собственными неуклюжими пальцами. Неспешно погружая в себя сначала указательный, омега плавно скользит по изнеженным стенкам, растягивая себя для воображаемого члена своего альфы, для его плотного узла. При склонности быть нетерпеливым во многих вещах — интимная близость и самоудовлетворение явно не входят в их число. Чимин обожает прелюдии, обожает дразниться до того момента, пока от сносящего голову возбуждения и желания в глазах не начинает устрашающе темнеть. Одна только мысль об альфе, о его крепком теле, о его бездонных чёрных глазах вынуждает омегу стенать и скулить, поддаваясь бёдрами навстречу крошечным пальцам. Заплаканным, расплывчатым взглядом, прослеживая в зеркале за каждым толчком своих подрагивающих от нетерпения бёдер, Чимин думает о том, какой же он жалкий. Жалкий, глупый омега. Если бы он только ответил на озвученный Чонгуком вопрос положительно… Уже сейчас бы у него была возможность объезжать его первоклассный член и задыхаться его восхитительными феромонами. Жгучая влага, собираясь в уголках глаз, рассекает пунцовые щёки и исчезает в ткани толстовки альфы, подол которой фигурист всё ещё крепко зажимает зубами. Внутри всё смешивается в вязкий, тяжёлый ком: здесь и ненависть к себе за глупое, поспешное решение, и обжигающее, языками пламени лижущее от макушки до пят возбуждение. Чимин немного увеличивает амплитуду толчков, намеренно проезжаясь по шероховатому покрывалу тяжело вздымающейся грудной клеткой, стимулируя тем самым соски. Совокупность стимуляции груди и чувствительной точки внутри заставляет его надсадно скулить. Шлифуя эту убойную комбинацию частыми вдохами феромонов с толстовки альфы, омега оказывается в грёбаном раю. Ему и хорошо, и плохо одновременно: хорошо от получаемого удовольствия, плохо от осознания того, что будь он менее упрямым и характерным, заполучил бы куда больше. Заполучил бы альфу, его член с узлом и восхитительно проведенную течку. Чонгук предоставил бы ему всё это на блюдечке с голубой каёмочкой, оттрахал бы строптивую задницу до невозможности сидеть ровно. Мысли, мысли, мысли. Они, грязные и непотребные, застилают собой последние остатки здравого. Чимин не может думать ни о чём, кроме как «хочу, хочу, хочу кончить». «Альфа, альфа, альфа…» «Пожалуйста, разреши мне…» Будто прямо сейчас Чонгук присутствует здесь и наблюдает за всем этим фееричным шоу, которое устроил Чимин. Обилие смазки чавкает и пенится при каждом углублении пальцев внутрь. Но из-за того, что они ничтожно короткие, бедному омеге приходится как никогда трудно. Приходится вылавливать маячащий на периферии оргазм, словно тот чёртов снитч. По какому-то немыслимому стечению обстоятельств в этот момент телефон, зарытый где-то в недрах бесчисленных декоративных подушек, пронзительно трезвонит. Чимин почти не сомневается: наверняка Хосок интересуется его самочувствием. С этой мыслью он даже не думает прерывать свои утехи, решив ответить хёну позже. Он уверен в этом ровно до тех пор, пока следом не прилетают ещё два сообщения. Хоби-хён никогда не пишет отрывками — все вопросы и ответы он умещает в одном тексте. Сердце, как оголтелое, грохочет в груди, готовое вырваться наружу в ту же секунду, когда блондин наконец допускает мысль, кто на самом деле может оказаться отправителем. Опуская свободную ладонь в ворох подушек, он судорожно нащупывает телефон, молясь всем богам, чтобы догадка оказалась верной. И она оказывается верной. Оказывается, чёрт возьми.jjk97
Как ты, принцесса?
Пожалуйста, не говори, что я облажался с предположениями о твоей травме…
Это разобьёт мне сердце: (
«Альфа, альфа, альфа…» Одно-единственное слово больно бьёт по сетчатке глаза. Буквы расплываются, влажные пальцы скользят по экрану, тыкая на иконку с горящим рядом зелёным кружком. Открывая фотографию профиля, Чимин мяукает задушенным тоном. Впивается жадным, голодным взглядом в красивые черты лица хоккеиста, продолжая стимулировать себя пальцами. Глубокие, беспросветно-чёрные глаза на фотографии будто сканируют насквозь, словно Чонгук прекрасно осведомлён, чем заносчивый фигурист тайком занимается. Каждая деталь серьёзного, до неприличия мужественного лица приводит перевозбуждённого Чимина в неописуемый восторг: длинные ресницы, созвездие родинок, небольшой шрам на точёной скуле, слегка нахмуренные брови с тонкой морщинкой между ними. Омега цепляется взглядом именно за эту деталь, вспоминая, как Чонгук, стоя на коленях перед ним, расшнуровывал его коньки. Тогда Паку до одури хотелось разгладить подушечкой пальца упрямую складку меж нахмуренных бровей. Ему становится интересно: хмурится ли Чонгук во время секса? Хмурился бы Чонгук, если бы Чимин, сидя перед ним на коленях, жадно заглатывал его член, царапая ногтями литые бёдра? Хмурился бы Чонгук, такой огромный и сильный, нависая над хрупким телом омеги, словно неприступная скала, и проталкивая тяжёлый венистый ствол в его тугую задницу? Хмурился бы Чонгук, до отказа накачивая Чимина своей спермой, горячо причитая: «Моя принцесса так хорошо справляется»? Безумие. Чёртово безумие. Нисколько не стесняясь громких надсадных стонов, блондин роняет телефон с открытой фотографией альфы рядом, добела впивается взмокшей ладонью в несчастное покрывало. Зарываясь лицом в толстовку Чонгука, он уже тремя пальцами проскальзывает в как никогда нуждающуюся дырочку. Липкая пахучая смазка стекает по внутренней стороне бёдер, безжалостно пачкая постельное бельё, но Чимину всё равно. Конкретно сейчас для него в приоритете стоит только одно желание — желание кончить. Чонгук как будто чувствует. Это одновременно и удручает, и обнадёживает.jjk97
Принцесса?
Чимин, устремив помутневший взор на всплывающее окно, сотрясается в оргазменных судорогах. Он — принцесса Чонгука. Принятие этого факта взрывает воспалённое сознание, словно хлопушку с разноцветным конфетти. Член сочится вязким семенем, наводя между бёдер не то что беспорядок — настоящий хаос. Трепещущая дырочка жадно засасывает в себя короткие пальцы, желая взять от стимуляции по максимуму. Совокупность феромонов, которые, кажется, пропитали каждый уголок комнаты, кружит голову. В данный момент времени для Чимина не существует ничего, кроме сладострастного удовольствия, пронизывающего его разгорячённое тело вдоль и поперёк. Он не имеет ни малейшего понятия о том, сколько времени проходит, прежде чем густой туман внутри черепной коробки начинает потихоньку рассеиваться. Осоловело сморгнув истомное наваждение, Чимин с максимальной осторожностью вынимает из себя липкие влажные пальцы. Жалобно шмыгает, содрогаясь от отвратительного ощущения пустоты внутри, и кое-как переворачивается на спину, устраиваясь на чистой стороне постели. Грудная клетка тяжело вздымается и опускается, будто он только что добежал до финиша грёбаного кросса. Понуро уставившись на красиво рассеянные по потолку блики, фигурист тянется к телефону, на экране которого всё ещё открыта фотография профиля альфы. Он разглядывает её ещё добрую минуту, прежде чем закрыть и перейти в диалог. Зелёный кружок, оповещающий о том, что пользователь в сети, к превеликому разочарованию Чимина больше не горит. j.m В этот раз твоё сердце останется в целости :) Я в порядке Уже лежу в кровати… Спасибо, что спросил Он, сам толком не понимая, чем руководствуется, открывает фронтальную камеру, пока отправленные им сообщения по‑прежнему остаются непрочитанными. Его растрёпанный, взмыленный вид не оставляет сомнений в том, чем именно он только что занимался: румяные щёки, взъерошенные волосы, блестящий от слюны и слёз подбородок. Чимин вытирает его рукавом чужой толстовки, ею же прикрывая распухшие, искусанные губы, и делает фото. Мягкий свет красиво ложится на заалевшее лицо, подчёркивая игривый блеск карамельных глаз и длинные кисточки ресниц, отбрасывающих замысловатую тень на пунцовую кожу. Напрочь забыв о том, что в кадр попала вещь, принадлежащая Чонгуку, которую он, по правде говоря, выпрашивал с куда более благородной целью, чем личная выгода, блондин снова открывает диалог. Уставившись на по‑прежнему непрочитанные альфой сообщения на истошные пять секунд, Чимин, ни о чём не думая, отправляет селфи. Один вопрос: зачем? До омеги доходит весь размах катастрофы только в тот момент, когда зелёный кружок у иконки профиля хоккеиста загорается снова. Это происходит почти сразу после отправки фотографии. Судорожно выдохнув от собственной бестолковости, Пак поспешно удаляет последнее сообщение, хотя Чонгук его уже прочитал. Тот уже успел увидеть всё: его — распластанного на кровати, до неприличия раскрасневшегося, будто после первоклассной порки, и к тому же в вещи, принадлежащей альфе. Как можно было так нелепо оплошать? Чимин сам себя не узнаёт. От былого здравомыслия остаётся лишь призрачный отблеск. На его месте — взбесившиеся гормоны и полный раздрай двух сущностей, которые никак не могут договориться между собой, прийти хотя бы к какому-то шаткому консенсусу. Впрочем, в последнее время явно побеждает животная сторона. Потому что, будь омега в здравом уме, не ведомый инстинктами, он ни за что бы не сделал того, что сделал сейчас, — не отправил бы это злополучное фото ненавистному альфе. Как ему теперь в глаза смотреть? И стоит ли вообще? Чимин не знает. Так и не дождавшись ответа, Пак то ли зло, то ли удручённо отбрасывает телефон в сторону. Чонгук теперь, наверное, уверен, что он какой-то больной фетишист. Кто вообще так делает? Какой человек в здравом уме надевает на себя чужую, пропитанную кровью и потом вещь и укладывается в ней на чистое постельное бельё? Разве что законченный идиот, к числу которых Чимин с недавних пор относит и себя. Видимо, сегодня его приложило достаточно сильно, раз мозги окончательно отшибло и думать стало попросту нечем. Когда спустя десять минут яростного самобичевания раздаётся пронзительный трезвон входящих сообщений, Пак неверящим взглядом косится на лежащий рядом телефон. Сердце мгновенно срывается с привычного ритма. К щекам приливает кровь. Пальцы предательски подрагивают, будто у него внезапно развился тремор. Страх стягивает и без того затуманенный разум, но любопытство всё же берёт верх. Чимин судорожно подносит смартфон к лицу и торопливо снимает блокировку.jjk97
Тебе идут мои вещи
Рад, что всё хорошо
Сладких снов, Чимин
Внутри всё болезненно сжимается и тяжёлым комом проваливается куда‑то вниз. Он перечитывает сообщения до тех пор, пока в глазах не начинает рябить. «Тебе идут мои вещи». «Сладких снов, Чимин». Он знает. Альфа, чёрт побери, всё о нём знает. Знает о каждом поступке и непотребстве. О чёртовой предтечке. О том, как омега справляется со своими низменными желаниями. Это становится концом. Финалом той изматывающей битвы, которую Чимин годами вёл с самим собой, сражаясь с вбитой в него природой инстинктами. Вселенная никогда не ошибалась, сталкивая его с Чонгуком. Ошибался он сам — в ракурсе, под которым смотрел на их связь, в искусственно выдуманной призме, сквозь которую упорно разглядывал реальность. И к этому выводу Чимин приходит. Наконец‑то. Вот только знать бы ещё, что со всем этим делать. Сегодня Чонгук дал ему шанс во всём разобраться — спросил прямо. А он не нашёл ничего лучше, чем этот шанс упустить. Чимин никогда не считал себя глупым, но, кажется, сейчас он действительно повёл себя как дурак, солгав альфе в ответ на важный вопрос. Ради чего? Ради мнимой безопасности? Притворной ненависти? Новых душевных мук и терзаний? Браво. Овации. Чимин так и не находит в себе сил, чтобы ответить: ни на сообщения Чонгука, ни на вопросы, которые неумолчно проносятся в собственной голове. День, переполненный далеко не самыми радостными событиями, вкупе с тотальной усталостью и фантастическим оргазмом, до которого он довёл себя фактически с помощью альфы, выматывает его до такой степени, что, помимо быстрого душа и смены постельного белья, ни на что больше сил просто не остаётся. Засыпая, Чимин так и остаётся в вещи ненавистного хоккеиста. Нельзя исключать, что именно она впервые за долгое время дарит ему по‑настоящему глубокий, спокойный сон.
