Ненависть по расписанию

      Ночные огни города расплываются в сплошное мерцающее пятно, за которым Чимин уже не успевает уследить, сосредотачиваясь лишь на прикосновениях.       Ладонь, покоящаяся у него на бедре, безраздельно захватывает всё внимание. Он больно прикусывает нижнюю губу, чтобы не пискнуть, когда, силой оторвав затуманенный взгляд от чужих пальцев, поднимает его на хозяина этой руки.       Чонгук, похоже, и впрямь остаётся безучастным. Вальяжно удерживая руль одной ладонью, он глядит строго перед собой, словно и не замечает сидящего рядом омегу.       Тот, в свою очередь, чтобы скоротать время в дороге, неторопливо играет его пальцами — красивыми, длинными, сильными. Мысль, едва мелькнув, обжигает: как же прекрасно было бы чувствовать их в себе, как легко за счёт длины они смогли бы дотянуться до каждой чувствительной точки внутри. От одного только воображения Чимин неспокойно ёрзает на сиденье, слишком отчётливо ощущая, как вход пульсирует и судорожно сжимается вокруг игрушки — анальной пробки, которой ему буквально пришлось себя «запечатать» перед вечеринкой, лишь бы уберечь бельё и джинсы.       Чонгук наверняка даже не подозревает об этом. Омеге не терпится увидеть его реакцию. Он ничуть не удивится, если альфа приревнует так же, как и к чёртовым феромонам. Пак и представить не мог, что это действительно сумеет вытащить из него подобные, такие явно негативные эмоции.       — О чём думаешь? — негромкую музыку и бесконечный поток мыслей в голове внезапно разрывает голос с лёгкой хрипотцой. — Твой чудесный запах стал ещё слаще, — невозмутимо поясняет Чонгук, не отрывая взгляда от дороги.       Чимин замирает, на долю секунды задерживая дыхание, и, уже хорошо зная, как альфа не любит, когда его игнорируют или тянут с ответом, торопливо выдыхает:       — О тебе.       Не то чтобы врёт — скорее умалчивает.       — М-м… — протягивает хоккеист, будто равнодушно, но пальцы, скользящие всё выше по бедру омеги, выдают его.       Чимин, вцепившись пальцами в обивку сиденья, запрокидывает голову на подголовник. Движения Чонгука нарочито медлительны, касания — едва ощутимы. Не приходится и сомневаться: он делает это намеренно, дразнит, испытывает на прочность его терпение.       С трудом удерживаясь от желания перехватить запястье хоккеиста и направить его руку туда, где он действительно нуждается, блондин глухо добавляет:       — О твоих пальцах.       Чонгук довольно хмыкает. С такими темпами он быстро приучит свою строптивую конфетку отвечать именно так, как ему нужно.       — Где принцесса хочет мои пальцы, м? — его голос звучит до неприличия ровно, будто они обсуждают нечто обыденное вроде прогноза погоды.       Сдержанность альфы выбивает почву из-под ног. Чимин не понимает, что ему ближе — восхищаться его самоконтролем или стонать от досады из-за того, что тот упрямо оттягивает близость, в которой омега сейчас нуждается как никогда.       Чонгук выводит на упругом бедре ленивые, ни к чему не обязывающие узоры, а затем без спешки скользит в узкий просвет между ними, задевая внутреннюю, куда более отзывчивую сторону.       Омега едва не срывается на жалобный писк, когда его ладонь, постепенно продвигаясь выше, наконец накрывает болезненно твёрдую выпуклость.       — Здесь? — интересуется альфа, приглушая голос. Пальцы мягко надавливают, разминая через ткань неторопливыми круговыми движениями. — Везде такой миниатюрный, да?       Он развлекается в своей привычной манере, а у Чимина от перевозбуждения будто искры из глаз сыплются. Вкупе с приятным давлением игрушки внутри это выбивает из него тихие всхлипы; он из последних сил держится, чтобы случайно не кончить, хотя желание бьёт по нервам до безумия. Чонгук не давал разрешения. Да и что‑то в глубине подсознания зудит: его альфа явно из тех, кто железной хваткой держит оргазм партнёра под своим контролем. Стоит ли игра свеч?       — Гук… — жалобно тянет блондин. — Пожалуйста…       — Уже? — это оказывается настолько неожиданным, что хоккеист впервые за всю поездку оборачивается к причине своего персонального коллапса.       И снова на дне его красивых карамельных глаз собирается влажный блеск, откровенно кричащий о нужде. Белокурые пряди, спадающие на лоб и цепляющиеся за ресницы, придают затуманенному взгляду такую обострённую пикантность, что член в штанах дёргается от одного лишь созерцания этого небесного создания взаправду, а не во сне. Откинувшись и уперев затылок в подголовник, тем самым выставляя напоказ самый лакомый участок — кукольную шею, омега буквально вынуждает Чонгука обратить на себя внимание.       Чёрт возьми, они несутся по трассе, а Чимин так нагло провоцирует его. Чонгук ведь тоже не железный. Знал бы омега, что творится у него в голове от одного только его вида, не был бы таким смелым.       — Да, — несмело подтверждает Чимин.       Выгибаясь в пояснице и подстраиваясь под неспешные круговые движения, он отрывает одну из ладоней от обивки сиденья, накрывая ею длинные пальцы альфы. Из-за совокупности стимуляции и спереди, и сзади ему сейчас и хорошо, и плохо одновременно: тело лихорадит, а концентрация жгучего возбуждения, оплетающая низ живота тугими узлами, вот-вот настигнет грёбаного апогея.       — Даже не знаю, Чимин-и, — тихо посмеиваясь, отвечает брюнет. Вразрез со своими словами он продолжает ненавязчиво стимулировать возбуждённую плоть, скрытую под тканью. — Мне нужно хорошенько обдумать твою просьбу, — издевается самым натуральным образом.       — Чимин-и очень хочет, — едва не захлёбываясь надсадными стонами, хрипло откликается блондин на поддразнивания альфы, привычно давя на жалость, как и все разы до этого.       — Я понимаю, — подтверждает Чонгук, мастерски изображая участие, будто действительно входит в положение нуждающегося омеги. Лишь спустя миг добавляет: — Но Чимин-и нужно попросить получше, как думаешь?       Покатые плечи вздрагивают, ходят ходуном. В уголках глаз предательски щиплет. Течка всегда делает его таким — превращает в капризный, растрёпанный беспорядок. Порой даже малые дети выглядят менее разбалованными, чем Чимин в этот период.       Чонгук не то чтобы не думает останавливаться — даже прерываться. Продолжая ласковыми движениями стимулировать небольшую выпуклость, он ведёт автомобиль второй рукой, как ни в чём не бывало.       Ощущения настолько обострены, что даже соприкосновение других элементов одежды с разгорячённой кожей отдаётся колкими разрядами тока по всему телу. Высокая концентрация смешавшихся между собой феромонов застилает и без того рассредоточенное сознание дымной пеленой. Омеге действительно необходимо получить разрядку прямо сейчас, иначе от горячечного перевозбуждения его просто разорвёт в клочья.       Глубоко вдыхая и выдыхая, он пробует снова:       — Альфа, пожалуйста, позволь своей принцессе кончить, — больно закусывая нижнюю губу, Чимин всё же пересилил себя, проговорив эти грязные словечки, которые тайно от Чонгука прокручивал в голове ночь за ночью, трахая себя пальцами или игрушкой, представляя, как тот наблюдает за ним со стороны.       Губы хоккеиста растягиваются в самодовольной ухмылке. Чимин думает о том, как хочет стереть её, набросившись на него с нетерпеливым поцелуем. Он мысленно обещает себе прикусить альфе язык за все издевательства и поддразнивания. Будет знать, как терроризировать и испытывать его терпение.       — М-м, — ободряюще мычит Чонгук, в знак согласия покачивая головой. — Давай, принцесса, сделай это, — бросая короткий взгляд потемневших глаз на покрасневшее лицо, всё же даёт разрешение. — Сделай это для своего альфы.       У Чимина по ощущениям внутри взрывается целый склад с фейерверками. Он самовольно обхватывает запястье Чонгука, толкаясь в его ладонь под тем углом, под которым только пожелает. Игрушка в заднем проходе уже не справляется с количеством вырабатываемой смазки, которая впитывается не в бельё и джинсы, а в обивку сиденья. Но это последнее, что его волнует в данный момент. Маячащий на периферии сознания оргазм — вот что действительно важно сейчас.       Так и не отводя глаз от точёного профиля, омега просит умоляющим тоном:       — Альфа, пожалуйста… — ресницы трепещут, губы дрожат, поджимаясь. — Пожалуйста, посмотри на меня, — обрывистые слова больше похожи на жалобное мяуканье. Чимину всё равно. Ему до болезненного необходимо, чтобы Чонгук посмотрел на него. В эту конкретную секунду. Всего один взгляд — и он пересечёт черту, оказавшись в грёбаном раю.       И как Чонгук может отказать своей ледяной принцессе? Да никогда в жизни.       Альфа смотрит. Альфа позволяет. Чимину большего и не нужно: затеряться в глубине бескрайне чёрных глаз; исчезнуть в симфонии двух ароматов, которые, кажется, навсегда въелись в подкорку сознания; утонуть в словах похвалы, которые Чонгук произносит так ласково и нежно, что внутри всё сжимается до атомов и глухо падает куда-то вниз.       Оргазменные судороги прошибают измученное тело насквозь, буквально припечатывая его к сиденью. До хруста в позвоночнике выгибаясь в пояснице, Чимин, наконец, отпускает себя, кульминируя так ярко и обильно, что под створками век пляшут разноцветные звёзды.       Так хорошо. Так приятно. Так грязно. И в конце концов так правильно. Все это безумство ощущается донельзя правильным.       Конечности наливаются свинцом, тогда как обжигающий низ живота жар понемногу стихает: долгожданная разрядка, наконец, обрушилась на его нуждающееся тело. И, что самое воодушевляющее, — далеко не последняя за грядущую ночь.       Ресницы предательски трепещут, норовя сомкнуться под тяжестью внезапно навалившейся сонливости. Чимин рассеянно переводит взгляд вперёд и с тихим удовлетворением наблюдает за размазанными огнями фонарей, про себя отсчитывая, сколько поворотов им осталось преодолеть, прежде чем дорога приведёт их в его уютную обитель. Совсем немного. И это не может не радовать.       — Лучше? — короткий вопрос Чонгука вспарывает убаюкивающую тишину, безжалостно вырывая блондина из круговорота бесконечных мыслей.       — Намного, — отвечает Чимин, с искренне благодарной улыбкой. — Спасибо, — вполголоса добавляет он.       Ненадолго зарывшись в сумочку, вытаскивает из её недр упаковку влажных салфеток и бережно принимается за испачканную ладонь альфы.       Закончив, мягко переплетает их пальцы в замок. Упираясь затылком в подголовник, Чимин какое-то время молча рассматривает профиль хоккеиста, пока оргазменная нега окончательно не накрывает его, затягивая в сладкую дрёму, что в итоге длится не дольше двадцати минут.       Следуя маршруту навигатора, Чонгук доставляет их к жилому комплексу в максимально короткие сроки. Припарковавшись на крытой стоянке, он глушит двигатель. Тихо прикрыв дверь со своей стороны, альфа обходит машину, чтобы помочь Чимину: не говоря ни слова, подхватывает его на руки в стиле невесты. Одним нажатием блокирует двери с помощью ключа зажигания и неторопливо направляется к лифту — будто в его руках вовсе нет никакого веса.       Омега только тихо поскуливает от восторга, обвивая крепкую шею хоккеиста и утыкаясь в неё носом.       — Нажимай, принцесса, — хрипло выдыхает Чонгук, чуть откидывая голову в сторону от приятной стимуляции, которую Чимин создаёт, легко покусывая и посасывая кожу в месте пульсации жилки.       Тот, даже не удосуживаясь прерваться хоть на секунду от своего увлекательного занятия, вслепую тянется к панели и послушно нажимает кнопку нужного этажа. Скользя затуманенным взглядом по огромному зеркалу напротив, Чимин жадно облизывает их с Чонгуком отражение и на миг замирает, натыкаясь на чёрные глаза, пристально следящие за ним.       — Только посмей отказать мне сейчас, — шепчет он властным, не терпящим возражений тоном.       Вплетая пальцы в волосы на загривке, омега оттягивает голову альфы чуть в сторону, устраивая удобный угол, чтобы припасть к его губам. Чонгук сжимает челюсти так сильно, что по выразительным скулам в бешенстве заходят желваки.       Грозному, сильному альфе не по душе, когда у него отнимают контроль? Какое забавное несоответствие. Чимин обязательно ещё вернётся к этому пункту. Похоже, Чонгука нисколько не смущает, что его присутствие здесь — всего лишь исполнение каприза омеги, который, словно искусный кукловод, вертит своей марионеткой, как ему вздумается.       Когда тот упрямо не размыкает губ, блондин цепляет зубами его нижнюю, сначала почти невинно посасывая, а затем, как и намеревался, прикусывает — до металлического привкуса на языке. Из груди альфы срывается утробный рык, радужка по контуру снова вспыхивает огненно‑золотым, и это, по идее, должно вызывать страх, но лишь ещё сильнее подливает масла в огонь.       — За всё хорошее, — мурчит Чимин, как бы невзначай поясняя свой взбалмошный жест.       Нервы Чонгука на исходе — и это именно то, к чему омега стремится. Он собирается довести наглого альфу до полного безрассудства.       — От тебя живого места не останется, — хрипит брюнет, выдыхая слова прямо в приоткрытый омежий рот, заманчиво блестящий слюной. — Имей это в виду, прелесть, — он чуть приподнимает бровь, наблюдая, как Чимин закатывает глаза на его угрозу.       Напрашивается. Напрашивается и всё тут.       Альфа никак не реагирует, прекрасно понимая: если даст слабину сейчас, до кровати они попросту не доберутся. Поэтому, натягивая на лицо подобие беспристрастия, он выходит из как раз вовремя распахнувшихся дверей лифта и молча шагает по холлу туда, куда упрямо направляет его до смешного бесцеремонная ноша в руках.       У двери в апартаменты Чимин извлекает из сумочки ключ‑карту и прикладывает её к цифровой панели. Тихий писк разблокированного замка словно становится стартовым выстрелом.       Чонгук, как истинный джентльмен, помогает ему разуться и стянуть куртку, после чего быстро избавляется от своей обуви. Он ещё только успевает пристроить кроссовки на полку, как фигурист уже нетерпеливо цепляется за него и тянет в сторону ванной комнаты.       Беззастенчиво прижимая высокую фигуру к кафельной стене, Чимин обвивает руками крепкую шею и приподнимается на носочках, чтобы дотянуться до поцелуя. Хвала небесам — Чонгук позволяет.       Он стонет хрипло и без стыда, наконец ощущая влажный жар рта желанного альфы. Аккуратно зализывая след от укуса, будто извиняясь, зарывается пальцами в смоляные кудри на загривке и прижимается ещё теснее к этому безупречно сильному телу.       Ощущения не поддаются описанию. Лица бывших, как и всех прочих альф, когда‑либо присутствовавших в его жизни, размываются в безликое серое пятно. Отныне — только Чонгук. Только его тело, только его запах. Внутренний зверь, довольный до предела, радостно поскуливает, прижимаясь к своему альфе, признавая в нём единственного. Истинного.       Чонгук целуется в точности так, как омега и мечтал: мокро, развязно, хищно‑собственнически. С неутолимой жадностью и голодом вылизывая болтливый рот, он одним проворным движением меняет их местами, пригвождая хрупкую фигурку к стене и нависая над подрагивающим от нетерпения телом неприступной скалой.       Перехватывая тонкие запястья одной ладонью, Чонгук закидывает их над белокурой макушкой, снова лишая омегу возможности шевелиться. Тот недовольно стонет — сейчас ему как никогда нужен тактильный контакт. Чонгука хочется трогать, гладить, изучать кончиками пальцев. Везде. Хочется пометить своими феромонами каждый дюйм его притягательной бронзовой кожи. О своём страстном желании Чимин неустанно бормочет, пытаясь воззвать если не к здравому смыслу, то хотя бы к жалости, казалось бы, вовсе непоколебимого альфы.       — Хочу, хочу, хочу, — капризничает, как избалованный ребёнок, выпрашивающий новую игрушку.       Альфа будто и не слышит. Опуская свободную ладонь на хрупкую, почти кукольную талию, он беззастенчиво блуждает по оголённому из‑под задравшегося подола кофты участку белоснежной кожи: мягкой, упругой, послушно поддающейся каждому нажиму. Проглатывая очередной мяукающий стон, Чонгук отрывается от распухших губ омеги с влажным, звонким звуком. Пытаясь перевести дыхание после долгого развязного поцелуя, он утыкается носом в тёплую румяную щёку.       По правде говоря, ему до сих пор сложно воспринимать происходящее как реальность, а не как очередное наваждение, что преследует его уже третий месяц подряд. С появлением в его жизни склочного омеги всё будто встало с ног на голову. Мысли были заняты исключительно Чимином — даже задолго до того случая двухнедельной давности, который лишь доказал: хоккеиста тянуло к нему изначально вовсе не просто так.       Скверный характер и вечные перепалки раз за разом утягивали альфу на дно необъяснимого шарма и обаяния, которыми Чимин обладает вопреки своей дьявольской натуре. Про ангельскую внешность и говорить нечего. У Чонгука от каждой, даже самой мимолётной их встречи и случайного касания рот наполнялся слюной, а низ живота будто обдавало кипятком.       Отправленная им фотография стала последней каплей. Стоило закрыть глаза, как под веками вспыхивал образ омеги: раскрасневшееся, изнеженное личико, заплаканные, затянутые дымной поволокой карамельные глазки и, что самое главное, его вещь на чужом обнажённом теле. Без преувеличения, это была самая развратная картина из всех, что Чонгук когда‑либо видел.       Когда в черепной коробке настойчиво пульсирует мысль о том, что это его омега, предначертанный только ему одному, всё воспринимается во сто крат острее. Сдерживаться после случившегося было до невозможности трудно. Всё, чего ему хотелось — сесть в машину и примчаться в апартаменты Чимина, который лишь одним своим снимком умудрился подорвать его, кажется, стальную выдержку, а вселенную так и вовсе неумолимо разлететься в мелкодисперсную пыль.       Сейчас, когда у него появилась возможность воплотить в реальность все свои влажные фантазии и мокрые сны, крышу, казалось, окончательно срывало с петель.       — Ты же понимаешь… — хрипит Чонгук, блаженно проводя кончиком носа по румяной щеке, собирая по пути бледные, хаотично рассыпанные веснушки и не смея разорвать пристальный зрительный контакт. — Что теперь… — он плавно и неторопливо подбирается к плюшевым губам, выговаривая каждое слово тихим, вкрадчивым тоном, — с этого момента я больше не отпущу тебя, принцесса, — нежно прикусывает нижнюю губу, чуть оттягивая её на себя. — Никогда и никому не отдам тебя.       Омега послушно приоткрывает рот шире, позволяя Чонгуку всё, что заблагорассудится.       Тот, упиваясь безоговорочной покорностью своей строптивой конфетки, едва сдерживает рвущееся наружу животное рычание. Чимин умопомрачительно красив — и ровно настолько же развратен и сексуален. У него член в штанах предательски дёргается каждый раз, стоит омеге войти в амплуа образцового послушника, которым он на самом деле не является. Кроме случаев, когда дело касается его альфы.       — Отныне ты только мой, — Чонгук освобождает запястья, прикованные к стене, медленно заводит руки блондина себе за шею и сам проскальзывает головой в образовавшееся кольцо. — Только мой омега, — он отпускает миниатюрные ладони и тут же чувствует, как тонкие пальцы зарываются в его волосы. Альфа обхватывает узкую талию, задирает подол лёгкой кофточки и жадно впивается ладонями в восхитительно мягкую кожу. — Только моя принцесса, — выдыхает он в разомкнутые губы, к которым уже не терпится снова припасть остервенелым поцелуем. — Повтори, — приказывает Чонгук, чувствуя, как с каждой секундой омега становится всё более нуждающимся и нетерпеливым.       Чимин гулко сглатывает тягучую слюну и ведёт носом по точёной линии подбородка хоккеиста, не решаясь оторвать взгляда от бездонных чёрных глаз, в которых, похоже, уже успел пропасть без вести. Самый лучший провал за всю его недолгую жизнь.       Сетовать на Вселенную больше нет ни смысла, ни сил. Выбор сделан. Решение принято.       — Только твой омега, — послушно повторяет он, как и велел его альфа. — Только твоя принцесса.       Эти слова становятся тем самым рычагом, за который Чонгук всё не решался потянуть, упрямо оттягивая неизбежное. И вот, кажется, настал момент выкрутить его до упора.       Он целует первым. Прижимает изящное тело ещё теснее к своему пышущему жаром корпусу, одной рукой удерживая за талию, а второй скользя по обнажённой коже, по ходящей ходуном грудной клетке. Пальцы выныривают из-под воротника и мягко, осторожно смыкаются на тонкой шее. Удобнее перехватив горло, Чонгук склоняет белокурую голову так, чтобы вылизывать омежий рот, переполненный слюной и мяукающими всхлипами, было ещё проще.       У Чимина под полуприкрытыми веками взрываются звёзды. Взрываются, крошатся, превращаются в сверхновые. О космосе он знает немного, но ощущается всё это именно так.       Чонгук — повсюду. Поглощает его с небывалой жадностью, с голодом и остервенением, каких можно ждать только от дикого хищника. Его внутреннего волка будто годами держали на цепи, истязали неподъёмными кандалами и морили голодом — настолько зверской кажется его аура, его возбуждение, его желание.       Жгучий жар, выжигающий изнутри, перебирается в кости, под кожу, заставляя всё болезненно гореть. С каждым новым, пьянящим поцелуем дышать становится труднее. Ноги предательски подгибаются, потому что даже просто стоять уже кажется невыносимым. Течка с каждой минутой их прелюдии набирает обороты, и себя контролировать не то что сложно — кажется, уже совсем невозможно.       Чимин не в силах вымолвить ни слова. Всё, что ему остаётся, — послушно держать рот открытым для своего альфы, позволяя тому творить с его губами и языком грязные, непристойные вещи, о которых он грезил две долгие недели. Хотя кого омега обманывает? Все три месяца их знакомства.       К счастью, Чонгук вовремя замечает его рассеянный, измождённый вид и то, что Чимин уже не в состоянии самостоятельно стоять на ногах.       — Ты горишь, — хрипло констатирует он, нехотя отрываясь от вожделенных губ. Часто и глубоко дыша, брюнет продолжает: — Примем душ? Нужно тебя немного остудить, — подцепив пальцами подбородок омеги, он оставляет мягкий поцелуй на пылающей щеке. — А потом я дам тебе всё, что ты хочешь, всё, о чём попросишь, — шепчет своё маленькое обещание.       Чимин покорно кивает, робко прижимаясь щекой к ладони альфы, как маленький непоседливый котёнок. Наблюдая за его действиями из-под полуопущенных ресниц, он полностью отрешается от происходящего вокруг, без сопротивления позволяя Чонгуку медленно раздевать себя.       Тот вдруг становится до болезненного нежным и осторожным. От прежней грубости и нетерпения, кажется, не остаётся и следа. Нашёптывая ласковые, успокаивающие слова, альфа постепенно освобождает омегу от одежды, аккуратно складывая каждую вещь в корзину для грязного белья.       Когда на нём остаётся лишь нижнее бельё, Чонгук замирает. Он, конечно, догадывался, что Чимин изящный, миниатюрный, словно фарфоровая кукла. Но это впечатление будто усиливается вдвое, стоит омеге предстать перед ним почти обнажённым.       Перед альфой будто предстаёт сам ангел — идеальное, непорочное создание. Но Чонгук слишком хорошо знает: эта безукоризненная невинность — всего лишь маска. И от этого желание к омеге только крепчает, становится всё горячее и нестерпимее.       — Само совершенство, — почти благоговейно выдыхает он, не стесняясь обводить беззастенчивым взглядом каждый изгиб хрупкого тела.       Мягко приближаясь, Чонгук поднимает руку и осторожно кладёт ладонь на подтянутый живот. Он такой чудесный. Альфе хватает одного взгляда, чтобы живо представить, как выглядел бы Чимин, нося под сердцем их щенка. Их крохотного, прелестного малыша. Сладкую тайную фантазию — откормить омегу, сделать его чуть полнее, мягче. Беременность лишь подчёркивала бы это, превращая маленького омегу во что-то ещё более аппетитное, ещё более сладкое.       — Знаешь, о чём думаю? — Чонгук склоняется к белокурой макушке, касаясь губами порозовевшего ушка, и шепчет так близко, что его тёплое дыхание щекочет кожу.       Чимин послушно тянется навстречу, льнёт к нему всем телом, цепляется за каждое, даже самое невесомое касание. До невозможного очарователен.       Подушечками пальцев едва касаясь кромки белья, Чонгук, не дожидаясь ответа, сам же и отвечает:       — О наших щенках, — простые на слух слова будто взрываются внутри, вырывая из горла омеги надсадный стон. — Дай-ка угадаю, принцесса… ты уже представлял это, м? — альфа забавляется, осыпая нежными поцелуями его кожу.       Чимин весь подаётся вперёд, вжимаясь в нависшее над ним, словно скала, тело и цепляясь за крепкую шею так, будто это спасательный круг. Утыкается раскрасневшимся от смущения и наваждения лицом в широкую грудь, восхитительно обтянутую чёрной тканью водолазки, жалобно шмыгает носом, никак не находя в себе сил собрать в кучу превратившиеся в склизкие сгустки извилины хоть во что-то цельное, чтобы внятно ответить на заданный вопрос.       — Моя милая принцесса снова проглотила язык, а? — ленивое, насмешливое замечание больно отрезвляет помутнённое сознание.       — Н-нет… — поспешно выдыхает Чимин, ещё крепче сжимая пальцы на его шее.       Ощущая, как ладони альфы соскальзывают ниже, сжимая и оттягивая чуть в стороны обе ягодицы, он захлёбывается в очередном стоне. Выпуклая часть анальной пробки создаёт настолько превосходное давление на чувствительный комочек нервов, что блондин едва сдерживается, чтобы не кончить прямо сейчас. Хотя терять ему уже особо и нечего. Чонгук так близок к разгадке причины его отрешённого состояния, что благоразумнее уже самостоятельно открыть завесу тайны.       — Представлял, — выдыхает он поспешно, боясь лишний раз испытывать терпение альфы. — Много-много раз… — без лжи, без попытки приукрасить, как есть.       Губы хоккеиста растягиваются в самодовольной ухмылке.       — Когда сегодня на вечеринку собирался и вставлял её в себя — тоже меня представлял, а? — едва добравшись пальцами до расселины, воркует он.       Всё. Занавес.       Удивляется ли Чимин, когда понимает, что Чонгук заведомо знал об игрушке в его заднице? Да не то чтобы. А ещё сказал, что не небожитель. Как минимум всезнающий и всевидящий.       Совсем чуть-чуть надавливая на кристаллик анальной пробки, углубляя тем самым игрушку внутрь, что пуще прежнего стимулирует изнеженную точку, он продолжает беспристрастным тоном:       — Чимин-и, знаешь… я понял это ещё тогда, когда заметил, как нетерпеливо ты ёрзаешь на барном стуле. И всё это время продолжал невинно флиртовать со мной и болтать о всякой ерунде. Будто ничего и нет.       Бархатистый смех разлетается по разгорячённой коже острыми разрядами тока. У Чимина кружится голова. Каждое уличительное слово загоняет его в яму смущения и жгучего стыда. Он и сам не из робкого десятка, но сейчас всё, что делает и говорит Чонгук, кажется ему настолько пикантным и обжигающе острым, что крышу напрочь срывает с петель.       — Очень надеюсь, что с этого момента принцесса перестанет принимать своего альфу за несмышлёного дурачка, — проводя носом вдоль хрупкой, почти кукольной шеи, мурлычет брюнет.       Чтобы отныне омега зарубил себе на носу: что бы он ни задумал, альфа всё равно будет минимум на два шага впереди.       До побелевших костяшек вцепившись в приятную на ощупь ткань бадлона, натянутого на широкие плечи, Чимин подаётся чуть назад, пытаясь вернуть ту самую сладкую стимуляцию, что дарили ему пальцы Чонгука. Но тот полностью убирает руки с его ягодиц, лишь цепляясь пальцами за резинку белья. Чимин удручённо стонет, и в глазах предательски проблёскивают слёзы.       — Чонгук-а… — протягивает он жалобно, в своей фирменной манере избалованного ребёнка.       — Пусть пока побудет в тебе, — как ни в чём не бывало говорит хоккеист, поддерживая едва держащегося на ногах омегу и помогая тому перешагнуть через сползшее по бёдрам бельё. — В любом случае, первым, с чего мы начнём, будет твой славный рот, — щёлкнув языком, он выправляет из-под пояса джинсов подол водолазки и сдёргивает вещь парой отточенных движений.       Чимин уже не понимает, на что реагировать первым: на обещания, лениво слетающие с губ альфы, или на его идеально сложенное тело, которое тот так буднично обнажает перед совместным походом в душ.       Он при виде хоккеиста в одном лишь полотенце тогда, при столкновении в раздевалке, чуть ли с ума не сошёл. То, что происходит в его голове сейчас, вообще едва ли можно как-то упорядочить в одно связное нечто.       Тело Чонгука завораживает. Бронзовая, гладкая кожа красиво переливается в мягком свете, будто отполированная до шёлкового блеска. Литые, упругие мышцы волшебно перекатываются при каждом, даже самом незначительном движении. У Чимина зудит внутренняя сторона ладоней — до безумия хочется коснуться своего альфы, скользнуть пальцами по этой горячей коже, прочувствовать каждую линию силы, каждую ноту заложенной в нём мощи.       Чонгук, нисколько не стесняясь, стягивает с себя последние элементы одежды и, легко обвивая ладонями узкую талию омеги, уверенно утягивает его в сторону просторной душевой кабины.       Он без лишних слов настраивает нужный напор и комфортную температуру воды, а затем целиком переключается на Чимина. Струи тропического душа размеренно омывают их тела, чуть более прохладные, чем привык омега. Но так даже лучше: свежесть помогает обуздать лихорадочный жар, неизменно сопровождающий течку, чуть притупляя пульсирующее изнутри безумие.       Альфа не медлит ни секунды, сразу приникая к вожделённым губам влажным, тягучим поцелуем. Вновь возвышаясь над миниатюрной фигуркой, он прижимает блондина к прохладной стене, жадно смакуя мягкость и сладость его рта.       Чимину не нужно много времени, чтобы, окольцевав руками крепкую шею, послушно и покорно откликнуться на собственнический поцелуй.       Сладко и терпко, нежно и грубо — всё смешивалось в единое опьяняющее чувство. Всё именно так, как он хотел: всего Чонгука целиком, со всеми его сторонами.       Влажные ладони скользят по рельефу крепких плеч, легонько царапая ногтями бронзовую кожу. Альфе совсем не составило бы труда сломать омегу, что почти вдвое меньше его. Но Чонгук остаётся удивительно мягким и осторожным, будто слишком хорошо знает, насколько хрупок и изящен сосуд в его руках. Его прикосновения, при всей уверенности и твёрдости движений, по‑прежнему бережливы и нежны. Это не может не восхищать и не распалять омегу, ведомого звериными инстинктами: внутреннему зверю так важно чувствовать, что его пара обходительна с ним.       Прижимаясь к возвышающемуся над ним телу ещё теснее, Чимин едва успевает хватать воздух — поцелуи кружат голову и выжигают из лёгких остатки дыхания. Слишком высокая концентрация собственных феромонов, вперемешку с тяжелыми феромонами альфы, тактильный контакт и нарастающее наваждение заставляют картинку перед глазами предательски плыть. Под кожей зудит нетерпение, сводя с ума жаждой большего.       Чонгук каким‑то звериным чутьём улавливает его нарастающее желание. Оторвавшись от истерзанных губ, он сползает ниже, к кукольной шее, жадно вдыхая цветочный аромат. Как и обещал себе и склочному омеге, нисколько не стесняясь, он метит её яркими засосами: втягивает тонкую кожицу в рот, осторожно покусывает и тут же зализывает, словно утешая.       Резцы соблазнительно царапают сладкое местечко у пульсирующей жилки, но клеймить омегу Чонгук не торопится. Даже если Чимин, опьянённый течкой, сам вымолвит эту просьбу, альфа не поддастся. Он хочет, чтобы в тот момент его омега был в ясном уме. Только после завершения течки. И только если Чимин снова сам попросит. Для Чонгука важно, чтобы это решение — этот шаг в их ещё едва оформленных чувствах и отношениях — было по‑настоящему взаимным.       Чимин, откидывая голову чуть назад и подставляясь под каждое касание губ хоккеиста, укладывает ладони на его ходящую ходуном грудь. Упиваясь упругостью рельефных кубиков пресса и косых мышц, он плавно проводит кончиками пальцев вниз и к центру, чтобы обвить возбуждённую плоть.       Рот у Чонгука невольно наполняется слюной, а голова совсем кружится, когда он, не без труда сконцентрировав поплывший взгляд на одной точке, опускает глаза ниже, на уровень своего паха, где нетерпеливый омега проворачивает с его каменным членом неподобающие действия. Милые пальцы даже не сходятся вокруг основания, что будоражит воспалённый мозг альфы и доводит до точки кипения его внутреннего зверя.       — Хочу попробовать, — Чимин беззастенчиво озвучивает вслух своё желание.       Это то, что пробирает Чонгука до костей. Низ живота ошпаривает жгучей лавой, а член в миниатюрной ладони призывно дёргается от сказанного. Альфа ещё тогда, на крыше, предугадал, что Чимин сам попросит об этом — о его члене. И вот они здесь.       Дважды омеге просить не приходится. Одним резким, выверенным движением Чонгук меняет их позиции, сам впечатывается спиной в выложенную кафелем стену и легко поднимает Чимина. Пальцы жадно впиваются в упругие ягодицы, притягивая ближе, ещё, до хруста в костях, — и альфа снова припадает к его искусанным губам. Такой сладкий, такой сочный, будто спелый фрукт, который сводит с ума запахом и вкусом.       Чимин вполголоса попискивает под напором, сам захлёбываясь наслаждением от скольжения языков: тягучего, почти ленивого, оттого нестерпимо восхитительного. Ладони альфы обнимают его талию с такой трепетной нежностью и бережностью, что белокурую голову разрывает от абсолютного диссонанса — между грубой силой, сжимающей тело, и нежностью, с которой его будто боятся сломать.       В такие моменты, как сейчас, когда Чонгук молчит и не выуживает из своей копилки ни одного грязного приёма, не доводит до кромешного стыда и смущения, Чимину кажется, что тот — идеальный любовник: страстный, но одновременно внимательный, обходительный, почти ласковый. Однако Пак не может отрицать: вторая грань альфы, скверная и разнузданная, отзывается в нём куда сильнее. Либо это течка так сносит ему крышу. Чимин никогда не тянулся к ванильному сексу — и сейчас его буквально изводит желание растормошить хоккеиста, заставить снова играть по‑грязному.       Вернуть ему нужный настрой не составляет труда. В разгар поцелуя Чимин просто прикусывает альфе язык. Не до резкой боли, но достаточно ощутимо, чтобы это сложно было проигнорировать. Бурная реакция Чонгука, разумеется, не заставляет себя ждать.       — И в чём причина на этот раз? — хрипит он, вдавливая пальцы в сладкую задницу своей так и напрашивающейся на порку строптивой конфетки, пока на коже не проступают красноватые отметины.       Уткнувшись носом во взмокший висок, Чонгук скользит к расселине и, подцепив основание анальной пробки, лениво прокручивает игрушку, наращивая давление на наверняка сверхчувствительные стенки. Жалобное мяуканье и ногти, которыми Чимин без стеснения прочерчивает по выпуклым грудным мышцам альфы, заставляют второго гадко ухмыльнуться. Не дождавшись ответа, он отнимает ладонь от упругой половинки — лишь затем, чтобы тут же обрушить на неё звонкий шлепок.       — Принцесса, видимо, так и не усвоила, что на вопросы своего альфы нужно отвечать без промедления, — тихим, вкрадчивым голосом поясняет он своё действие.       — Хотел тебя разозлить, — без обиняков отзывается Чимин.       А чего ему, собственно, стесняться?       Нежно растирая ушибленное место, Чонгук склоняется ближе:       — Значит, Чимин-и нравится, когда его альфа бывает с ним груб?       — Чуть-чуть, — тут же отзывается омега.       — М-м… — протяжно мычит брюнет, делая про себя выводы. — Значит, буду шлёпать тебя всякий раз, когда в твою голову взбредёт мысль игнорировать мои вопросы или слишком долго обмозговывать ответы на них, — ещё одно предупреждение летит в копилку.       Чимин торжествует про себя. Ему до помутнения рассудка нравится выводить Чонгука из себя и прикидываться невинной овечкой. Это одновременно и забавно, и по-своему будоражаще.       — Для альфы ты слишком болтлив, Чонгук-а, — будто между делом бросает он.       Не дразнит. Нет. Откровенно провоцирует.       Чонгук, не проронив ни слова, перехватывает тонкие запястья и заламывает их склочному омеге за спину. Обездвижив свою строптивую конфетку, он склоняется ближе, заглядывая в расфокусированные, затянутые дымной пеленой глаза. Сливочная карамель радужки потемнела, стала насыщеннее, а влажный блеск превращает взгляд Чимина во что-то до неприличия порочное и истомное. Он — как его любимый виски со льдом: с виду деликатный, выдержанный, почти аристократичный, но на вкус — обжигающе крепкий и терпкий.       Стиснув челюсти до бегущих желваков, хоккеист сканирует каждую деталь прелестного личика: мягкие румяные щёки, при виде которых в нём просыпается почти маниакальное желание вонзить в них зубы; склеенные влажные кисточки длинных ресниц, на кончиках которых дрожат крошечные капли — то ли воды, то ли слёз; заалевшие, распухшие от поцелуев губы, которые Чонгук уже давно причислил к отдельной категории под названием «олицетворение греха».       Он не имеет ни малейшего понятия, как нечто настолько ангельское, как внешность омеги, может уживаться с его по‑дьявольски скверным нравом. Чего уж скрывать — Чонгук до одури обожает это.       — Но в конечном итоге, — он касается уголка губ блондина мягким поцелуем, намеренно вводя того в заблуждение, — это ведь не я оказываюсь тем, кому приходится опускаться на колени, не так ли, принцесса? — едва сдерживая лукавую усмешку, альфа тянет зажатые в своих тисках запястья вниз, вынуждая омегу опуститься перед ним.       Чимин послушно выполняет и чуть ли не давится слюной из-за возникшей перед ним картины. Истомно закусив нижнюю губу, он поднимает плутоватый взгляд на своего альфу. Пак прекрасно знает, как выглядит со стороны, и это знание является его главным козырем. Потому что Чонгук, каким бы он ни пытался показаться величественным и могущественным альфой, в такие моменты, как сейчас, становится маленьким глупым щенком.       С озорством и лестью наблюдая, как крупный, крепкий и увитый венами член призывно дёргается на все его незатейливые манипуляции, Чимин просто не может сдержать победоносной ухмылки.       Укладывая ладони на литые бёдра, он проводит ими вплоть до паха. Короткие ногти оставляют на бронзовой коже белеющие полосы, что вынуждает Чонгука нетерпеливо толкнуть языком щёку. Придвигаясь ближе, Чимин утыкается носом в его поджарый пресс, голодно и жадно насыщая лёгкие яркой концентрацией феромонов.       Короткие волоски щекочут подбородок, когда он прокладывает дорожку влажных поцелуев вплоть до налитого кровью ствола. Осторожно окольцовывая его у основания, Чимин прижимается губами к побагровевшей головке, оставляя на ней нежный поцелуй.       Из груди Чонгука вырывается глухое рычание.       Невозможный, невыносимый, развратный донельзя — чёртово совершенство.       Альфе уже не терпится скользнуть в тугой жар славного ротика, но, несмотря на своё затмевающее рассудок желание, он протягивает ладонь к белокурым прядям, ласково убирая их со лба. Самый нежный жест среди всей этой похоти, от которого Чимин млеет бесповоротно.       Однако Чонгук был бы не Чонгуком, если бы в следующее мгновение не сделал абсолютно противоположного этой нежности. Перехватив член рукой, он проводит истекающей предсеменем головкой по румяной щеке и приоткрытым губам покорного омеги.       — Шире, принцесса, — пронизанный вяжущей хрипотцой голос вспарывает наэлектризованную тишину, оседая на коже блондина колкими мурашками.       И это не ускользает от внимания альфы. Его и правда заводит приказной тон? Забавно.       — Умница, — Чонгук с ленивым озорством наблюдает, как карамельные глаза закатываются от удовольствия, а жаждущая внимания задница нетерпеливо ёрзает на пятках, отчаянно пытаясь выудить из глубины хоть немного стимуляции за счёт игрушки внутри. — Высунь язычок, — не меняя заданной траектории, приказывает он.       Вес упругой головки восхитительно ощущается на языке. Пресно-солоноватый вкус естественной смазки кажется самым вкусным угощением на свете. Чимин, не разрывая зрительного контакта, позволяет альфе шлёпать членом по его языку.       Страдальчески надламывая брови, как бы показывая Чонгуку, что ему хочется большего, он вновь окольцовывает ствол у основания, заменяя своей ладонью его ладонь. Альфа в приглашающем жесте вскидывает подбородок, откидываясь затылком на стену позади.       Чимин сосёт член так, будто тот чёртов леденец. Это поражает сознание. Тихие всхлипы и мяуканья смешиваются с чавкающим звуком, оседая на задворках сознания неповторимой мелодией. Тугой, влажный жар рта не оставляет альфе почти никаких шансов не кульминировать в ту же самую секунду.       Чимин послушно заглатывает плоть, буквально высасывая из наглого хоккеиста всё напускное. Ему и самому приходится трудно: превосходные феромоны затмевают сознание, как и надсадное рычание, вырывающееся из недр грудной клетки его альфы, получающего удовольствие, как и восхитительное давление анальной пробки на гиперчувствительную точку. Поза максимально удобна, чтобы можно было кончить без дополнительной стимуляции.       Что и замечает Чонгук. Рассеянный взгляд концентрируется на небольшом члене омеги, твёрдом и истекающем, а также на его безудержных движениях бёдрами. Очаровательно. Мило. И всё это только для него. Как Чонгуку не сжалиться? К тому же набухающий узел не заставит себя долго ждать, ведь его принцесса трудится так упорно, так хорошо.       — Чимин-и может кончить, если проглотит семя альфы до последней капли, — ставит он ультиматум, продолжая толкаться в тугой жар.       На что Чимин покачивает головой, как болванчик. Обхватив пальцами набухающее уплотнение — формирующийся узел, — он невольно скулит, представляя, насколько умопомрачительно тот будет ощущаться внутри. Шквал развратных мыслей в его голове вынуждает щекочущее чувство внизу живота разрастаться до необъятных масштабов.       Создавая во рту плотный вакуум, попеременно с этим стимулируя узел, Чимин вынуждает альфу закатывать глаза от получаемого удовольствия. Обращая взор на его раскрасневшееся лицо, он замечает неглубокую морщинку, пролегающую между нахмуренными бровями. И эта крошечная деталь, на которой омега был зациклен всякий раз во время самоудовлетворения, представляя, как его трахает Чонгук, казалась последней ступенью, перешагнув которую, Чимин непременно окажется в грёбаном раю.       В тот момент, когда стимуляция восхитительных стенок горла становится невыносимой для изнывающего от желания излиться члена, альфа оттягивает от своего паха белокурую голову. Чимину даже нет необходимости говорить что-либо, ведь он уже послушно распахивает опухшие губы, высовывая розовый язычок, прекрасно зная, как альфы падки на это зрелище.       Обильно изливаясь на румяное лицо, Чонгук вновь притягивает его за волосы к себе, врываясь в пленительный жар рта, чтобы выдоить пульсирующий член досуха.       Чимин, цепляясь пальцами за литые бёдра, максимально старается расслабить горло, в то время как по стенкам стекает тёплое семя. Семя альфы, которое он послушно проглатывает до последней капли, не испытывая никакой брезгливости или отвращения.       У Чонгука под веками взрываются чёртовы звёзды. Потому что то, что с ним делает Чимин, невозможно описать другими словами. Один лишь взгляд вниз, на причину своего персонального коллапса, вытряхивает из него всё здравомыслие. Осознание факта, что отныне это безупречное создание принадлежит только ему и никому кроме него, становится спусковым крючком.       — Давай, детка, — бормочет Чонгук, нежно перебирая между пальцами белокурые пряди. — Твой альфа разрешает, — голос предательски хрипит от накатившего бессилия и сладкой оргазменной неги.       Грудная клетка, вздымающаяся и опускающаяся так грузно, будто хоккеист только что закончил чёртов кросс, и затянутый поволокой взгляд беспросветно чёрных глаз доводят Чимина до точки кипения. Его альфа до безумия красив.       Очистив языком горячий, по-прежнему пульсирующий член дочиста, он жадно поглощает восхитительные феромоны, попеременно с этим ёрзая бёдрами, что позволяет игрушке внутри безостановочно стимулировать чувствительную точку.       Его пробивает так, что глаза непроизвольно закатываются от удовольствия. Хрупкое тело трясёт, и Чимин никак не может это контролировать, отдаваясь сладострастному наслаждению целиком и полностью.       Плаксивые стоны отправляют Чонгука куда-то в поднебесье. Чимин — это грех. К такому выводу приходит альфа, ласково перебирая между пальцами влажные пряди и наблюдая за тем, как милый член омеги подёргивается и изливается. Покатые плечи дрожат, а длинные кисточки ресниц трепещут настолько умильно, что Чонгуку насильно приходится сдерживать порыв взять Чимина прямо здесь и сейчас, не давая никакой передышки.       Но, как бы ни жгло изнутри это рьяное желание, он всё равно даёт омеге столько времени, сколько тому нужно, чтобы прийти в себя хотя бы наполовину.       — Гук… — сонно мяукает Чимин, когда спустя несколько минут затишья дыхание выравнивается.       Только тогда альфа бережно поднимает его на ноги, притягивая дрожащее тело к себе. Вспенивает мочалку и неторопливо проходит ею по каждому участку, растирая кожу до тёплого, соблазнительно красноватого оттенка. Чимин и не думает возражать — с блаженной небрежностью прикрывает глаза, утыкается носом в крепкую грудь, пока Чонгук терпеливо и заботливо делает всё за него.       — Я аккуратно, хорошо? — тихим шёпотом спрашивает он, имея в виду анальную пробку, камешек которой и подцепляет пальцами.       Чимин едва волочит головой в согласном жесте, уткнувшись в его шею. Чонгук взаправду действует осторожно, медленно и плавно вынимая игрушку, лишний раз не воздействуя на невероятно чувствительные стенки. Пробка выходит с влажным чавкающим звуком, а скопившаяся смазка тут же начинает стекать по бёдрам.       — Твой запах сводит меня с ума… — выдыхает он, едва касаясь губами румяной щеки.       Кажется, омега уже вовсе не улавливает смысла слов. Обожжённое жаром, налитое тяжестью тело откликается только на прикосновения, тянется к своему альфе ближе, доверчиво и покорно подставляясь под каждое касание.       — Пожалуйста… — только и шепчет в ответ Чимин.       Чонгук на удивление не тянет время. Закончив с омегой, он быстро ополаскивается сам, помогает Чимину вытереться полотенцем и наспех обтирается следом. Не утруждая себя халатом и поиском чистой одежды, легко подхватывает его под бёдрами и направляется прямиком в спальню.       Первое, что бросается в глаза, — большая кровать, утопающая в россыпи декоративных подушек и мягких игрушек. На самом краю постели Чонгук замечает свою толстовку — свежую, аккуратно сложенную. Ту самую, которую Чимин хитро выманил под предлогом сдать в химчистку и потом торжественно вернуть владельцу.       В этот момент до него доходит: он в любом случае оказался бы здесь. Хитрый омега даже не взял вещь с собой на вечеринку. Всё было подстроено. Какое бы решение ни принял Чонгук, финальная точка маршрута всё равно была одна — эта постель.       И как после такого манёвра продолжать верить, что власть и контроль принадлежат ему? Похоже, всё это время альфа был лишь марионеткой, которой Чимин управлял с безупречным мастерством опытного кукловода. Поразительно.       Не то чтобы Чонгук был возмущён. И не то чтобы его не устраивал подобный расклад. Скорее, он в который раз убеждается: Чимин вовсе не так прост и предсказуем, как может показаться с первого взгляда. Альфе ли этого не знать. Три месяца перепалок должны были бы вбить в его упрямую голову этот лежащий на поверхности факт. Очевидно, он урок не усвоил. Что ж, пришло время пожинать плоды собственной недальновидности.       — Такое чудесное гнёздышко, — воркует альфа нарочито ласковым тоном.       Подходя к изножью кровати, он замирает прямо перед аккуратно выложенными полукольцом подушками и игрушками.       — Впустишь альфу в него, м-м? — утыкаясь носом в мягкую щёку, Чонгук почти шёпотом спрашивает разрешения войти в личное пространство омеги.       — Да, пожалуйста, — заливается трелью блондин, перебирая смоляные кудри на его загривке и одновременно покрывая крепкую шею влажными поцелуями.       Чимин в течку — сама вежливость. Альфе внезапно становится любопытно, долго ли им ещё придётся притираться, когда всё это закончится. Вряд ли получится обуздать или окончательно усмирить его взрывной характер. На первый взгляд — одна сплошная нервотрёпка.       Но именно это и притягивает в Чимине: его язвительность, неприступность, самодостаточность. Без этих черт омега вряд ли зацепил бы Чонгука по‑настоящему. Потому что пресных, безвкусных, у которых в арсенале лишь красивая обёртка, и так пруд пруди.       Аккуратно укладывая свою раззадоренную ношу в центр кровати, брюнет нависает над изящным, без устали ластящимся к нему телом, прямиком между разведённых ног омеги. Тот жалобно мяукает от каждого соприкосновения обнажённой кожи с кожей.       Чимин, вороша смоляные волосы от макушки до загривка, притягивает альфу ближе, чтобы поцеловать его — нежно, неторопливо, так, будто они перекатывают между языками фруктовый леденец.       Чонгук, лениво перебирая пальцами сочные ляжки, отвечает в том же ритме, смакуя эту недолгую приторность, которой вскоре суждено смениться пылкой страстью и необузданной жадностью.       Когда губы начинают саднить, а в лёгких иссякают последние остатки воздуха, он нехотя отстраняется от пленительного рта. Блуждая расфокусированным взглядом по изнеженному личику омеги, ему приходится до боли прикусить язык: зрелище перед ним настолько неприлично сексуально, что хочется, словно нелепому щенку, скулить от восторга и восхищения.       — Я мечтал об этом с той самой минуты, как мы встретились, принцесса, — внезапно даже для самого себя признаётся Чонгук, не в силах оторваться от созерцания ангельской красоты, так удачно оказавшейся в его руках. — О твоём восхитительном теле, раскинувшемся подо мной, — продолжает он уже, кажется, вовсе не отдавая отчёта собственным словам.       Склоняясь к кукольной шее, брюнет осыпает её поцелуями, умело чередуя нежность с грубостью: кожа вспыхивает багровеющими отметинами, которые он тут же в извиняющем жесте зализывает языком.       — Так ты… — мяукает омега, когда губы альфы прихватывают чувствительную кожицу возле феромоновой железы. — Просто пытался привлечь моё внимание? — спрашивает так тихо, что слова едва различимы.       Планомерно сползая ниже, на точёный разлёт ключиц, хоккеист глухо откликается:       — Именно.       Чимин почти огрызается, уже собираясь спросить, не мог ли этот глупый альфа придумать способ попроще и не столь травмирующий для его психики, но мысль испаряется в ту же секунду, как умелые губы опускаются к его грудной клетке.       Легко покусывая и перекатывая на языке плотную горошину соска, Чонгук пальцами обхватывает второй, пощипывает его, жадно впитывая мелодичные звуки, без конца срывающиеся с плюшевых губ.       Он с трудом удерживает на лице умилённую ухмылку. Ну до чего же его омега очарователен в своей нужде и беспомощности — так и хочется проглотить его целиком, до последней крошки.       Вдоволь наигравшись с сосками, оставив парочку заметных следов на груди и чудесном животе, альфа, упираясь коленями в матрас и нависая сверху, перехватывает тонкие запястья и в пару проворных движений переворачивает блондина на живот. Самостоятельно ставит свою растёкшуюся лужицей принцессу в коленно-локтевую позицию, упиваясь открывшимся видом.       Чимин, недолго думая, шлёпается грудью на кровать, укладываясь щекой на предплечье и обращая взор на возвышающегося позади него хоккеиста. Выглядит он донельзя развратно, особенно сейчас, в приглушённом тёплом свете, с взъерошенными кудрями, ниспадающими на лоб и веки, с покрытой испариной кожей и крепко стоящим членом.       Гулко сглотнув, Чонгук скользит почерневшим взглядом по точёным изгибам талии, покатым плечам, по тонкой, впалой линии позвоночника. Самое лакомое он бережно приберегает напоследок, для начала задерживая взгляд на румяном лице. Чимин никогда прежде не смотрел на него так, как сейчас: жадно, всепоглощающе. Этот взгляд, обжигающий и безоговорочный, становится для альфы уничижающим.       Внутренний зверь рычит и скалится, требуя присвоить омегу себе в эту же чёртову секунду. Никто другой больше не увидит этого — ни горящего взгляда, ни дрожащих ресниц, ни разомлевшего выражения лица. Чонгук не позволит.       Небывалая жадность захлёстывает изголодавшегося хищника, вынуждая его оборвать зрительный контакт и уткнуться глазами в изысканный десерт, которым он намерен лакомиться, ни много ни мало, до конца своих дней. Чимин ничуть не облегчает задачу, мягко покачивая тазом из стороны в сторону, словно дразнящей приманкой перед бестолковым зверьком.       — А-альфа… — заикающийся, задушенный голос одним ударом расшибает последние установки.       Не смея больше медлить и уж тем более игнорировать мольбы своей милой принцессы, Чонгук укладывает подрагивающие от нетерпения ладони на упругие ягодицы, оттягивая их в стороны. Все внутренности тут же стягиваются в тугой болезненный узел. Низ живота ошпаривает бурлящей лавой, а ствол призывно дёргается.       Начиная с поясницы и опускаясь ниже, обдавая ту влажными тягучими поцелуями, он мнёт и сжимает мягкие полушария, словно податливое тесто. Оставляя засосы на фарфоровой коже, Чонгук неспешно подбирается к расселине, жадно вдыхая восхитительные феромоны. Смазка, вязкая и тягучая, пачкает промежность и бёдра омеги, вынуждая его хищнически облизываться и безостановочно сглатывать густую слюну.       — Чонгук-и, пожалуйста, не дразнись, — вредничает Чимин.       Его глаза, блестящие от слёз — острой нужды и изматывающего перевозбуждения, — толкают Чонгука к действию.       Впившись в мягкое одеяло, омега замирает в одной позе: с приоткрытым в беззвучном стоне ртом и крепко зажмуренными глазами. Всё, что он чувствует в тот момент, когда губы и язык альфы наконец оказываются там, где им и суждено быть, безжалостно обрывает последнюю связь с реальностью.       Чонгук, стискивая ягодицы в ладонях, довольно ощутимо оттягивает их в стороны, чтобы открыть для себя максимально возможное пространство. Присасываясь к жемчужно-розовому входу, он лакает выделяющую смазку, как измученный жаждой пёс. Тонкий цветочный аромат окутывает затуманенное сознание, словно невесомая шёлковая вуаль. Посасывая и прикусывая сладковатую из-за смазки чувствительную кожицу вокруг входа, он упивается совокупностью аромата и вкуса его идеальной во всем истинной пары.       Чимин чуть ли не взвизгивает от этого действия, жадно подаваясь бёдрами навстречу. Колени его разъезжаются в стороны, поэтому Чонгук, перехватив одной ладонью оба запястья, заводит их омеге за спину, удерживая на уровне поясницы и фиксируя устойчивую позицию.       Член безбожно пульсирует, влажный и скользкий, но он не обращает на него никакого внимания, сосредоточенный исключительно на доставляемом своей паре удовольствии.       В этот момент, поедая тугую задницу своей ледяной принцессы, Чонгук готов поклясться, что ничего вкуснее, ничего слаще он за всю свою жизнь не пробовал. Лица бывших смазываются в грязные кляксы. Ни имён, ни запахов он больше никогда не вспомнит. Отныне только Чимин — его персональный идол, которому он готов преклоняться ото дня в день.       Когда лёгкие прожигает огнём от нехватки воздуха, альфа нехотя отрывается от изысканного лакомства, чтобы хотя бы немного перевести дыхание. Голодным взглядом скользя по сотрясающимся в сбивчивых причитаниях плечам, он, наконец, разжимает хватку на наверняка затёкших запястьях омеги.       — Иди ко мне, — глухо бормочет хоккеист, переворачиваясь на спину и утягивая подрагивающего Чимина на себя.       Нисколько не мешкая и не церемонясь, он подтягивает сладкую задницу к своему лицу. Удерживая омегу за талию, Чонгук припадает к расселине, чтобы продолжить начатое.       Блондин, опешив, едва успевает ухватиться за изголовье кровати, чтобы ненароком не завалиться в сторону. У альфы будто стираются все дозволенные границы, потому что он сажает омегу к себе на лицо с такой прытью и уверенностью, будто это самая правильная вещь на свете. Как у Чонгука ещё лёгкие не отказали — вопрос.       Его и вовсе настигает предобморочное состояние, когда тот подключает к языку и губам свои пальцы, которые, как Чимин и предполагал, проникая внутрь, за счёт длины затрагивают все чувствительные точки.       — Не могу… — стонет омега, надламывая брови. — Чонгук-и, я больше не могу, — срывающимся голосом предупреждает он, явно балансируя на грани. — Разреши… — всхлипывает почти жалобно.       Эта игра — просить позволения кончить — становится между ними негласным правилом. И Чонгуку это, безусловно, по вкусу.       — Мой омега такой вежливый, — выдыхает он, наконец отстраняясь от сладкой задницы, чтобы хоть немного перевести дух. Не прекращая выверено массировать чувствительную точку внутри, Чонгук лениво, почти мурлыча, добавляет: — Альфа разрешает, — и тут же снова жадно присасывается к припухшему, раскрасневшемуся входу, — Чимин-и может.       Омеге дважды повторять не приходится: стоит ему услышать согласие, как маячивший на периферии сознания оргазм обрушивается на измотанное тело.       Крышесносное наслаждение прошивает насквозь: до трясущихся поджилок, до цветастых пятен под полуприкрытыми веками, до полной потери дара речи. Восхитительное ощущение — настолько выстраданное, долгожданное и оттого до невозможности сладкое.       Чонгук сам едва не изливается себе на живот — собственный член, кажется, уже не выдерживает всего этого разврата. Одна только мысль о том, как хорошо ему будет внутри омеги, как он заполнит его своим узлом и повяжет, заставляет каменный ствол судорожно, нетерпеливо дёрнуться.       Он любовно проводит ладонями по напряжённой талии и пояснице, давая Чимину ровно столько времени, сколько тому нужно, чтобы прийти в себя и прожить оргазм без суеты. Единственное, что он позволяет себе, — осторожно подтягивает омегу выше, на уровень своего торса: дышать, будучи зажатым между восхитительными бёдрами и не менее восхитительной задницей, к его прискорбию, становится откровенно затруднительно. Чимин, к слову, поддаётся каждой манипуляции с удивительной лёгкостью и покорностью, будто тряпичная кукла.       Сгибая ноги в коленях и упираясь пятками в матрас, чтобы Чимин мог откинуться спиной на его бёдра и перевести дыхание, брюнет медитативно водит ладонями по его голеням, бёдрам и животу, мягко разминая затёкшие мышцы.       Блондин, запрокинув голову и упираясь затылком в колени альфы, следит за его движениями из-под полуопущенных ресниц. Перед ним снова предстаёт безупречный джентльмен. И это, по правде говоря, льстит. Мало того, что Чонгук его не подгоняет, — он ещё и делает всё возможное, чтобы Чимину было удобно и спокойно.       В какой-то момент хоккеист всё-таки ловит его затуманенный, затянутый дымкой взгляд и растягивает губы в своей фирменной улыбке. Чимин, сам не понимая почему, вдруг смущается.       Смущение накрывает так сильно, что на миг перехватывает дыхание, а гулкий стук крови отдаётся в ушах звонким эхом. И без того румяное лицо заливает новой волной жара.       — Что такое, м? — спрашивает Чонгук, безошибочно улавливая перемену в настроении омеги.       Вот ведь незадача: от всевидящего альфы, кажется, ничего не утаишь. Сколько бы Чимин ни пытался увиливать и юлить, он всё равно оказывается на два шага впереди.       Вскидывая брови, альфа приподнимается, отрывая верхнюю часть тела от постели и одновременно выпрямляя ноги. Крепкими руками охватывает узкую талию и теснее прижимается к сидящему на нём фигуристу, накрывая его своим дурманящим запахом — терпкой смесью феромонов, пота и секса. Чимину хочется вдыхать его снова и снова, до тех пор, пока лёгкие не сведёт болезненным спазмом.       Собственнические ладони неторопливо скользят по изысканным изгибам восхитительного тела, в то время как беспросветно чёрные глаза изучающе блуждают по изнеженному, разрумянившемуся лицу.       Долгий, не прерывающийся зрительный контакт обретает совсем иное звучание: так не смотрят ни враги, ни недоброжелатели, ни мимолётные любовники. В этом взгляде — нечто глубинное, интимное, сокровенное. Это читается в каждом миге их молчания, которое вдруг перестаёт быть ни смущающим, ни тягостным. Впервые за долгое время.       Чимин, обвивая крепкую шею, без тени колебаний сокращает расстояние между их лицами до тех пор, пока кончики носов не соприкасаются. Он вплетает пальцы во влажные смоляные кудри, медленно пробираясь к макушке. Играючи накручивая на палец прядь, омега, спустя, кажется, целую вечность, наконец решается на правду:       — Всегда хотел стереть эту улыбку с твоих губ, — блаженно прикрывая налитые свинцом веки, он неторопливо водит носом из стороны в сторону, соскальзывая на точёную скулу и обдавая её влажным фруктовым дыханием. — Каждый раз, когда ты дарил её кому-то, кроме меня, я так злился, — откровенничает Чимин, заправляя выбившиеся кудри за ухо альфы. — Потому что слишком хорошо знаю, как легко можно влюбиться в твою улыбку. Как просто в ней утонуть — и уже никогда не найтись, — голос срывается на шёпот, словно даже стены способны подслушать его признание.       У альфы всё болезненно сжимается внутри и тяжёлым грузом падает куда‑то вниз. Слова омеги стремительно прочищает голову, возвращая кристально ясный ум. Даже в самых изощрённых фантазиях Чонгук не мог представить, что Чимин ревнует его к другим омегам из‑за какой‑то чёртовой улыбки. Оказалось, собственник здесь не он один.       — Теперь тебе незачем об этом переживать, детка, — выдыхает слова прямо в приоткрытые, искусанные и припухшие от жарких поцелуев губы. — Потому что отныне моя улыбка будет принадлежать только тебе, Чимин, — Чонгук, аналогично понижая голос до шёпота, даёт своё маленькое обещание.       Прижимая хрупкий стан ещё теснее к себе, он накрывая губы омеги нежным, почти невесомым поцелуем. Слишком сладким, чтобы остановиться. Опасно сладким. Чонгук мельком думает, как бы у него не выработалась зависимость, но, кажется, уже поздно — она давно пустила корни.       Рой бабочек, заточенный между рёбер, с трепетом разлетается по всей грудной клетке, щекоча изнутри. То же самое чувствует Чимин каждый раз на прокате, на соревнованиях, в момент победы. Только теперь это вызывает в нём Чонгук.       Ладони опускаются ниже, цепляются за мощные плечи. Кожа Чонгука буквально вспыхивает там, где к ней прикасается Чимин. Стоит омеге ощутить ягодицами твёрдую выпуклость позади, как он едва заметно сдвигается, сгорая от желания наконец принять в себя горячую плоть. И это, само собой, не ускользает от внимания альфы.       — Уже не терпится прокатиться на моём члене, м? — дразнится он, соскальзывая губами на кукольную шею, усыпанную собственническими метками.       — Только альфа должен стараться, — мурлычет блондин, продолжая нетерпеливо ёрзать на литых бёдрах. — Потому что у Чимин-и течка, — прижимая голову брюнета ближе к своей груди, бормочет он себе под нос.       Ощущая, как Чонгук в отместку за сказанное прижимается к его истерзанным соскам, ахает от в некоторой степени болезненной стимуляции, но всё же договаривает мысль:       — Потому что Чимин-и нуждается.       Альфе хочется расхохотаться вслух. У его строптивой конфетки не отнять одного — она слишком хорошо знает себе цену.       Освобождая из плена губ припухший, раскрасневшийся сосок с влажным, чавкающим звуком, он запрокидывает голову, впиваясь голодным взглядом в изнеженное лицо. Прикусив сладкую кожу на точёном подбородке, альфа скользит пальцами ниже — к расселине, едва касаясь кончиками влажного, трепещущего входа.       — Может, мне звать тебя принцессой подушек? — насмешливо тянет он, играючи проникая внутрь лишь кончиками указательного и среднего пальцев.       — Пожалуйста… — канючит Чимин, тщетно пытаясь насадиться глубже.       Чонгук с жадным вниманием наблюдает, как омега страдальчески ломает брови, как откидывает голову назад, послушно подставляя для своего альфы лакомую шею. Не сдержав хриплого стона, он припечатывает хрупкое тело к матрасу.       — Значит… — сипит он в искусанный омежий рот, нависая сверху. — Я буду трахать свою принцессу подушек столько, сколько сам захочу.       Чимин только согласно кивает, как глупенький болванчик.       Перехватывая его стройные ноги под коленями, альфа закидывает их себе на плечо. Нижняя часть тела омеги буквально повисает в воздухе, и Чонгук без помех пристраивает каменный ствол к изнывающей от желания заднице. Упругая, блестящая от предсемени головка упирается прямо во вход, судорожно сжимающийся вокруг пустоты. Картина получается настолько безупречно порочной, что у Чонгука от одного вида начинает кружиться голова.       Чимин, разглядывая из-под полуопущенных ресниц восхитительное, сильное тело, невинно прикусывает нижнюю губу — и этим только ещё сильнее сводит с ума своего до безумия голодного альфу.       — Чонгук-и… — нарочито плаксивый тон вынуждает хоккеиста насмешливо усмехнуться.       — Провокатор, — бросает он в ответ.       Как бы ему ни хотелось вогнать член до самого основания, Чонгук делает абсолютно противоположное. Медленно и плавно надавливает головкой на чуть приоткрытый вход, следя за каждым своим движением с неописуемым восторгом.       Влажные упругие стенки сжимают его не до конца вошедший ствол так туго, что под полуприкрытыми веками искрят звёзды. Альфа сам по себе обладает довольно высокой выносливостью и выдержкой, но, кажется, в случае с его принцессой этот трюк не сработает. Потому что его задница, чёрт возьми, превосходна.       В какой-то момент Чимину кажется, что он окончательно теряет связь с реальностью. Потому что то, что с ним делает Чонгук, едва ли можно вынести, находясь в сознании. Крупный венистый ствол распирает его так хорошо, так приятно, так правильно. Затрагивая все изнеженные точки за счёт длины и диаметра, член альфы буквально возносит его к самым небесам. Кажется, коробка с игрушками совсем скоро отправится в мусорку.       Проникнув настолько глубоко, насколько это представлялось возможным при имеющейся растяжке, Чонгук, впиваясь пальцами в восхитительные бёдра, принимается двигаться. Совсем скоро шлепки влажной кожи о кожу заполняют всё пространство комнаты, оседая на створках затуманенного разума развратной мелодией.       Небрежно сдувая лезущую в глаза чёлку, он замечает в зеркальной дверце шкафа их отражение. Такого с ним ещё не случалось — видеть себя и партнёра в процессе. Ощущение оказывается до неприличия сексуальным.       В очередной раз проникая в узкий жар, Чонгук сжимает в ладонях мясистые бёдра омеги ещё крепче и хрипло приказывает:       — Поверни голову, принцесса.       Чимин всхлипывает, распахивая увлажнившиеся от подступающих слёз ресницы, и беспрекословно подчиняется. Он уже успел разглядеть их в зеркале, но, по всей видимости, это осталось незамеченным для альфы — что удивительно, учитывая его обычно безупречную внимательность к подобным мелочам.       Теперь, когда у него появилась возможность подглядывать безбоязненно и открыто, он вообще не собирается сводить взгляд с грёбаного зеркала. Ведь тайная фантазия Чимина наконец-то воплотилась в реальной жизни: наблюдать, как альфа трахает его задницу. А самое главное, как Чонгук это делает: мягко и грубо одновременно, собственнически, не забывая использовать грязные слова. Так, как и воображал себе Чимин во время сладострастного самоудовлетворения.       Относительно спокойная реакция заставляет альфу сбиться с ритма и нахмуриться.       — Нет-нет, пожалуйста, не останавливайся… — жалобно тянет блондин, уловив, как толчки редеют.       Чонгук, игнорируя просьбу, осторожно выходит из изнеженного нутра, с лёгкостью переворачивая омегу на живот. Достаточно грубо подтягивая капризную задницу к себе, загоняет каменный член обратно, с упоением наблюдая, как колени Чимина чуть ли не разъезжаются в стороны от неожиданности и глубины проникновения. Стискивая узкую талию, он нависает над выгнутой дугой спиной, чтобы, приблизившись к порозовевшему уху, прикусить мочку и прошептать:       — Этим ты занимался в тот вечер, да?       У Чимина, и без того оголтело колотившееся сердце, будто и вовсе замирает. Вопрос альфы ставит его в тупик. Как он мог до этого дойти? Неужели омега, чёрт возьми, настолько очевиден и примитивен в своих фантазиях и желаниях?       Их взгляды, сталкиваясь в отражении, едва ли не воспламеняют воздух. Хмельная усмешка на красивых губах альфы заставляет блондина сдавленно пискнуть. Он и правда похож на маленького глупого зверька, угодившего в силки.       — Трахал себя своими милыми миниатюрными пальцами, находясь в моей толстовке и наблюдая за собой в отражении зеркала? — спрашивает Чонгук, озвучивая вслух свою догадку.       Чимин надсадно стонет. Тягучие, неспешные толчки, идеально распирающий его нутро член и провокационные вопросы не оставляют ему ни шанса, ни выбора. До надоедливо мельтешащих под веками мушек хочется кончить. Прямо сейчас.       — Отвечай, — приказывает Чонгук. — Или Чимин-и уже забыл, что бывает, когда он игнорирует вопросы своего альфы, а? Я могу напомнить в любую секунду, принцесса, — выпрямляясь, протягивает он спокойным, вкрадчивым голосом.       Не дожидаясь, пока строптивая омега соизволит выдать грёбаный ответ, Чонгук заносит ладонь над влажной, разрумяненной ягодицей и обрушивает на неё звонкий шлепок, от которого Чимина швыряет грудью в развороченную постель. Не думая о нежностях, он вцепляется пальцами в мягкие половинки, перекатывая под ладонями гладкую кожу. Разводит их в стороны, увеличивает амплитуду толчков и вбивается в восхитительную задницу в своём ритме.       Горячие слёзы, расчертив пунцовые щёки неровными дорожками, смешиваются с тонкой ниточкой слюны у подбородка, превращая и без того заплаканное лицо в настоящий хаос. Чимин замыленным взглядом следит за собой и альфой в злосчастном зеркале. Вид того, как крупный член исчезает внутри круглой, вздрагивающей от каждого толчка задницы, вынуждает его судорожно стиснуть несчастные простыни.       Слишком.       Слишком хорошо. Слишком грязно. Слишком вызывающе. Всего чересчур много, чтобы это было реальностью. После такого омега вряд ли сможет воспринимать какую-либо иную реальность, кроме той, в которой его альфа творит с ним всё то, что творит сейчас.       — Да… — губы саднят, язык распух и ноет тяжёлым комком. Каждое слово приходится вытаскивать силой — говорить внятно почти невозможно.       — Кто бы сомневался, — ехидно протягивает Чонгук, вбиваясь в тугой жар с бешеным остервенением. — О чём ты думал в этот момент, м? Трахая себя перед зеркалом, о чём думала моя грязная принцесса? — это даже не вопросы, а чистое издевательство.       Чимин снова тянет с ответом. Но не потому, что не знает, что сказать, а потому что неповоротливый, одеревеневший язык отказывается его слушаться. Не то чтобы это хоть каплю заботило альфу.       Чонгуку только в радость пороть свою непослушную принцессу. Поэтому, не услышав ответа в первые же секунды, он снова шлёпает — точно в то же место, куда пришёлся первый удар. Чимина от силы хлёсткого шлепка почти сносит вверх по простыне, но пальцы альфы на кукольной талии держат крепко, надёжно, не давая и шанса выскользнуть. Нежная кожа на ягодице наливается жаром, пухнет и рдеет. Прелестное зрелище.       — О тебе, — проглатывая болезненный стон, Чимин, наконец, выдаёт ответ. — Я думал только о тебе, Чонгук, — он до побелевших костяшек вжимает пальцы в простыни, бессвязно бормоча. — Представлял, как ты смотришь на меня со стороны, — жалобно шмыгая носом, делится своими тайными фантазиями. — Как перед зеркалом трахаешь меня ты, а не я сам себя, — лепечет и лепечет, словно заведённый.       Что альфе с ним делать? Что делать со шквалом эмоций, который вызывает Чимин? Что бы тот ни сказал и ни сделал, почти всегда это оказывается тем самым, от чего в голове Чонгука предательски стопорятся шестерёнки.       Даже не пытаясь скрыть победоносную ухмылку, он медленно скользит ладонями по точёным изгибам талии, по выгнутой красивой дугой пояснице и, добравшись до влажного белокурого загривка, вплетает пальцы в волосы, рывком отрывая голову омеги от постели. Не разрывая зрительный контакт, за которым оба следят в зеркале, Чонгук, проводя кончиком носа по раскрасневшемуся уху и понижая голос до хриплого шёпота, произносит:       — Тогда смотри, — горячее дыхание оседает на разгорячённой коже фигуриста стайкой зябких мурашек. Сползая чуть ниже, Чонгук мягко прикусывает местечко под мочкой и, задержавшись там на секунду, продолжает: — Смотри, как альфа воплощает в реальность фантазии своей развратной принцессы, — он запрокидывает голову омеги ещё сильнее и впивается в плюшевые губы влажным, затяжным поцелуем.       Чимин послушен, как шарнирная кукла: куда ни поверни, в какую позу ни поставь — покладисто принимает любую форму, любой прихотливый изгиб. Это сводит альфу с ума. Ему подчиняются. Ему повинуются. Внутренний волк довольно порыкивает, расправляя плечи от гордости.       — Только попробуй отвести взгляд, — отрываясь от алых губ, Чонгук аккуратно укладывает голову омеги обратно на подушку. — Если замечу — от твоей задницы и мокрого места не останется, — предупреждает он.       Сознание настолько помутнено, что всё происходящее больше напоминает очередной влажный сон — те самые, что в последнее время обосновались в голове Чимина на постоянной основе. Картинка перед глазами безбожно плывёт, сфокусироваться на одной-единственной точке до ужаса сложно. И всё же он изо всех сил цепляется за реальность, лишь бы, не дай Бог, не ослушаться указания. Тех поучительных шлепков ему более чем хватило, чтобы прочувствовать на себе всю силу и вес его ладони хоккеиста. По ощущениям, нормально сидеть он не сможет ещё как минимум несколько дней. Не то чтобы Чимин был возмущён — наоборот, это всего лишь одна из множества фантазий, которые Чонгук так щедро воплощает для него в жизнь.       На этот раз альфа бдителен, как никогда. Занимая исходную позицию, он возобновляет толчки, почти бережно поглаживая истерзанные ягодицы. Смотрит. Следит. Выжидает, когда Чимин оступится. Входит так глубоко, насколько это вообще физически возможно: блондин готов поклясться, что, стоит ему прижать ладонь к низу живота, он с лёгкостью нащупает очертания члена, беспощадно распирающего его изнутри.       Не закатывать глаза от накатывающего удовольствия становится пыткой. Течка делает Чимина до смешного слабым, до беззащитности уязвимым, и он даже не пытается сдерживать накрывающую его оглушительной волной бурю чувств, позволяя слезам течь без всякого стыда. Икая, захлёбываясь всхлипами, он смотрит на их отражение, не смея отвести взгляд ни на секунду — как и велел Чонгук.       А тот, разумеется, упивается зрелищем. Нахмурив брови, он продолжает трахать свою плаксивую принцессу в тягучем, размеренно-терпеливом темпе, который упорно не даёт омеге, наконец, поймать этот чёртов снитч под названием долгожданный оргазм.       Всё, что ему остаётся, — послушно подмахивать подрагивающими бёдрами навстречу глубоким, выверенным толчкам. Так продолжается до тех пор, пока Чимин не начинает ощущать набухающий узел: задевая распухшие края, он даёт дополнительную, почти непереносимую стимуляцию, и Чимин уже не в силах сдерживать себя — стонет всё громче, срывая голос.       Не существует слов, достаточных, чтобы описать то, что он чувствует сейчас. Густой, концентрированный букет феромонов въедается в кожу, будто прожигая её, разливается по крови, и внутренний волк надсадно скулит, выпрашивая метку. Тело альфы, член альфы, запах альфы: Чонгук окутывает его всего, заполняет до краёв — каждую клетку, каждую мысль, каждый вдох. Чимин никогда прежде не знал подобного желания: принадлежать кому-то безраздельно.       И вот он — здесь. Изнывающий, до боли жаждущий того, чтобы Чон Чонгук, наконец, присвоил его себе.       — Узел… — шепчет блондин, словно лишившийся рассудка.       Чонгук реагирует почти мгновенно. Осторожно выходит из переутомлённой, пульсирующей дырочки, с глухим выдохом падает спиной на матрас и одним движением утягивает хныкающего омегу на себя.       — Тише, принцесса, — причитает он, любовно опоясывая одной ладонью хрупкую, кукольную талию и второй направляя свой член, готовый к сцепке, помогая Чимину насадиться обратно. — Потерпи ещё чуть-чуть, — бормочет альфа, сам балансируя на грани.       Выдержать такого Чимина — покорного, сдавленного в собственных мольбах, — выше его сил. Насадив омегу до самого основания, он отрывается спиной от постели и, сжав хрупкое тело в кольце рук, притягивает ещё ближе к себе. Чимин ни секунды не тянет: обвивает его шею, утыкается носом в скулу. Чонгук медленно, успокаивающе проводит ладонями по его рукам, плечам и спине, позволяя привыкнуть к растяжению.       Чимин кивает, соглашаясь. Тёплая улыбка, до безумия тёмные глаза, нежные касания и ласковые слова вынуждают его довольно урчать и ещё теснее прижиматься к сильному телу.       Постепенно беря верх, он мягко прижимает альфу спиной к матрасу. Оторвавшись от истерзанных губ, блондин опускается ниже — на точёную линию челюсти, время от времени прикусывая бронзовую кожу. Замедляется, когда добирается до манящего местечка на шее, и, посасывая феромоновую железу, словно подражая Чонгуку, оставляет там свои собственнические засосы-метки. Не ему одному щеголять с разукрашенной шеей — небольшая плата за отшлёпанную задницу, так сказать.       Альфа, кажется, совсем не против. Чуть отводит голову в сторону, открываясь ещё больше, и позволяет своей принцессе всё, что только вздумается.       Вдоволь наследив, Чимин выпрямляется. Вцепившись пальцами в стальной торс, с нажимом проводит ногтями по выпуклым мышцам пресса. Чонгук срывается на шипение, в ответ до боли сжимая упругие бёдра омеги.       Истомно закусив нижнюю губу и жалобно изогнув брови, Чимин чуть приподнимается и тут же оседает обратно на восхитительно распирающем его члене, и из обоих одновременно вырывается громкий стон.       Чонгук, стиснув челюсти до бегущих желваков, скользит ладонями к узкой талии и, обхватив фигуриста за бока, начинает направлять, помогая ему объезжать себя. Картина — неприлично прекрасная. Про ощущения и говорить нечего: Чимин создан исключительно для его члена, для его узла.       Напрочь позабыв о не так давно накрывшем смущении, блондин, наблюдая за альфой из-под полуопущенных ресниц, самым невинным ангельским тоном спрашивает:       — Чимин-и хорошо справляется? — на дне карамельных глаз плещутся озорные смешинки, в то время как плюшевые губы трогает плутоватая улыбка.       Грёбаный боже. Он, видимо, издевается. Потому что выглядит всё это настолько горячо и развратно, что альфа, не сдерживая утробного рыка, буквально заставляет себя не кончить прямо сейчас. Член безбожно пульсирует, стискиваемый тугими стенками. Из-за практически до конца набухшего узла нутро омеги, кажется, становится куда более узким.       Подключая собственные бёдра, толкаясь навстречу движениям Чимина, что позволяет узлу врываться так глубоко, насколько это представляется возможным, он, нисколько не лукавя, отвечает:       — Чимин-и справляется потрясающе, — любовно проводя ладонями выше, массируя между пальцами его грудь, на что блондин надсадно мяукает, продолжает осыпать его похвалой: — Так красиво смотришься на моём члене, — Чонгук, стимулируя истерзанные соски, усиливает амплитуду толчков.       С этого момента счёт идёт на секунды. Полностью набухший узел уже входит с трудом, поэтому он, обхватив мясистые бёдра, осторожно насаживает омегу до конца, пока уплотнение полностью не оказывается стиснутым восхитительно туго сжимающими его стенками.       — Большой… — стенает Чимин, едва не теряя сознание от силы растяжения.       Его никогда не вязали ранее. Поэтому это необычное чувство — чуть болезненное распирание — молниеносно доводит измождённое тело до точки кипения. Вкупе с упругой головкой члена, которая безостановочно стимулирует чувствительный комок нервов внутри, Чимин просто уже не в силах контролировать своё возбуждение.       — Пожалуйста, — единственное слово, которое получается вымолвить, прежде чем густое, вязкое семя начнёт заполнять его.       Чонгук только и успевает оплести содрогающееся в судорогах тело, прижав ближе к своему. Зарываясь лицом в кукольную шею, он изливается внутрь так сладко, так обильно, что по ощущениям будто парит в невесомости. Давление на истекающий член и плотный узел невероятно. Ни одна омежья задница прежде не приносила ему столько удовольствия, как это делает сейчас Чимин.       Он буквально может ощущать, как из-за обилия жидкости его распирает изнутри. Чонгук будто думает о том же в этот момент: укладывая ладонь на низ его живота, он слегка надавливает и массирует круговыми движениями, не забывая осыпать похвалой.       Это ощущается таким правильным, таким пронзительно сладостным, что Чимину до дрожи хочется застрять в этом месте, в этом моменте навсегда. Всё остальное будто размывается, теряет любой смысл. Для полного счастья ему нужен только его альфа: тёплая улыбка и надёжные объятия, родной запах и мягкие слова поддержки.       — Больно? — почти шёпотом спрашивает брюнет, замечая, как по щекам омеги одна за другой скатываются слёзы.       Запрокинув голову, он робко касается кожи, бережно слизывая солёные дорожки. Пальцами осторожно поглаживая напряжённую поясницу, Чонгук встревоженно зовёт его по имени:       — Чимин-и…       Есть в том, как альфа произносит эту форму его имени, что-то такое, отчего все закоренелые установки в белокурой голове слетают к чертям собачьим.       — Нет… — всхлипывая, отвечает Чимин.       Укладывая ладони на щёки хоккеиста, судорожно заправляя тёмные пряди за уши, он вглядывается в глубокие чёрные бездны и добивает себя окончательно:       — Мне хорошо… — прижимается губами к его губам. — Очень-очень хорошо… — шепчет он в смазанный поцелуй.       Чонгук податливо отвечает на касание тем же тягучим, неторопливым ритмом. Сентиментальность Чимина разливается в его груди чем‑то тёплым, солнечным, по‑домашнему согревающим. Его ледяная принцесса наконец оттаяла. О большем альфа и мечтать не мог.       Спустя несколько минут тишины, растворённой в неторопливом поцелуе, он утыкается в тёплую румяную щёку и глухо признаётся:       — Мне тоже очень-очень хорошо с тобой, детка.       И всё будто встаёт на свои места. С самой первой встречи и до этого момента их связь, наконец, обретает тот единственно верный формат, к которому они шли с самого начала, но по каким-то причинам упрямо откладывали неизбежное. Оттого принятие своей истинной пары ощущается почти благоговейно — как возвращение в родной дом после долгих лет мучительных скитаний.       Любовно поглаживая кукольную талию, Чонгук негромко спрашивает:       — Хочешь немного вздремнуть? Пока не спадёт узел?       Его обходительность взрывает омеге мозг. Трудно поверить, что каких-то пятнадцать минут назад этот же альфа безжалостно шлёпал его по заднице, насаживая на свой член до обморочных мушек под веками. Теперь же на Чимина смотрят огромные щенячьи глаза, полные обожания и немого восхищения, — и от этого он окончательно растекается в беспомощную лужицу.       Контраст нежности и грубости, то, с каким отточенным мастерством Чонгук удерживает баланс между этими крайностями, заставляет его только сдавленно пискнуть в ответ. Но главное — вся эта невыносимая, захлёстывающая благодать теперь принадлежит только ему. Чимин, чёрт возьми, самый счастливый человек.       Легонько качнув головой в знак согласия, он тут же чувствует, как альфа перехватывает его и подтягивает к себе. Чимину казалось, что лучше уже просто не бывает, но он ошибался. Лежать верхом на сильном теле, слушать ровный стук сердца и ощущать, с каким бережным трепетом горячие ладони скользят по его коже, мягко разминая мышцы, — просто умопомрачительно.       Жар понемногу отступает. Сладкая нега окутывает лёгкой, почти невесомой вуалью. Шёпот Чонгука звучит колыбельной, его объятия напоминают мягкое воздушное облако, в которое стоит только провалиться — и блаженная дрёма накрывает с головой. Чимин и поддаётся ей, засыпая с застывшей на губах счастливой улыбкой.

❦

      Чувство пустоты и отсутствие тепла — первое, что он осознаёт, с трудом размыкая налитые свинцом веки. Паника молниеносно расползается по грудной клетке, и сердце срывается с только что ровного ритма. Гулкий стук крови в ушах заставляет Чимина со злостью зажмуриться и потрясти головой.       Он один.       Эта мысль обрушивается на сознание с такой силой, что тугой ком в горле не даёт даже сглотнуть.       Судорожно шаря ладонями по безупречно чистой простыни, Чимин понимает: он не ошибся. В кровати Чонгука нет. Резко поднимаясь, он обводит комнату взглядом, отчаянно пытаясь отыскать единственное, в чём нуждается сейчас больше, чем в воздухе, — своего альфу.       Глаза предательски наполняются слезами — в комнате его тоже нет. В голове одна за другой всплывают самые разные, всё более мрачные мысли, пока омега наконец не замечает одну деталь на собственном теле. Та самая толстовка, которую он уже забрал из химчистки и собирался вернуть владельцу.       Шмыгнув носом, Чимин сосредотачивается на ощущениях — на том, как сидит на нём вещь. Тело чистое. Ни следа тех липких жидкостей, которыми он был запятнан, когда засыпал на хоккеисте.       Ну не мог Чонгук уйти. Не мог бросить его. Правда?       Чимин на негнущихся ногах брёл в гостиную, отчаянно отказываясь допустить мысль о том, что, возможно, остался один. Он обыскал каждый уголок апартаментов и, едва сдерживая застывающую в груди панику, добрался до небольшого крытого балкона, дверь на который оказалась приоткрыта.       Грёбаный боже.       Глубоко выдыхая под тяжестью внезапного облегчения, он шагает внутрь и почти поспешно прижимается к высокой фигуре. Чонгук, явно не ожидавший чьего-либо появления, вздрагивает от прикосновения прохладных ладоней к своему обнажённому торсу.       Сигарета в его пальцах едва не выскальзывает, а тягучий дым застревает в горле. Прокашлявшись, альфа опускает ладони поверх рук омеги и притягивает его ближе, разворачивая к себе лицом.       — Детка… — он замечает на сонном лице блестящие дорожки слёз и с тихим выдохом тушит окурок о по счастливой случайности найденную пепельницу. Затем, подцепив пальцами точёный подбородок омеги, приподнимает его, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? Что-то болит? — обнимая узкую талию, Чонгук притягивает к себе этот маленький, хнычущий беспорядок ещё ближе.       Чимин даже не думает сопротивляться — только сильнее прижимается к хоккеисту, обхватывая его поперёк торса и утыкаясь носом в ложбинку у шеи. Жадно наполняя лёгкие его восхитительными феромонами, он ведёт ладонями по широкой спине вверх-вниз, лихорадочно пытаясь собрать мечущиеся в голове мысли во что-то цельное, достаточно связное, чтобы хоть как-то ответить на заданный вопрос.       — Тише… я здесь, с тобой, — мягко шепчет Чонгук, осыпая кожу россыпью поцелуев от виска до мочки уха. — Расскажешь своему альфе, что случилось, м? — он ласково интересуется, кончиками пальцев вырисовывая поверх своей толстовки на теле фигуриста незамысловатые узоры.       Омега не спешит отвечать — не потому, что не хочет говорить, а потому что просто не знает, как облечь свои чувства в слова. К счастью, Чонгук не торопит его: только бережно гладит по спине и тихо шепчет слова поддержки.       — Я… — бормочет Чимин, на секунду отстраняясь от высокой фигуры, только чтобы в следующее мгновение снова прижаться. — Просто… подумал, что ты ушёл… — едва слышно выдыхает он, и это заставляет Чонгука остановить движение ладоней на его спине. — Это напугало меня, потому что… — эмоции снова захлёстывают, и он сбивается на торопливый лепет, в котором альфе с трудом удаётся уловить смысл. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходил, — Чимин прячет раскрасневшееся лицо в крепкой шее хоккеиста, вдыхая его феромоны, что так умело убаюкивают взбесившегося зверя внутри. — Ни сегодня, ни вообще… из моей жизни, — наконец выговаривает он.       Говорит это Чонгуку и, что важнее всего, признаётся в этом самому себе.       До смешного странно осознавать: всего пару недель назад Пак яростно гнал от себя даже тень подобной мысли — что Чонгук ему не отвратителен, что он ему нужен. А теперь произносит своё желание так открыто, так честно.       Всё болезненно сжимается внутри, стоит ему почувствовать, как брюнет замирает в его объятиях. Что, если Чонгук не хочет оставаться в его жизни? Что, если все сказанные им ранее слова были ложью? Всего лишь тем, что Чимин так рьяно жаждал услышать?       Тело трясёт, в уголках глаз предательски жжётся. Чимин ненавидит это — то, как течка превращает его в капризную плаксу. Но сделать что-либо, взять под контроль бушующие, обострённые до предела чувства не представляется возможным. Этот этап нужно просто пережить. А чтобы пережить его, нужно время.       Альфа, предчувствуя, как в белокурой голове происходит неладное, чуть отстраняется от хрупкого тела. В его толстовке Чимин выглядит ещё миниатюрнее, почти теряясь в ткани. Мягко перехватывая маленькие ладони, он укладывает их на свою обнажённую грудь. Заглядывая в заплаканные глаза, он негромко произносит:       — Думаешь, так просто сможешь от меня отделаться? — намеренно переводит разговор в шутку.       Чонгук не имеет ни малейшего понятия, что именно омега успел нафантазировать за столь короткое время, но твёрдо решает обрубить эти навязчивые мысли на корню. Удерживая тонкие запястья в своих руках, он медленно подтягивает их к лицу, чтобы уткнуться во внутреннюю сторону ладоней. Возвышаясь над стройной фигурой, альфа смотрит на Чимина сквозь его милые пальцы таким тёплым, ласковым взглядом, что сложно поверить, будто между ними вообще когда-то могла быть вражда.       По правде говоря, слова омеги его задели. Конечно, у Чимина есть причины не доверять ему: Чонгук сам виноват, что тогда по глупости или из азарта позволил себе уйти. Он прекрасно понимает, что фигурист соврал, когда сказал, будто ничего не почувствовал в ответ. И всё же альфа позволил Чимину поступить так, как тот привык: снова переломить себя и свои настоящие чувства во имя здравого смысла, отступиться от того истинного, что буквально лежит на поверхности, — только протяни руку и возьми.       — Я никуда не уйду, — Чонгук утыкается в его ладони, как преданный щенок в руки хозяина, голос звучит тише шёпота. — Потому что это то, чего я правда хочу: быть с тобой, — он оставляет на костяшках пальцев едва заметный, почти благоговейный поцелуй.       Сердце, загнанное, словно птичка в тесную клетку, и без того бьющееся судорожно, на миг будто останавливается совсем. Все эти сладкие, тянущие душу сентименты делают Чимина слабым, беззащитным до прозрачности. То, от чего он так старательно бегал, изо всех сил удерживая разум холодным и отсекая любую глупую привязанность к людям, теперь возвращается к нему с оглушающей силой. Омеге как никогда тяжело даётся принятие собственных чувств, особенно когда их в нём будит другой человек. Человек, в которого он, кажется, был влюблён с самой первой встречи, но по‑настоящему осознал это только сейчас.       Подходя вплотную, почти вжимая Чимина в подоконник, Чонгук долгим взглядом изучает его прелестное лицо. В сумраке ночи, в тёплом рассеянном свете одинокой лампы омега кажется ему напуганным оленёнком, ослеплённым фарами, — хрупким, дрожащим, но всё равно упрямо стоящим на месте.       Уводя его миниатюрные ладони себе за шею и проскальзывая головой в образовавшееся кольцо, он наклоняется так низко, чтобы уткнуться лицом в кукольную шею. Оставляя на иссиня-фарфоровой коже невесомые поцелуи, Чонгук шепчет, словно напоминая:       — Только мой омега. Только моя принцесса. Помнишь?       Чимин млеет от этой нежности и от тихо произнесённых альфой слов; на душе, наконец, становится по‑настоящему спокойно. Подставляясь под невесомые касания губ, он отвечает:       — Только твой омега. Только твоя принцесса. Я помню, — выдыхает с таким облегчением, будто только что выиграл золотую медаль, не меньше.       — Умница, — хвалит Чонгук, подбираясь к его губам ради поцелуя.       И поцелуй этот — до того трепетный, до того чувственный, что у Чимина всё съёживается внутри. Всё его естество тянется к альфе, ставшему единственным источником света, путеводной звездой. Это похоже на то, как после долгих лет изнуряющей борьбы вдруг увидеть крошечный просвет надежды. Надежды на простое, тихое счастье, которое, как ни крути, держится на простой истине: каждому человеку нужен свой человек.       — Пойдём в постель, м? — отрываясь от плюшевых губ и упираясь лбом в лоб омеги, спрашивает Чонгук. Ласково заправляя белокурую прядь за ухо и не сдерживая улыбки, бормочет: — А то у меня, по правде говоря, уже задница отмёрзла стоять здесь.       Чимин заливается мягким хохотом. Ещё бы его альфе не замёрзнуть — тот ведь стоит перед ним всего лишь в одном полотенце, небрежно обёрнутом вокруг бёдер.       Прежде чем ответить, он задумчиво закусывает нижнюю губу и легко высвобождается из ослабшей хватки. В привычном жесте зарывает пальцы в смоляные пряди, не отводя лукавого взгляда от беспросветно-чёрных глаз, досконально сканирующих каждое его движение, и протягивает:       — Кто бы жаловался, Чонгук-и, — почти мурлычет Чимин. — Я вот, например, не смогу сидеть на своей как минимум несколько дней, — с озорством наблюдая, как альфа недоуменно вскидывает брови, уточняет: — После отменной порки чьей-то тяжёлой руки.       Он прикусывает насмешливую ухмылку как раз в тот момент, когда чужие ладони юрко проскальзывают под подол толстовки и с силой сжимают его бёдра.       Чимин только и успевает пискнуть от неожиданности, как альфа поднимает его в воздух с такой лёгкостью, будто он и вовсе ничего не весит.       Чонгук, выскальзывая с балкона и шагая в сторону спальни, говорит:       — Разве я виноват в том, что у моей принцессы такая прелестная задница, м? — утыкаясь лицом в кукольную шею, он бредёт по коридору почти на автопилоте. — Идеальная для порки, засосов, укусов, моих пальцев, губ, языка и члена с узлом. Она просто не оставила мне выбора, знаешь, — признаётся альфа, попутно сжимая сладкие половинки в ладонях.       Чимин едва ли не извивается от каждого касания — течка никуда не делась. У него в запасе ещё несколько блаженных дней, которые он намерен потратить с максимальной пользой. И Чонгук ему в этом безусловно поможет.       — Говоришь так, будто уже преклоняешься перед ней, — звонко хохоча, отзывается блондин.       Альфа, входя в комнату, аккуратно укладывает свою раззадоренную ношу на постель, нависает сверху, неотрывно глядя в до одури красивые карамельные глаза, в глубине которых плескаются озорные смешинки, и хрипло говорит:       — И не только перед ней, — он обжигает приоткрытые губы влажным, горячим дыханием, едва сдерживаясь от соблазна в ту же секунду впиться в них поцелуем, и тихо уточняет: — Я преклоняюсь перед всем тобой, Чимин.       Тот, затаив дыхание, тонет во взгляде — в глубоких чёрных безднах, где без труда читается непритворное восхищение. Потрясающее чувство — видеть в глазах человека, в которого влюблён, ответный спектр эмоций.       Смущённо прикусывая улыбку, он мягко обхватывает лицо хоккеиста ладонями. Нежно заправляет выбившиеся локоны за уши, беззастенчиво изучая каждую мелочь — россыпь родинок, знакомый шрам на скуле, линию ресниц, такую родную и любимую.       Какие-либо слова излишни. Оба слишком хорошо понимают: они наконец-то оказались в том самом моменте, в котором и должны были быть с самого начала. Рядом. Друг с другом.       Медленно сокращая оставшееся расстояние и бережно касаясь губами щеки своего альфы — ровно там, где тянется маленький шрам, — Чимин произносит:       — Если я божество, которому ты преклоняешься… — он шепчет почти неслышно, будто доверяет Чонгуку сокровенную тайну, — тогда эта спальня — наш алтарь.       Чонгук жадно впитывает каждое слово. Даже если бы Вселенная и правда однажды оступилась, по ошибке столкнув их жизни, он всё равно пошёл бы ей наперекор, чтобы сделать Чимина своим божеством. Слишком влюблён. Слишком утонул в нём.       Не сдерживая порыва, альфа целует первым, жадно припадая к вожделённым губам. Легко, но неотвратимо подминает под себя великолепное тело, до предела распалённый брошенной омегой фразой — такой отчаянно правдивой, такой пугающе точной в описании того, что происходит между ними сейчас.       Чонгук никогда не принадлежал ни к одной религии. И вот, кажется, этот вопрос наконец решён. Отныне Пак Чимин — его вера. Его священный храм. Его личное божество.       И каково это — целовать своё божество, ублажать своё божество, с готовностью исполнять каждую его прихоть и каждый каприз?       Чонгук, не прибегая к преувеличениям, ответил бы: это самое восхитительное чувство в мире — чувство, которое он не променяет ни на что.