Ненависть по расписанию

      — Знаешь, хён, — никак не может угомониться Чимин, всё продолжая ворчать на собеседника, — ты мог бы просто вежливо отказать ему, — доносится недовольный голос из глубины гардероба.       Хосок в недоумении вскидывает брови. Устроившись в мягком кресле, он скучающе скроллит новостную ленту, коротая время в ожидании, пока его друг, наконец, соизволит подобрать подходящий для клуба, куда они собираются отправиться этим пятничным вечером, образ.       — Чимин-а, — старший в своей привычной манере растягивает слова, будто перекатывает на языке каждую букву, — что-то я упустил момент, когда ты, совсем зазнавшаяся задница, начал ворчать на морозилку, до отказа забитую твоим любимым мороженым, — в шутливом тоне укоряет он, блокируя телефон. — В таком количестве! Ещё и бесплатно! — тараторит Хосок, наблюдая, как блондин выныривает из глубины шкафа с двумя парами джинсов в руках. — Если тебя что-то не устраивает, я с радостью обчищу содержимое твоей морозильной камеры, ты только скажи, — едва успевает он договорить, как с противоположной стороны раздаётся красноречивое:       — Только посмей, засранец.       Хосок заливается звонким смехом, нисколько не удивлённый реакцией своего персонального короля драмы. Нарочито недовольное бурчание блондина сходит на нет почти сразу, стоит Хоби лишь упомянуть, как долго Чонгук его допрашивал: что именно из еды так обожает его друг и по какому адресу тот живёт, чтобы втайне от Чимина оформить доставку. Итогом стала морозилка, до отказа забитая мороженым, которого омеге хватит на три течки вперёд.       — Говоришь так, будто мы первый день знакомы, — теперь уже ворчит Хосок. — Я раз десять ему отказал. Чонгук непробиваемый, понимаешь? — повторяет он одну и ту же реплику. — Хотя, знаешь, я даже рад, — поймав на себе презрительный взгляд карамельных глаз, омега хитро щурится и продолжает: — что он откормит тебя. Хоть кто-то. Наконец-то! — Хоби многозначительно играет бровями, едва успевая увернуться от подушки, метко пущенной в его сторону.       Со дня происшествия на льду прошло уже больше недели, а Чимин до сих пор не придумал, как справиться с той катастрофой, которую устроил альфа, так бесцеремонно вторгшись в его тихую, размеренную жизнь.       Чонгука, похоже, случившееся вовсе не поколебало. Виной всему та самая злополучная фотография, которую Чимин в порыве глупости отправил в чат: снимок наглядно опровергал ложные слова омеги о том, что он «ничего не почувствовал».       Расценить этот жест как‑то иначе не то что не получается — это попросту невозможно. Каждый альфа знает, в какие моменты омегам нужна их личная одежда, являющаяся главным хранилищем феромонов. Абсолютно того же эффекта добилась бы и фотография гнезда, в котором, по всем канонам, присутствуют личные вещи объекта воздыханий.       И всё же со стороны Чонгука не последовало ни напористых, ни двусмысленных действий. Даже в переписке, которая в основном сводится к вопросам о самочувствии, альфа не выходит за рамки приличия. Впрочем, он не нарушает вообще никаких границ — даже несмотря на фотографию, которая дала бы понять суть проблемы в сложившейся ситуации даже самому глупому и наивному человеку.       Мороженое стало высшей точкой, после которой сомнения окончательно посыпались. Рассказ Хосока о том, с какой настойчивостью Чонгук выманивал у него информацию, добил до конца. С одной стороны — мило и почти невинно, с другой… альфа определённо что-то замышляет. Его обходительность и галантность ничуть не отменяют того факта, что он знает всю подноготную омеги.       Он знает, что Чимин солгал ему. Это определённо должно тревожить. И тревожит — но в совершенно ином ключе. Будто Чимин — маленькая глупая зверушка, а Чонгук — оголодавший хищник, вышедший на охоту. Так это ощущается сейчас. Как забавная игра. Невинная шалость. Только вот, по предчувствиям омеги, у этой «невинной шалости» будет отнюдь не самый забавный и далеко не невинный итог.       Чем именно Чимин руководствуется, собираясь на вечеринку, где его заведомо ждёт тот самый оголодавший хищник, не совсем ясно. Будто все стадии принятия неизбежного уже пройдены, и он покорно шагает на эшафот. Вопрос только в другом: по‑прежнему ли эта игра в кошки‑мышки нужна самому альфе? Потому что Чимин до сих пор не уверен в правильности своего решения, прекрасно осознавая, насколько прискорбным может оказаться финал этой незатейливой забавы — в первую очередь для его же незыблемых установок, аккуратно выстроенных в голове.       Хоби будто читает его мысли, наблюдая, как блондин беззастенчиво раздевается прямо перед ним, поочерёдно примеряя выбранные вещи.       — Чимин-а, а ты вообще уверен, что это хорошая идея? — голос звучит тише обычного, мягче, — ну, идти туда, заранее зная, что там будет твоя персональная катастрофа?       Он отрывается от созерцания джинсов, в которых Чимин крутится перед зеркалом, выспрашивая мнение, как они сидят на его безупречной заднице. Словно не в курсе, что бы он ни надел, — на нём всё будет смотреться безукоризненно.       — Я уже ни в чём не уверен, хён, — Чимин привычно уходит от прямого ответа. Ведь сколько бы он ни обдумывал разные мнения и теории, чёткой позиции у него так и не выработалось.       Неделя больничного прошла… паршиво. Формально всё правильно: он отдыхает, приходит в себя, организм медленно, но верно идёт на поправку. Теперь можно не переживать, что настигшая течка застанет его посреди тренировки и отправит в обморок. Чимин благоразумно запирается в своей милой, уютной квартире, выбирая безопасные стены вместо лишних рисков.       Вот только с каждым днём круг его мыслей сужается до одного-единственного имени — Чонгук. Альфы, которого он уже давно мысленно отметил как «мой», несмотря на тот самый глупый, импульсивный отказ.       Кофты хоккеиста хватило ровно на три дня. Всё остальное время Чимин почти не расставался с чужой вещью, жадно вбирая в себя каждый след феромонов, впитавшийся в ткань. Это, конечно, нисколько не облегчило ему жизнь. Особенно сейчас, когда до течки остаётся каких-то два дня, и о здравом смысле можно забыть — гормоны уверенно берут власть, не оставляя шанса трезво смотреть на происходящее.       — Я, знаешь, просто боюсь, как бы ты потом не пожалел, — уклончиво произносит Хосок, одобрительно кивая на образ, который блондин, спустя полчаса ворошения гардероба, наконец-то выбирает для себя.       Чимин недоуменно вскидывает брови, перехватывая в зеркале тёплый, внимательный взгляд собеседника. Оборачиваясь и упирая руки в бока, он с лукавым прищуром уточняет:       — Хосоки-хён, не ты ли две недели назад читал мне персональную лекцию про чёртову физиологию? Про то, что, куда бы я ни сбежал от альфы, всё равно будет тянуть именно к нему? — парирует фигурист. — К тому же я ещё ничего не решил. Может, просто верну ему вещь — и на этом мы разойдёмся, — добавляет он тоном человека, который пытается убедить в этом скорее себя, чем лучшего друга, и сам не верит ни единому слову.       — В любом случае не пей много, ладно? — просит старший и выдыхает так, что непонятно, то ли устал, то ли просто окончательно пал духом. — И держись рядом со мной. Там будет вся хоккейная команда, а у тебя течка через два дня. Как мне за тебя не волноваться, Чимин-а?       Зная друга, он всё равно поступит по-своему. И дело тут не только в альфа-катастрофе. Чонгук никогда не казался Хоби плохим, несмотря на все жалобы Чимина и бесконечные перепалки, которые чаще всего затевал сам Пак. Просто команду хоккеистов временно перевели на их ледовую арену, и им пришлось какое-то время существовать вот так. Уже один этот факт — как он любит говорить: «потные, вонючие щенки под боком» — выводит его из себя. Чимин всегда становится хаотичным и склонным к ссорам, когда речь заходит об альфах и любых отношениях с ними. Как Хосоку тут не переживать.       — По-моему, ты меня с кем-то путаешь, — ворчит блондин, усаживаясь за туалетный столик и принимаясь приводить в порядок лицо и волосы. — Со мной не случится ничего из того, о чём ты так переживаешь. Обещаю, — отзывается Чимин, всеми силами стараясь как можно скорее свернуть этот разговор.       Сделав вид, что не замечает задумчивый взгляд, впившийся ему в спину, он, решив сгладить все возможные углы и состроив ангельское выражение лица, произносит:       — Можешь скоротать ожидание за поеданием мороженого, — звонко смеётся, наблюдая, как Хосок закатывает глаза.       — Как будто я ждал разрешения, заносчивая ты задница, — бурчит Хоби, поднимаясь с кресла. — Я и без этого благословения обчистил бы твою морозилку, — протягивает он, разгуливая по квартире друга, как по собственной.       К счастью, мороженое действительно сглаживает углы и даёт Чимину передышку, возможность собраться в относительной тишине. Голова же по-прежнему занята мыслями об одном-единственном человеке.       За всю больничную неделю не прошло ни дня, чтобы омега не вспоминал о хоккеисте. Та злополучная переписка и вовсе неоднократно становилась причиной его горячечного наваждения, особенно перед сном. Не то чтобы Чимин пытался бороться с небольшим хаосом в собственной голове, эпицентром которого с недавних пор стал ненавистный альфа. То ли у него просто не осталось сил сопротивляться своей животной сущности, то ли Чонгук не настолько ненавистен омеге, в чём тот упорно пытается себя убедить. Скорее всего, именно совокупность этих причин и доводит его до головной боли и неконтролируемого желания увидеть альфу снова.       Стал бы Чимин в здравом уме собираться на вечеринку, где помимо остальных фигуристов будет присутствовать незаурядная хоккейная команда?       Ни за что.       Ладно. Может быть. Но это не точно.       Чимин не хочет загадывать, чем обернётся сегодняшний вечер. Как минимум, им с Чонгуком нужно поговорить. Как максимум — омеге хочется наконец воплотить все свои фантазии об альфе в реальность. Но только если звёзды вдруг совпадут. Или если Чонгук, к примеру, отложит в сторону свою внезапно прорезавшуюся джентльменскую натуру и вернётся к привычным нахальству и грубости.       Сам Чимин инициативу проявлять не собирается. Разве что чуть-чуть подзадорит. Как будто ему было мало истории с Ыну, чтобы окончательно убедиться: Чон, в общем-то, и правда ревнует.       И если уж звёзды этим вечером и правда будут на их стороне, он не собирается снова упускать свой шанс.       Верно?

❦

      И, к счастью, на этот раз слова Чимина оказываются правдой.       Хотя бы те слова обещания, которые были даны Хосоки-хёну о том, что он не будет злоупотреблять алкоголем и отходить от него слишком далеко. По крайней мере, до поры до времени.       Слова обещания насчёт альфы, к превеликому сожалению, не то чтобы не пригодились — даже не пришлось лишний раз прокручивать их в голове. Потому что капитана хоккейной команды на вечеринке попросту не оказалось.       Это вообще реально?       Неудовлетворение и досада заполняют слегка помутнённый от коктейля рассудок, и омега не придумывает ничего лучше, чем заказать им с другом ещё по одному. Раз уж терять сегодня ему нечего, он абсолютно необдуманно решает заглушить разочарование от несостоявшейся встречи с ненавистным альфой алкоголем и безудержными танцами с драгоценным хёном.       Игнорируя просьбы доктора и Чонгука хотя бы на две недели ограничить физические нагрузки, Чимин протискивается сквозь шумную, разгорячённую толпу к бару, чтобы сделать новый заказ и тут же рвануть на танцпол.       Мило улыбаясь бармену, Пак делает заказ и опускается на высокий стул. Достаёт из кармана телефон, решив скоротать ожидание бездумным листанием ленты, но пальцы сами собой вбивают в поисковую строку первые буквы никнейма одного конкретного человека.       Никому не нужный факт: в сети Чонгук был последний раз вчера вечером.       Чимин ощутимо прикусывает нижнюю губу, снова и снова перечитывая их недельную переписку.       «Как твоё самочувствие?», «Не забывай прикладывать компресс», «Сладких снов, принцесса».       Почти все сообщения так или иначе вертелись вокруг падения и его последствий. С того самого вечера, когда он отправил свою недвусмысленную фотографию, от Чонгука не приходило ни единого намёка на подобный подтекст. Никаких упоминаний — даже вскользь — ни о той фотографии, ни о толстовке, которую Чимин выманил у него совершенно нечестным способом.       «Тебе идут мои вещи».       Эти слова, будто клеймо, отпечатались на подкорке. Каждый раз, когда омега доводил себя до оргазма — игрушками или пальцами, не имело значения, — одно лишь прокручивание этой фразы в голове швыряло его к сладострастному пику. Даже сейчас низ живота опаляет жар, к коже приливает кровь, расползаясь по ней спелым румянцем.       Сдерживать себя, свою звериную сущность, и без того обострённую скорой течкой, становится мучительно сложно. Именно поэтому Чимин благоразумно блокирует телефон — во избежание, так сказать, внезапных обмороков.       — Пожалуйста, ваш заказ, — хрипловатым, вкрадчивым голосом тянет альфа-бармен и игриво подмигивает.       Пак вежливо благодарит, но во флирт не вступает: ему это неинтересно. В принципе неинтересны никакие другие альфы.       Обхватив губами соломинку именитого коктейля, он неторопливо делает один глоток за другим. Уже собирается спуститься с барного стула и вернуться к хёну, но ему не даёт этого сделать пара ладоней, опускающихся на наполированную поверхность стойки по обе стороны от него.       Затаив дыхание, Чимин чуть отклоняет голову в сторону. Он прекрасно знает, кому принадлежат эти руки, но всё равно решает удостовериться: мало ли, воспалённый мозг решил воссоздать желанный образ в слишком правдоподобной галлюцинации.       Длинные, узловатые пальцы с парой колец-печаток; бронзовая кожа, под которой змейками бегут иссиня-изумрудные вены. Но главное, конечно, — феромоны. Это точно Чонгук.       Ощущая затылком тёплое дыхание и густой, ни с чем не спутываемый аромат своего альфы, Чимин блаженно прикрывает веки и жадно втягивает феромоны, будто до этого ему банально не хватало воздуха.       — «Секс на пляже», — усмехается Чонгук, обдавая порозовевшее ухо блондина хриплым шёпотом. — Как банально.       Чимин даже не шелохнётся. Всё внутри стягивается в тугой, болезненно-сладкий узел, напрягается в мучительном ожидании того, что Чонгук сделает дальше. Хотя на самом деле одного его присутствия уже более чем достаточно — достаточно, чтобы омеге начисто сорвало тормоза.       Альфа отрывает одну ладонь от барной стойки и кладёт её на спинку стула собеседника, лёгким движением разворачивая сиденье на сто восемьдесят градусов. Оказавшись лицом к лицу с милым, на первый взгляд безобидным омегой, он чуть склоняет голову набок, хищным взглядом медленно скользя от светлой макушки к полным губам, покрытым блеском.       Чистый ангел. По крайней мере, если не заглядывать в подноготную этого ангела. Стоит копнуть глубже — и сразу становится очевидно: от ангельского в Пак Чимине только внешность. К счастью, Чонгук уже успел выяснить, что именно прячется за этой безупречной невинностью.       — Настолько же банально, как подходить сзади, не удосужившись предупредить, — парирует блондин, профессионально водружая на лицо беспристрастную маску.       Будто в этот момент внутри него не взрываются чёртовы фейерверки от одного только внезапного появления ненавистного альфы.       — Я, может, испугался, — вскидывая точёную бровь, нарочито укоризненным тоном произносит Чимин, беззастенчиво разглядывая красивое лицо перед собой. Как ни в чём не бывало, цепляет губами соломинку и неторопливо втягивает новую порцию алкогольного напитка.       Альфа в ответ расплывается в самодовольной ухмылке.       Похоже, сегодня Чон Чонгук забыл прихватить с собой амплуа джентльмена, являясь перед фигуристом в своём привычном образе нагловатого сорванца.       — Не думаю, что тебя, принцесса, так просто можно напугать. Во всяком случае, пока на мне нет крови, вряд ли ты станешь меня страшиться, — хоккеист чуть склоняет голову в сторону, произнося слова прямо над небольшим ухом омеги.       Не то чтобы музыка гремела так, что нормальный разговор был бы бессмысленным, но Чонгука, кажется, это мало заботит.       Чимина, по правде говоря, тоже. Непроизвольно склоняя шею в сторону, он сам подставляется под каждое его движение. Не может устоять. Да и не хочет, если уж совсем откровенно.       Алкоголь в крови, подступающая вплотную течка и разъедающая тоска по альфе заставляют Чимина как никогда остро ощущать собственную уязвимость. Уязвимость и какую‑то неуместную миниатюрность. Особенно сейчас — когда он зажат под нависшим над ним массивным телом, в клетке из сильных рук, под прицелом чёрных глаз, затягивающих в себя, как космос: пугающе прекрасный, бесконечно глубокий и до одури неизвестный.       — Ты, значит, сегодня решил побыть непослушным, м? Разве врач не говорил, что тебе нужно снизить нагрузку, чтобы полностью восстановиться? — Чонгук не унимается, засыпает вопросами, без тени смущения разглядывая раскрасневшееся лицо фигуриста.       Сегодня его взгляд другой. Знающий. Ещё бы, после того, что натворил Чимин.       Омеге вдруг до безумия хочется узнать, как именно альфа отреагировал на ту фотографию. Удивился ли он, был ли шокирован — или это вообще не стало для него неожиданностью? Почему-то Чимину кажется, что Чонгук раскусил его ложь ровно в тот момент, когда он, не моргнув глазом, соврал ему прямо в лицо.       Что было дальше? Что он сделал с этой фотографией? Успел ли сохранить её? Если да, то разглядывал ли потом, чтобы… возбудиться? Ублажал ли он себя так же, как это делал Чимин, изучая его снимки в свободном доступе?       Ему до отчаяния нужны ответы. Но ещё сильнее он жаждет, чтобы все они оказались утвердительными. Эгоцентричный до невозможности.       — Я был паинькой всю неделю, честно следовал всем рекомендациям врача. Так что появление здесь и вот это, — он салютует бокалом с коктейлем, — мой маленький утешительный приз, — невинно пожимает плечами и забавно морщит нос, чем тут же вызывает улыбку на лице хоккеиста.       Между их лицами — безбожно мало расстояния, и блондин без труда различает в глубоких чёрных безднах его глаз собственное отражение. Смоляные кудри, мягко опадающие на лоб и веки, едва заметно колышутся, без всякой жалости перетягивая всё внимание на себя.       — Ты закрасил чёлку, — замечает Чимин и без тени колебаний тянется ладонью к одному из локонов, чтобы в почти невинном жесте накрутить прядь на палец.       Движение рождается само по себе, без малейшего обдумывания. С каждой минутой, проведённой рядом с альфой, потребность касаться его растёт в геометрической прогрессии. И Чимин даже не пытается этому сопротивляться.       Чонгук, толкая языком щёку, потяжелевшим взглядом следит за каждым движением омеги. Позволяет ему эту маленькую шалость — словно они давние приятели, а не заклятые противники.       — Нравится? — спрашивает он больше ради забавы и вовсе не ждёт, что собеседник всерьёз задумается над ответом.       — Симпатично, — беззастенчиво произносит Чимин, отпуская смоляную спираль. Зацепив губами коктейльную трубочку, он вскидывает брови и смотрит прямо в слегка округлившиеся от удивления глаза. — Ты спросил, я ответил. Почему удивляешься? — алкоголь развязывает язык, позволяя омеге откровенно флиртовать и кокетничать.       Альфа многозначительно пожимает плечами:       — Может, потому что я тебе ненавистен? Странно слышать комплименты от того, кто, казалось бы, питает к тебе неприязнь, не находишь? — он растягивает губы в привычной самодовольной усмешке.       Чонгук уверен, что поймал его с поличным. Так же уверен и в другом: он вовсе не ненавистен омеге.       Пак впервые за всё их недолгое совместное пребывание отводит взгляд в сторону — парировать просто нечем. Осознание того, что альфа при первой же возможности сожрёт его с потрохами, обрушивается на него ударом, будто звонкая пощёчина. Увы, даже она не отрезвляет.       — Ответь честно, принцесса, — просит хоккеист, наклоняясь к порозовевшему уху непозволительно низко. Чувствуя, как у Чимина перехватывает дыхание, в очередной раз подтверждая свои догадки, Чонгук, едва касаясь губами белокурого виска, задаётся единственным по‑настоящему важным сейчас вопросом: — Сколько в тебе коктейлей?       Они слишком близко. Расположение их тел и лиц буквально кричит, что они уже давно не просто неприятели.       Чимин сквозь слои одежды чувствует исходящее от крепкого тела тепло. Восхитительные феромоны окутывают рассеянное сознание невесомой шёлковой вуалью. Нарастающий жар внизу живота посылает короткие импульсы прямо в мозг, превращающийся в дрожащую желейную массу и не позволяющий мыслить ясно.       Собственные феромоны, смешиваясь с феромонами альфы, раскрываются невозможным букетом ароматов, отпечатываясь в памяти как нечто за гранью привычного. И именно в этот момент до Чимина наконец доходит вся суть махинаций хоккеиста: тот вбирает его запах, пробует, смакует его, с каждым плавным наклоном головы сокращая и без того исчезающее расстояние до минимума.       Потому что омега не принял таблетки. Потому что в преддверии течки от него этими феромонами буквально разит.       — Это второй, — честно отвечает блондин. Голос предательски подрагивает, когда он замечает, как радужка чёрных глаз напротив вспыхивает огненно‑золотым.       Альфа почувствовал его. Впервые за столько времени Чимин наконец позволил этому случиться, намеренно отказавшись от подавителей. И этим окончательно доказал себе, что Вселенная не ошиблась, когда столкнула их лбами.       — Я не пьян. Если ты вдруг подумал об этом, — уточняет омега, отчаянно пытаясь сохранить видимость непринуждённости.       В его случае шанс захмелеть от плотной, дурманящей концентрации феромонов в воздухе выше раз в миллион, чем от смеси водки с персиково‑цитрусовыми добавками.       Совершенно ясно, что атмосфера постепенно накаляется: животные сущности уже поймали между собой ту особенную связь. А вот сколько времени потребуется их человеческому началу, чтобы договориться друг с другом и разрешить эту маленькую «катастрофу» — совсем другой вопрос. Притирки, по большей части, всего лишь игра.       — Хорошо, — коротко откликается Чонгук. — Хочу покурить. Составишь компанию? — предлагает он, бесстрастно скользя взглядом по зарумянившемуся лицу фигуриста.       Чимин кивает в ответ, даже не задумываясь. Это приводит альфу в полный восторг. Прелестный, нуждающийся омега. Чонгук уже не может дождаться момента, когда сделает его своим.       — Хосоки-хёну нужно отнести коктейль, — мурлычет блондин, лёгким движением подбородка указывая в сторону барной стойки, где нетронутым дожидается второй заказанный им напиток.       — Никаких проблем, — так же сдержанно соглашается Чонгук.       Щёлкнув пальцами, он привлекает к себе внимание бармена. Доставая бумажник из заднего кармана, без лишних слов оплачивает оба коктейля — и на губах омеги тут же появляется озорная ухмылка. Большой, самодовольный альфа платит за него, будто здесь именно он старший. Чимин, наверное, теперь имеет полное право называть его оппой, да?       Чонгук, подхватывая со стола изящный стеклянный бокал, свободную руку протягивает к маленькой ладони омеги. Легко переплетает их пальцы в замок и, вновь склоняясь к белокурой макушке, негромко произносит:       — Веди.       Так просто и естественно. Будто всё давным-давно предрешено. Будто исход этого вечера ясен всем, кто хоть раз бросил на них взгляд.       Помогая Чимину спуститься с высокого стула, альфа движется следом — как сторожевой пёс, неотрывно держащий хозяина в поле зрения. На них не просто смотрят. На них откровенно пялятся. На сцепленные пальцы, на то, как уверенно Чонгук держит рядом склочную, по общему мнению, суку по имени Пак Чимин. Люди, наверное, ломают головы: с чего это такому горячему парню возиться с ним?       Хоккеисту до этого нет никакого дела. Ни до косых взглядов, ни до гнусных перешёптываний за спиной. Он сверкает своими чёрными глазами, осаждая каждого, кто рискнёт хоть словом задеть его или Чимина.       Салютуя бокалом с коктейлем, Чонгук протягивает его Хосоку, обмениваясь с ним дежурными любезностями. Пак лишь едва заметно пожимает плечами — этого достаточно, чтобы ответить на недвусмысленный взгляд лучшего друга, в котором ясно читается: «где угодно, только не здесь, пожалуйста». За кого Хоби его держит?       Выдержав положенный круг «светской» беседы, они, наконец, меняются ролями: теперь альфа ведёт его за собой. Прямиком на открытую террасу на крыше клуба — к счастью, сейчас там не оказывается ни души.       Толкнув тяжёлую железную дверь, Чонгук неторопливо подходит к ограждению, откуда открывается живописный вид на ночной мегаполис. И только тогда отпускает маленькую ладонь омеги из своей.       Чимин этого не показывает, но разрыв тактильного контакта его удручает.       Впрочем, уже в следующий момент он чуть ли не урчит от удовольствия: хоккеист, даже не поинтересовавшись, не холодно ли ему, стягивает с себя джинсовую куртку и закутывает в неё омегу. Тонкий стан в лёгкой белой кофточке от Chanel и скинни, идеально обтягивающие бёдра, тут же пропадают во вкусно пахнущей вещи альфы, которая оказывается велика ему как минимум в два раза.       На самом Чонгуке остаются только чёрная водолазка, безупречно подчёркивающая каждый дюйм его восхитительно сложенного тела, и тёмно-серые джинсы.       Свежий осенний воздух чуть отрезвляет помутнённое сознание. Ненадолго. Яркие огни и неоновые вывески сливаются в размытое пятно, пока альфа неторопливо достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку. Чимину он не предлагает закурить. Снова. Прямо-таки образцовый джентльмен, рьяно оберегающий здоровье одного склочного омеги.       Это только сильнее раззадоривает.       — Ты следил за мной? — Пак первым нарушает молчание, облокачиваясь на холодную железную балку позади. — Появился будто из ниоткуда, — отмечает он, с неподдельным восторгом наблюдая, как хоккеист крепко затягивается никотином.       Выдыхая сизый дым в сторону, Чонгук растягивает губы в своей фирменной усмешке.       В ночном сумраке, в рассеянном свете огней большого города чёрные глаза альфы вспыхивают, словно единственный источник света, словно путеводная звезда. Россыпь смоляных кудрей, ниспадающих на лоб и веки, придаёт ему нотку загадочности и непристойной сексуальности.       Будто расчётливый хищник, он мягкой поступью надвигается на ничего не подозревающую жертву, которая совсем скоро превратится для оголодавшего зверя в званый ужин.       Нагло сокращая расстояние, Чонгук встаёт прямо между разведённых ног блондина, упираясь одной ладонью в ограждение за его спиной.       Огромный и сильный, он без труда может заключить маленькую глупую пташку в клетку. И не то чтобы эта пташка рвётся на свободу. Забавное совпадение.       Склоняясь над белокурой макушкой, Чонгук почти касается кончиком носа мягких прядей у виска и хрипло выдыхает:       — Я не сталкер, чтобы следить за тобой, принцесса.       Он нехотя отстраняется от хрупкого, изящного тела и уже тянется к сигарете, поднося ладонь к губам, но омега успевает раньше, обхватывая его запястье миниатюрными пальцами, которые даже не сходятся вокруг широкой кости.       Мило. Так мило, что у Чонгука моментально тяжелеет в паху.       Притягивая тяжёлую ладонь хоккеиста к своим полным губам, Чимин мягко захватывает фильтр сигареты. Затягивается глубоко, не отрывая карамельных глаз от потемневшего до предела чёрного взгляда альфы, жадно следящего за каждым его движением.       Даже не кашляет, как, вероятно, ожидал Чонгук, лишь лениво выдыхает дым в сторону.       «Маленький, милый омега умеет курить. Очаровательно», — отмечает про себя альфа, не отводя взгляда от небольшого представления, которое ради него разыгрывает Чимин.       — И всё же… — канючит блондин, зацепляя пальцами серебряную цепочку с подвеской-кольцом на его шее. Играет украшением, будто невзначай, невинно хлопая ресницами. — Ты ведь будто только и ждал, пока я останусь один, — он легко пожимает плечами, озвучивая вслух своё предположение.       До чего же он прелестен, когда не бунтует. До чего развязен, когда безропотно принимает реальность такой, какая она есть.       Предположение Чимина, по сути, не так уж далеко от правды. Но знать об этом ему совершенно не обязательно.       Чонгук толкает языком щёку, ненасытным взглядом скользя по разгорячённому лицу напротив. Каждая, абсолютно каждая деталь вызывает в нём почти болезненный восторг: от бледных веснушек, беспорядочно рассыпанных по аккуратному носу, до плюшевых губ, оставивших на фильтре его сигареты едва заметный, но отчётливо улавливаемый обонянием след персикового блеска.       Он стряхивает пепел и снова лениво тянет никотин. Наклоняясь к ангельскому созданию, в котором, вне всяких сомнений, заперт маленький дьяволёнок, Чонгук едва ощутимо проводит кончиком носа по румяной щеке. Добравшись до соблазнительных губ, приоткрытых исключительно для него, он выдыхает сизый дым прямо в болтливый омежий рот.       — М-м… — выдыхает альфа, блаженно прикрывая веки, словно нарочно оттягивая момент ответа.       Скользя чуть ниже, он жадно вбирает в себя долгожданный аромат, позволяя ему до краёв заполнить лёгкие. Его слишком долго лишали этого простого удовольствия — и теперь, когда Чонгук наконец может в полной мере уловить каждую ноту естественного запаха омеги, голову почти пьянят накатившие ощущения.       Сладкий, но в то же время свежий аромат луговых цветков, проникая в дыхательные пути, впрыскивается прямиком в бурлящую от нарастающего возбуждения кровь, безжалостно рассредоточивая до этого момента ясное сознание. Он лишь едва косится кукольной шеей, кончиком носа почти неощутимо касаясь участка, где под фарфоровой кожей соблазнительно пульсирует жила, и задерживается там на один лишний вдох.       — Может, и следил, — Чонгук намеренно уходит от прямого ответа, желая довести ледяную принцессу до точки кипения. — Ты бы хотел, чтобы это оказалось правдой, не так ли? Хотел бы, чтобы я смотрел на тебя, м?       Ощущая, как хрупкие пальцы вцепляются в ткань его водолазки, словно ищут опору в сгущающемся напряжении, альфа в последний раз размеренно затягивается и выбрасывает окурок за ограждение. Освободившуюся ладонь он кладёт на балку позади спины омеги, окончательно замыкая его тонкий стан в клетку своих рук.       Боднув носом точёный подбородок, как бы молча намекая на то, чтобы приоткрыть губы, Чонгук добивается желаемого: блондин послушно размыкает их и откидывает потяжелевшую голову чуть назад. Тогда альфа вновь выдыхает сигаретный дым прямо в его влажный, блестящий от скопившейся слюны рот, упрямо избегая прикосновения к манящим губам.       У омеги славный рот. Чонгук бы многое хотел с ним провернуть. И снова его желание — лишь вопрос времени. Когда настанет нужный момент, Чимин сам попросит об этом.       — Чимин-а, — растягивая имя своего персонального искусителя на языке, словно сливочную карамель, Чонгук задаёт вполне логичный вопрос: — Зачем ты здесь?       Реакция фигуриста на то, что альфа в который раз ловит его с поличным, оказывается настолько прозрачной и красноречивой, что Чонгуку приходится с силой сдерживать хриплый, утробный рык, рвущийся из груди. Он и не подозревал, что быть участником этой на первый взгляд незатейливой игры может быть настолько увлекательно и жарко, особенно в такие моменты, как сейчас, когда безоговорочная власть и контроль сосредоточены в его руках.       — Чтобы… — Чимин, сглатывая скопившуюся слюну, пытается выдать хоть что-то внятное, но голос предательски срывается, звуча надсадно и хрипло. — Вернуть твою вещь, — он, сам того не замечая, проводит подрагивающими ладонями выше, окольцовывая крепкую шею собеседника.       Лихорадочный жар пробирает всё тело, в конечном итоге концентрируясь в самом опасном участке — внизу живота. Волк внутри воет и скулит, пребывая в томительном ожидании того, когда Чимин решится примкнуть к нависающему над ним телу, чтобы жадно прижаться носом к пахучей железе, источающей восхитительные феромоны, из-за которых у него предательски подгибаются ноги, а вытекающая из трепещущего входа смазка бесцеремонно пачкает бельё и джинсы.       Грудной, бархатный смех прошибает до костей. С этого момента Чимину уже не удаётся скрыть дрожь своего тела, отчаянно жаждущего заполучить львиную долю удовольствия и наслаждения, в которых нуждается любой течный омега. Как и предполагалось, течка началась раньше срока.       Он даже не пытается делать вид удивлённого, слишком хорошо понимая, что ничем другим их милая беседа и не могла закончиться. Это было его осознанным, добровольным решением — ввязаться в игру, заранее зная, каким будет исход.       Перехватывая тонкие кисти своими ладонями, Чонгук заводит руки омеги за спину, надёжно обездвиживая его. Вглядываясь в карамельные глаза, он едва сдерживает победоносную ухмылку.       Наглый ублюдок.       — Какую вещь? — хоккеист задаёт вопрос, на который и так знает ответ. — Мою? Мою вещь с фотографии, что ты мне отправил? — он снова склоняется к шее омеги, кукольный облик и исходящий от него запах заставляют его чуть выступившие клыки зудеть от жажды плоти.       У Чимина под полуприкрытыми веками взрываются звёзды.       Слишком.       Всего слишком много. Альфа, возвышающийся над ним, давящий своей тяжёлой аурой и пьянящими феромонами, выжигает из головы остатки здравого смысла, вынуждая изнеженного омегу покорно подчиняться звериным инстинктам и низменным желаниям.       Теперь для него существует только он. Только Чонгук. Его альфа. Любая другая формулировка в отношении человека, стоящего перед ним, отныне просто неприемлема.       Спустя мучительную минуту оглушающей тишины брюнет сильнее сжимает тонкие запястья фигуриста и протискивается между его расставленными на ширину плеч ногами ещё плотнее, прижимая дрожащее тело к изгороди и почти наваливаясь сверху всей своей тяжёлой, внушительной фигурой.       — У принцессы нет языка? — хрипит он, утыкаясь носом в белокурый висок.       — Есть, — выдыхает Чимин, жадно хватая воздух ртом и даже не думая испытывать терпение своего альфы, от которого и так, кажется, остались одни жалкие крохи после всего, что он успел натворить.       — Тогда используй грёбаные слова, когда я прошу ответить, — Чонгук почти срывается на рык, давая своенравному омеге понять, что его молчание делает только хуже ему самому.       — Да, — наконец выдавливает из себя Чимин, окончательно теряя ориентиры.       Горячечное наваждение болезненно лупит по восприятию, вышвыривая из черепной коробки последние крохи здравого смысла. Целительное тепло, исходящее от массивного тела хоккеиста, его одурманивающие феромоны и хищная смесь нежности с грубостью превращают Пака в дрожащую желейную субстанцию.       — Что «да», детка? — не унимается Чонгук. Измываться над нуждающимся омегой одновременно и забавляет, и распаляет его.       Удивительно наблюдать, каким Чимин бывает на самом деле. Стоило лишь выбить из него всю напускную спесь — и перед альфой вместо склочной суки уже стоит послушный, покладистый котёнок, готовый замурлыкать от одного невесомого прикосновения. Что же будет, когда Чонгук наконец доберётся до его притягательного тела?       — Чем ты занимался, м? Хотя, знаешь, я и так прекрасно догадываюсь, — он медленно проводит носом из стороны в сторону, размазывая аромат от порозовевшего ушка до миниатюрного носа. С озорным интересом следит за подрагивающими ресницами, и, как ни в чём не бывало, тянет дальше: — Та фотография… — он едва успевает намекнуть, как с губ фигуриста срывается всхлип.       Маленькому омеге стыдно об этом говорить? Какая прелесть.       — Думал меня обхитрить, м? Чимин-и, неужели ты всерьёз решил, что я не понял, зачем тебе понадобилась эта проклятая толстовка? — сипло выдыхает хоккеист.       По правде говоря, его возможности сейчас на пределе. Крайне трудно удержать своего оголодавшего зверя, когда перед ним находится столь лакомый кусок.       — И каково это было? Приятно ли было трахать себя, находясь в вещи своего альфы?       Не вопросы — сплошная провокация.       — И как часто ты делал это, м? Наверняка до тех пор, пока феромоны полностью не выветрились, а? Я ведь прав? — цепляясь взглядом за подрагивающие плюшевые губы, Чонгук невольно смягчает тон и чуть ослабляет хватку на запястьях. — Мы так и будем топтаться на месте, пока принцесса молчит, — предупреждает он.       — Я… — едва приоткрыв налитые свинцом веки, Пак сразу чувствует, как жгучая влага, скопившаяся в уголках глаз, тонкими дорожками стекает по щекам.       Приоткрыть глаза и взглянуть в лицо тому, из‑за кого его Вселенная схлопнулась, оказывается не самым мудрым решением. Потому что сейчас его альфа выглядит как чёртово божество.       Под навесом иссиня‑чёрного неба с блёклой россыпью звёзд, в вязком сумраке ночи, над тускло мерцающими огнями мегаполиса его и без того тёмные глаза напоминают космические чёрные дыры — без единого проблеска света в глубине. Смоляные кудри, спадающие на лоб и веки, мягко обрамляют точёные скулы, по которым без устали ходят желваки, неизбежно притягивая взгляд. На губах нет привычной усмешки, и это по‑настоящему поражает омегу. Сейчас Чонгук серьёзен как никогда.       Чимину невыносимо хочется прикоснуться к нему. Но куда сильнее — чтобы это сделал сам Чонгук, его альфа. И не только прикоснулся: довёл до безрассудства, до потери себя — и, наконец, присвоил. Как какой‑нибудь чёртов трофей. Пусть. Ни о свободолюбии, ни о самодостаточности сейчас не может быть и речи. Омега не в том положении, чтобы демонстрировать свой скверный характер.       — Каждый день. Каждую ночь. До тех пор, пока на толстовке не осталось даже флёра твоих феромонов, альфа, — кое-как умудрившись собрать склизкие сгустки, именуемые извилинами, в единую субстанцию, блондин соглашается, подтверждая сказанные Чонгуком слова.       У него нет выбора. Застывать на одной мёртвой точке он больше не может — банально физически: тело, чёрт возьми, нуждается. Жаждет. Ноющее чувство поджимает все внутренности, сползает в пах, расползается по нервным окончаниям, не оставляя ни малейшей возможности отступить. Поэтому Чимину ничего не остаётся, кроме как быть послушным, покладистым омегой и честно отвечать на каждый вопрос, которым его дотошный альфа методично простреливает и без того расшатанные нервы.       — Умница, — хвалит Чонгук, и от этого фигурист почти что мурчит, как обласканный котёнок. — Не так уж и сложно, да? — уточняет он, наблюдая, как собеседник согласно кивает, словно глупый болванчик. — Твоя фотография… — альфа снова возвращается к ней, намеренно смакуя каждое слово и с видимым удовольствием ловя смущённую реакцию омеги.       Пунцовые щёки, кажется, вспыхивают ещё ярче, а Чимин в отчаянной попытке хоть как‑то помочь себе судорожно старается сжать разведённые ноги, чтобы создать хотя бы мизерное давление на, наверняка, уже промокшую промежность. Но Чонгук, разумеется, не даёт провернуть этот незатейливый трюк. Ему рано жалеть. Рано переходить к настоящим действиям — мальчишка ещё не наигрался.       — Спасибо, что подумал обо мне. Так мило и благородно с твоей стороны — подарить мне возможность развлекаться в одиночестве, глядя на твоё прелестное, заплаканное личико, — брюнет склоняется над дрожащим телом так низко, что кончики их носов соприкасаются, и выдыхает своё признание прямо в обмякшие, приоткрытые для него губы. — Не припомню, когда вообще кончал настолько ярко и обильно. Только лишь глядя на фотографию. Представляешь, детка? — он продолжает сыпать вопросами, испытывая неподдельный восторг от созерцания расчувствовавшегося омеги.       Такой милый. Такой послушный. И весь-весь для Чонгука. Без остатка.       Тугие узлы, плотно опоясывающие низ живота и пах, с каждой секундой, проведённой с фигуристом наедине, затягивались всё крепче и крепче. Хотя казалось бы, куда ещё? Возбуждённая плоть, затвердевшая до предела и налитая кровью, бессовестно пачкала бельё. Мыслить здраво действительно становилось проблематично. А ещё феромоны омеги буквально порабощали сознание.       Нежный, и в то же время свежий аромат луговых цветов, колокольчиков, будто короткими импульсами оседает на коже. Феромоны липнут к слизистой носоглотки, впитываются в кровь, пробуждая в альфе всё звериное, что он уже не в силах по‑настоящему скрыть и контролировать.       Но осознание того, что сегодня Чимин позволил другим альфам ощутить его, наверняка намеренно не приняв таблетки, обрушивается на Чонгука оглушающей волной. Нарастающая ярость готова вырваться наружу, однако альфа, собрав все остатки самообладания, сдерживает этот порыв, смягчаясь, стоит ему лишь заметить, как плечи омеги начинают сотрясаться в тихих, глухих всхлипах.       — Ты солгал мне, Чимин, — ласковый тон, переплетённый с обвиняющими словами, рождает в белокурой голове оглушающий диссонанс. — Солгал тогда, глядя мне прямо в глаза, да? — ему нет нужды требовать ответа: омега и так кивает, тяжелеющей головой подтверждая его правоту. — Я был так зол из‑за этого, куколка, — мягко признаётся альфа, скользя носом по разгорячённой щеке и невесомо касаясь губами солёной влаги. — Как зол и сейчас, — он всё же не удерживается и касается темы, от укоров отказаться так и не сумев. — Твои феромоны… — хрипит Чонгук, спускаясь по точёной линии челюсти к раскрасневшемуся уху, жадно втягивая восхитительный аромат. — Ты позволил другим альфам почувствовать тебя раньше меня, — добравшись до пульсирующей жилки на тонкой шее, он приоткрывает рот и едва заметно проводит резцами по сладкому участку кожи. Чутко улавливая, как перехватывает дыхание у собеседника, шепчет: — Раньше своего альфы.       Чимин прекрасно понимает, что за такую выходку Чонгук его по голове не погладит. В каком‑то смысле его решение не принимать таблетки этим вечером — чистой воды провокация, на которую альфа, разумеется, ведётся. Все они одинаковые, когда дело доходит до собственнических замашек. Кто ещё у кого на крючке — большой вопрос.       — Пожалуйста, — вежливо просит он.       Чонгук не удерживается от смеха — тёплого, почти ласкового.       — Такой нуждающийся, да? — альфа откровенно играет. — О чём ты просишь, принцесса? — уточняет он исключительно ради забавы. Хотя и без этого прекрасно понимает, что именно подразумевается под робкой мольбой омеги.       Проводя носом по кукольной шее, он перебирается на вторую, ещё не облюбованную сторону, едва касаясь губами фарфоровой кожи. Сдерживает себя, выжидая нужный момент. Вот тогда Чонгук оторвётся по полной: расставит свои собственнические засосы-метки на каждом дюйме соблазнительного тела. Под раздачу попадёт не только тонкая шея, но и хрупкая грудная клетка, и манящие изгибы точёной талии, и упругие бёдра. А на десерт останется самая сочная часть — безупречная задница, вид и формы которой будоражат сознание хоккеиста с их самой первой встречи.       — Альфа, — канючит Чимин, смаргивая горькие (читать как притворные) слёзы. — Мой альфа, мой альфа, мой альфа, — бредит, почти безумно тянется вперёд, в отчаянной надежде, что Чонгук сжалится и, наконец, поцелует его.       Но вот незадача — Чонгук не целует.       — Мне нужна конкретика, — сухо произносит он, ещё сильнее сжимая тонкие запястья, теряющиеся в манжетах джинсовой куртки.       Прижимаясь к дрожащему телу плотнее, Чонгук даёт почувствовать омеге в полной мере весь тот хаос, скрывающийся под слоями одежды. Каменная плоть пульсирует под тугой резинкой белья, создавая болезненные ощущения. Альфа будто сам пребывает в стадии гона, настолько Чимин, его феромоны и слёзные мольбы распалили внутреннего зверя. Как же не растерзать маленькую прелестную пташку во время соития? Потому что, по правде говоря, это то, чего отчаянно желает его озлобленный и оголодавший хищник: растерзать, присвоить, заклеймить.       Блондин выдыхает — то ли удручённо, то ли устало. Черепную коробку будто нагрузили свинцом: голова кажется невыносимо тяжёлой. Жалобно шмыгнув, Чимин поднимает затянутый поволокой взгляд на причину своего персонального коллапса. Тот пожирает его глазами, словно бушующее, необъятное пламя. И, что самое трагичное, Чонгуку это нравится. Он откровенно упивается нуждающимся омегой, его мольбами и причитаниями. Не то чтобы это удивляло Чимина: никакой галантности, никакого уважения. Альфа уже наигрался в хорошего парня — теперь пришло время играть по‑грязному.       Расставляя ноги чуть шире и плотнее обхватывая чужие бёдра своими, блондин что есть силы вжимает наглого хоккеиста в себя.       Тот, опешив, едва успевает разомкнуть кольцо из пальцев на тонких запястьях, чтобы упереться руками в ограждение и не вывалиться вместе с омегой с террасы.       Чимин, мгновенно воспользовавшись моментом, освобождёнными руками окольцовывает крепкую шею, фиксируя своего альфу в одном, единственно нужном ему положении. Дерзко скользя ладонями по задней стороне шеи, он вплетает пальцы в смоляные кудри на загривке и рывком притягивает застывшее в удивлении лицо к своему. Часто, жарко дыша в приоткрытые губы, омега отвечает на вопрос куда конкретнее — ровно так, как Чонгук и просил:       — Твой член. Твой узел. Твои пальцы. Твой болтливый язык. Мне нужен весь ты, Гук. Прямо сейчас.       Воцаряется затянувшееся, надрывное молчание. Только гулкий стук сердца под толщей массивной грудной клетки хоккеиста даёт Чимину понять, что с энтузиазмом он, пожалуй, перегнул.       Чонгук, осоловело промаргиваясь, отнимает ладонь от ограждения и, довольно грубо подцепив пальцами подбородок омеги, хрипло выдавливает:       — Больше никогда так не делай, ясно? — взгляд тёмных глаз твёрдый и непреклонный, как никогда прежде.       — Большой грозный альфа боится высоты, хах? — теперь уже фигурист позволяет себе посмеяться над ситуацией.       Но Чонгук по‑прежнему серьёзен. Для Чимина это всего лишь безобидная шалость; ему и в голову бы не пришло сознательно ставить под угрозу их жизни. Не испытывая ни малейшего желания раздувать конфликт и доказывать альфе, что в его поступке не было ни тени злого умысла, он просто, по‑своему послушно, уступает:       — Хорошо, — бурчит себе под нос. — Прости, — сам от себя не ожидая, выдавливает извинение за содеянное.       Откуда ему было знать, что Чонгук боится высоты? Чимину казалось, что таким альфам, как Чон Чонгук, чувство страха в принципе чуждо.       Брюнет будто читает мысли, говоря:       — Я не небожитель, чтобы быть бесстрашным, как ты, возможно, решил, — мягко отпуская подбородок собеседника и вызывая у того удручённый выдох, он продолжает: — Отвезу тебя домой, принцесса, — позволяет себе бесцеремонность: скользит ладонями под полы собственной джинсовой куртки на кукольном теле, обвивая узкую талию и прижимая Чимина ещё плотнее к себе. — Нельзя терять времени. У нас ведь так много дел, да? — многозначительно вскидывая бровь, Чонгук утыкается носом в раскрасневшуюся щёку, всё ещё не позволяя жаждущему омеге добраться до его губ.       Чимин ластится котёнком, умильно привставая на носках. Чонгук позволяет. Позволяет подойти особенно близко к своим губам, ощущая на них персиково‑цитрусовую дымку коктейля, который тот пил чуть раньше.       — Торопишься, — осаждает альфа, расплываясь в лениво-насмешливой ухмылке.       В очередной раз увернувшись от пленительных губ, он подставляет щёку под нетерпеливый поцелуй. Чимин капризно хмыкает, и хоккеист сильнее сдавливает кукольную талию в руках — чтобы не забывал, кто здесь держит контроль.       — А ты дразнишься, — нарочито обиженный тон больше не работает. Чимин почти не сомневается: Чонгук давно раскусил его притворно-слезливую постановку. — Разве наглый, самодовольный альфа не знает, как нужно обращаться с омегой в течку?       Выпуская из пальцев смоляные кудри, фигурист перехватывает горловину бадлона и бесцеремонно тянет её вниз, освобождая себе больше пространства. Его губы легко соскальзывают на крепкую шею, где соблазнительно пульсирует жила, источая дурманящий аромат. Он бесстыдно присасывается к сладкому месту, лениво проводя кончиком языка по солоноватой от испарины коже.       Чонгук едва сдерживает рычание от развязного поведения омеги, ладонями скользя с тонкой талии на упругую задницу, восхитительно обтянутую узкими джинсами.       — Поверь, Чимин-а, — хрипло усмехается он, — наглый, самодовольный альфа, как ты выразился, отлично знает, как обращаться с такими склочными, течными омегами, как ты, — и больно сжимает подтянутые ягодицы, вынуждая блондина пискнуть и оторваться от своего увлекательного занятия. Чем Чонгук не забывает воспользоваться.       Он мягко бодает носом раскрасневшуюся щёку, заставляя Чимина посмотреть на него. До одури красивые карамельные глаза снова затуманены влажным блеском, плюшевые губы подрагивают от шквала эмоций и ощущений. Омега, кажется, становится ещё прелестнее, когда ревнует.       — Альфа только мой, — он практически скрежещет зубами, зацепившись за брошенную глупым хоккеистом как бы невзначай фразу.       Чонгук торопится сгладить оплошность, едва удерживая на лице умильную ухмылку:       — Да, детка, только твой, — мягко успокаивает он. — Но пойми: если я позволю нашему поцелую случиться здесь и сейчас, то уже не смогу остановиться. Придётся оттрахать твою капризную задницу прямо на крыше. Ты этого хочешь, м? — спокойным, тихим, вкрадчивым тоном поясняет Чонгук, выговаривая каждое слово прямо в приоткрытый омежий рот.       Чимин блаженно прикрывает веки, наслаждаясь тесным контактом и обжигающим дыханием альфы, лижущим его подрагивающие губы. По правде говоря, рот у него уже переполнен слюной — так сильно ему хочется, чтобы Чонгук наконец поцеловал его.       Перебарывая желание ответить положительно на поставленный вопрос, потому что, честно говоря, ему уже всё равно, в каком месте — на крыше ли, в машине ли, в постели ли — его задницу будет трахать желанный альфа, Чимин всё же соглашается, легонько покачивая головой.       — Хочу в кровати. В своём гнезде, — выдавливает он, цепляясь за последние крохи самообладания, чтобы не выглядеть окончательно неуправляемым.       — Именно, принцесса, — мягкий, чуть приглушённый голос заставляет омегу довольно урчать. — Гнёздышко наверняка такое же прелестное, как и его хозяин, м? — протягивает Чонгук, нежно проводя носом по вспыхнувшей жаром щеке. — Покажешь мне его, м? Покажешь гнёздышко своему альфе?       Не вопрос — уловка. Она, словно зажжённая спичка, брошенная в канистру с бензином, воспламеняет затуманенный разум.       — Моему… альфе, — повторяет блондин чуть хрипло, будто пробует слова на вкус, и уголки губ предательски дрожат. Глаза блестят, зрачки расширены — то ли от возбуждения, то ли от накрывшей волной потребности.       Он даже не пытается предаваться долгим раздумьям. Перехватывает широкую ладонь, крепко сжимает её, сплетая пальцы в замок, и решительно тянет альфу к выходу.