улицы

      Первые лучи утреннего солнца пробирались сквозь легкие занавески, погружая комнату в мягкую и теплую атмосферу. В воздухе витал легкий запах свежести от приоткрытого окна, который тихо дразнил их, подзывая к новому дню, однако парни ещё не спешили покинуть уютные объятия друг друга.       Тэхён медленно приоткрыл глаза. Ласковый свет, тонкими лучами скользил по полу, постепенно заполняя комнату и создавая ощущение сказки. Он наслаждался, как его голова покоилась на мягком плече Юнги, а рука лежала на груди, под тяжестью которой слышалось родное сердцебиение. Уходя в сон, он часто произносил Юнги тихие слова о чувствах, и сейчас, проснувшись, он растворял это святое тепло по всему телу.       Юнги, почувствовав, что Тэхён уже проснулся, лишь улыбнулся и приоткрыл глаза. Он медленно перевернулся, чтобы взглянуть на него, и в этот момент их взгляды встретились. Эта легкость, с которой они всегда понимали друг друга была похожа на атмосферу родственных связей. Юнги укутал Тэхёна так крепко, словно боялся потерять это мгновение — радость и спокойствие, которые их наполняли.       — Утро, — произнёс Тэхён, его голос звучал сонно и хрипло, будто нежное прикосновение. — Как же хорошо просто лежать здесь… с тобой.       — Да, — ответил Юнги, потянувшись и зевая, словно пробуждаясь от глубокого сна. — Именно так и должно начинаться утро.       Атмосфера в комнате была наполнена теплотой и уютом, ярким, как утренний свет в воздухе. Уютное одеяло, одно на двоих, укрывало их, создавая ощущение маленького укрытия от мира.       Тэхён снова зевнул, устроившись удобнее, и его большие глаза встретились со взглядом Юнги — то, как он на него смотрел не смотрел никто и никогда. В одном его взгляде смешивались желание, доброта и бесконечная любовь. Он осторожно дотронулся до его щеки, проводя пальцами по мягкой коже.       — Я не хочу, чтобы это мгновение заканчивалось, — хрипло произнес он, его голос был полон уверенности и желания остаться в этой идиллии навсегда.       Юнги улыбнулся, слегка приподнявшись на локте. За этими короткими словами скрывался глубокий и искренний смысл — понимание того, что в их жизни не так много моментов, полных простого счастья.       — Мы можем устроить поздний завтрак, — предложил он с лукавой улыбкой, — Так это утро затянется дольше, правда, найти бы еще что поесть…       Тэхён кивнул, его сердце трепетало от счастья. Этот момент был таким простым, но в нём заключалась суть их счастья. Они делили каждую мелочь, которая наполняла их дни смыслом, пусть и таких дней у них было не так уж и много, как хотелось бы. Они наслаждались тишиной, позволяя теплым ароматам собственных тел и нежному дыханию заполнять пространство. Тэхён ловил себя на мысли, как здорово просто быть в тишине и чувствовать, что человек рядом, по прежнему остается для него самым ценным. Каждый глоток был пропитан радостью, а каждый взгляд проникал вглубь души. Они чувствовали, как в эти моменты все заботы и тревоги остаются за пределами этого уютного мира, и лишь такие мгновения были настоящей реальностью. За окном начинал просыпаться город, но в их маленьком уголке уютного рая царило ощущение покоя. Тэхён блаженно прикрыл глаза, опустив голову на грудь Юнги, пока тот перебирал пальцами его тёмные кудри.       — Давай уедем, Тэ, — тихо прошептал Юнги.       Тэхён хрипло засмеялся.       — Я серьёзно, — нахмурился Мин.       Подложив руку под подбородок, он поднял голову и посмотрел на Юнги.       — И куда мы поедем, Юнги? У нас ничего нет, — Тэхён устало улыбнулся. — Мы просто существуем согласно обстоятельствам: ты тут с пацанами и со мной, а я ещё в школе, пусть и в выпускном классе.       — Мы обязательно что-то придумаем.       — Я не сомневаюсь в тебе, — ответил Тэхён. — Я люблю тебя и верю тебе, но я не думаю, что сейчас лучшее время — давай наслаждаться тем, что есть?       Юнги перевернулся, оказавшись над Тэхёном.       — Без тебя всё будто теряет смысл, мой мир, ты всё, ради чего я живу.       Тэхён нежно накрыл щёку Юнги рукой и тихо прошептал:       — И я тебя люблю, безумно.       Карамельный взгляд встретился с бездной, где жили штормы и тишина. Тонкие пальцы едва коснулись кожи на любимом лице — будто старались стереть чужую боль прикосновением. Одно движение — и расстояние исчезло, как будто его и не было. Тот, кто знал, что значит молчать рядом, оказался ближе, чем когда-либо. Их губы встретились в тихом порыве, наполненном теплом, которое, кажется, могло согреть и вечность. В груди застучало сильнее, как предвестие чего-то хрупкого и важного, движения стали плотнее, будто кто-то пытался раствориться в другом — не телом, а самим существом. Поцелуи — неспешные, изучающие, будто они вновь учатся слышать друг друга без слов. Все границы исчезли, остались только двое и этот миг, где даже время побоялось вмешиваться.       Один сдержанный выдох — и тишина внутри наполнилась ожиданием. Напряжение, казалось, пульсировало в воздухе. Всё происходящее было будто вне тел — словно души искали путь друг к другу, пробираясь сквозь каждую складку пространства. И в этом поиске не было пошлости, лишь та первобытная нежность, которая не нуждается в объяснении.       Когда расстояние между ними стало невозможным, каждый жест обретал особый смысл. Шепот губ, осторожный нажим рук, лёгкое касание, от которого по коже шли мурашки — всё это напоминало древний ритуал. Никто не спешил, но напряжение между ними росло, заполняя собой всё вокруг. Смешанные звуки дыхания, лёгкие скрипы и шелест ткани на фоне приглушённого света — всё слилось в одну единственную мелодию. Они были здесь и сейчас, полностью, без остатка. Это был не просто момент — это было откровение. Отголосок внутренней молитвы, исполненной без слов, на языке тел. Движения становились отчётливее, решительнее, Юнги стискивал запястья, Тэхен не выпускал из рук чужую спину, будто боялся потерять. Они встречались вновь и вновь, срываясь на голодный зов, в груди жгло, в висках пульсировало — мир сузился до одного дыхания, ритм ускорялся, пульс бился в унисон, и уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Только шорох и стон, тихие, настоящие, заполняли комнату, они были не о том, что можно увидеть, а о том, что проживается на уровне души. И когда накатила последняя волна — острая, беспощадная, выжигающая — это было похоже на освобождение. Тело дрожало, разум рассыпался, оставляя только тёплую пустоту и чувство завершённости.       Юнги рухнул рядом, обессиленный и живой, Тэхён — выдохнул с улыбкой. Сердца ещё не вернулись в привычный ритм, они молча лежали, глядя в потолок, чувствуя, как мир медленно собирается по кусочкам. Это была не просто близость — это было нечто большее, не страсть, не влечение, а то, что называют нуждой — не телесной, а глубокой, до боли. Пальцы сжали руку, губы коснулись плеча.       — Каждый раз, — тяжело дыша, говорит Юнги. — Я пропадаю с тобой.       Тэхён смеется, а потом приподнимается на локте над Юнги.       — Шрам совсем меня испортил, — хихикает тот — Не стыдно?       — Красавица, я сделал тебя только лучше, — он ухмыляется. — Лучше для меня.       Сквозь открытое окно проникает небольшой ветерок, остужая накалённую комнату — двое лежат на кровати, продолжая наслаждаться утром и друг другом, ведь в такие моменты для них не существовало ничего — только лишь они вдвоём.

***

      Холодное утро полностью и окончательно окутало город тонким пушистым слоем белого снега, делая всё вокруг немного сказочным. Подъезды домов были пустынными, словно затаившими дыхание перед началом нового дня. В одном из таких уголков прямо у входа в здание находился Чонгук. Он стоял, прислонившись к стене, зажав во рту сигарету, которой время от времени медленно затягивался, наблюдая за окружающим миром. Прохожие сновали туда сюда, а матеря, когда дети показывали пальцем на Чонгука, закрывали им глаза руками и уводили подальше, что в принципе было нормальным — внешний вид Гука не вселял образ милашки или правильного парня. Грубые отцовские берцы, видно, что поношенные, но кожа была настоящая, поэтому и носилась на убой, потёртые временем джинсы растянутые и кое-где с дырками, но Чонгук любил их и носил, не снимая, тёплый свитер, не по размеру — видимо, остался от покойного отца, но на нём сидел великолепно, ведь парень был не мелочь какая-нибудь, а здоровый шкаф за счет широких и накачанных плеч. На руках местами первые небольшие наколки, спортивная курка нараспашку — в общем, типичный бандюган, как говорят бабули, сидящие на лавочках около подъездов.       Он уже не помнит, сколько стоял тут, но в его мыслях не было ничего, кроме одного человека. Он ждал его, зная, что вскоре тот выйдет. Негодование, смешанное с восхищением, наполнило его сердце. Чимин вышел из дверей дома, потирая руки и вздыхая, когда холодный воздух обжог ему лицо. Его взгляд зацепился за Чонгука, и на его лице сразу же отразилась раздражение и презрение.       — Снова ты, — произнёс Чимин чуть прищурившись, как будто это было заключительное слово, которое лишало любого желания продолжать разговор.       Чонгук, не смущаясь, отпустил облачко дыма в воздух, одновременно с этим оттолкнувшись от стены, подошёл ближе и окинув Чимина взглядом.       — Удивительное утро, чтобы встречаться с ужасными людьми как я, не так ли? — парировал Гук с легкой усмешкой, хотя в глубине души его терзали чувства.       Чимин закатил глаза, лицо выразительно изменилось, когда очередная порция раздражения охватила его. В тот вечер, когда он заявился вместе побитым Минхо, тётя Миен не сомкнула глаз. Чимин слышал тихие всхлипы на кухне, шёпот разговора с дядей, как тот пытался найти приободряющие слова, чтобы успокоить жену.       — Уйди уже. Тебе не стыдно так приставать? — выпалил Чимин, расстегивая куртку и стремительно шагнув в сторону, как будто заранее зная, что общение с Чонгуком не приведет к чему-то хорошему.       — А я думал, что ты любишь компанию, — кинул в ответ Чонгук, вздыхая с легкой долей иронии.       — Твою? — пренебрежительно произнес Чимин, резко, но уже более отстранёно повёл плечами. — Ну уж точно нет.       С этими словами он уверенно повернулся и зашагал к школе, оставив за собой легкий след на белом снегу. Чонгук выдохнул, ощущая горечь на языке в ответ на его слова. Он кашлянул, бросив горящую сигарету на землю и топнулв по ней.       — Куда ты девался вчера так спешно? — произнёс он с налётом фальшивой невозмутимости, стараясь не выдавать своих чувств.       Он шёл следом за Чимином, пытаясь поймать взгляд его тёмных глаз, которые бросали неприветливые искры на его персону.       — Мне не нужно объясняться с тобой, — ответил Чимин, проходя мимо Чонгука, и его шаги звучали: «не подходи».       Они дошли до школы, вливаясь в толпу собиравшихся ученики, которые смеялись и обсуждали новое утро. Чимин остановился, обернулся, его глаза встретились со взглядом Чонгука, смягчаясь на доли секунды.       — Если ты думаешь, что случившиеся тем вечером — пустяк и я просто спущу это, то ты глубоко ошибаешься. Я не хочу тебя видеть, особенно здесь, — подытожил он.       Словно невидимая стена выросла между ними в этот момент, бетонная и непробиваемая.       Чонгук стоял в отчаянии, смотря, как Чимин заходит в здание. Сердце его сжалось, и на лице отразилось беспокойство. Он постоянно возвращался к мысли, что его чувства были чем-то большим, чем просто привязанностью. Он фантазировал о том, чтобы быть ближе к Чимину и рассказать о чувствах, которые возникли при первом взгляде на него. Чонгук, и сам не думал, что кто-то сможет так сильно зацепить его, но каждый раз, когда он пытался что-то сказать, слова словно прилипали к его языку. Он стоял на школьном дворе, вглядываясь в спину Чимина, пока тот скрылся в здании школы. Как будто снежинки, падающие с неба, прикрывали его, и сердце Чонгука тяжело стучало, словно предчувствуя неизбежность. Ведь Чимин был не просто еще одним из…— он был источником света в его сером мире, и теперь этот свет исчезал.       Время уроков прошло быстро и вот Чимин уже собирался домой, пакуя свои вещи в рюкзак. Выходить на улицу не хотелось, вдруг этот припизднутый опять его там караулит. Негодованию Чимина не было предела — просто вот так, как есть, ни здрасти, ни насрать заявиться к дому Чимина, и что-то пытаться у него выяснить — хорошо, что дядя Чиволь ушел на работу. Пак почувствовал, как злость приливает к щекам: врезать бы этому Чонгуку, да посильнее. Собрав все свои эмоции и волю в кулак, он вышел из класса и направился к выходу.       Тэхен, во всей своей красе, находясь около входа в школу, уже ждал Чимина. Шум школьного двора вокруг него стихал, когда толпы школьников начали расходится по домам. Он встал, поправив рюкзак на плече, и вдруг увидел Чимина, выходящего из здания. Тэхён широко улыбнулся и помахал, чтобы тот его заметил:       — Привет, Чимин! — воскликнул Тэхён, шагнув навстречу. — Как насчет того, чтобы прогуляться немного перед тем, как разойтись по домам?       Чимин приостановился, его лицо осветилось легкой улыбкой.       — Привет, Тэхён. Да, почему бы и нет? — ответил он, слегка щурясь от морозного солнца.       Они пошли в сторону ближайшего парка, и во время прогулки Тэхён спросил, как у Чимина дела.       — Да так, — Чимин вздохнул, разочарованно смотря в землю. — У моего брата Минхо проблемы. Его побили какие-то упыри на улице.       Тэхён резко остановился, его выражение лица изменилось.       — Что? Как это произошло?       — Если бы я знал, он отказывается говорить, — Чимин продолжил, его голос стал более настойчивым. — Это случилось после дискотеки, я должен был присматривать за Минхо, а когда случилась эта заваруха в клубе, я потерял его из вида. Когда спохватился побежал на улицу, оббежал пол города, потом наткнулся на какой-то стадион и увидел, что его бьет какой-то пиздюк его же возраста. Я растолкал всех и забрал брата, ещё там какой-то смазливый индюк, видимо главный, не знаю — до сих пор не понимаю, что произошло.       Чимин виновато поджал губы, вспоминая тот вечер, а затем на его лицо наползает маска злости — он винит себя, что не съездил по физиономии всем, кто там был, хотя они это заслужили.       Тэхён, чуть усмехнувшись, постарался сохранить легкость разговора, хотя внутри него проскочило любопытство — это Чонгук-то индюк? Слышал бы он его сейчас.       — Знаешь, молодежные группировки, как правило, занимаются не самыми красивыми вещами. Они любят создавать проблемы, но в большинстве своём такое поведение чаще всего является показателем их стремления утвердиться, — спокойно ответил Тэхён. — Так они защищают свою территорию, обозначают границы и своих людей.       — Что ты имеешь ввиду? — удивился Чимин, его лицо выражало опасение.       — Что, если Минхо пришёл к ним сам? Захотел стать участником? — парировал Тэхён, повернувшись лицом к Чимину, и устремив взгляд прямо на него. — И то, что ты видел — это не побои, а лишь обряд посвящения.       Глаза Чимина полезли на лоб — Минхо? Обряд посвящения? Он что спит?       — Обряд посвящения? — голос предательски стал тихим.       — Да, можно сказать и так. Есть разные группировки, каждая со своими правилами, — начал рассказывать Тэхён. — У каждого есть территория, которую они контролируют, и если ты приходишь туда, не зная, к кому относишься… могут решить, что ты вмешался не в своё дело. Однако, многие из них, это больше обманное представление о силе. Страх и сила — две стороны одной медали.       Тэхён, посмотрев на друга продолжил:       — Возьмем, например, Речных — по факту безобидные ребята, называются так, потому что их район возле реки, — улыбается Тэхён. — Как рассказывал Шрам, они и драться-то толком не умеют, но их главное оружие водопад — они обливают ледяной водой в мороз и кипятком в лютую жару, указывая противникам на их место — одновременно смешно и ни хрена не весело.       Чимин внимательно слушал, пока они потихоньку прогуливались. — Аптека, — самые спокойные, стараются не лезть на рожон и со всеми контачить, как и в принципе все с ними контачат — они же барыги, поэтому и Аптека, каждому иногда нужна стопка и горстка порошка, чтобы расслабиться. Самые жесткие — это Сухари и Кинотеатр.       — Почему?       — Тебе уже интересно? — усмехнулся Тэхён.       Чимин потупил взгляд и что-то тихо пробубнел.       — Сухари, — бывшие зэки, для них не существует преград и препятствий, они не ценят людскую жизнь, те для них лишь пешки на их шахматной доске. Кинотеатр — мастера шантажа и слежки, когда тебе понадобиться узнать что-то о ком-то, Кинотеатр знает лучше всех — иногда даже то, что ты не знаешь про себя сам. С ними лучше не связываться.       Чимин насторожился, когда Тэхён продолжал, подчеркивая важность того, что он говорил.       — А те, с кем был Минхо? Это кто?       Тэхён улыбнулся и кокетливо прикусил губу:       — Это — Многоэтажки, считаются самыми спокойными в городе, потому что Гук хорошо следит за ними и у него длинные руки.       — Гук? — с недоумением спросил Чимин.       — Прости, индюк, — и они оба засмеялись.       — Я слышал, как в школе упоминали о бандах, — произнёс Чимин, задумавшись. — Но не думал, что всё так серьезно.       — Да, это всегда сложно. Главное — не попасть по уши в их игры, — посоветовал Тэхен, чувствуя, как страх неоправданно охватывает Чимина. — Важнее всего знать, с кем имеешь дело, и уметь распознавать, кто просто хулиган, а кто действительно опасен.       Чимин склонил голову в сторону, пытаясь осмыслить слова.       — И что мне делать с этим Гуком? — спросил он, слегка обеспокоенный.       — Слушай, — успокоил его Тэхён. — Чонгука не нужно бояться или недолюбливать. Это просто его правило на улицах — испугать или запугать. Если ты покажешь, что не кажешься жертвой, он может перестать на тебя обращать внимание. Просто будь умнее и осторожнее. Всё намного проще, чем ты думаешь — не переходи дороги в неположенных местах.       Чимин кивнул в знак согласия, но в его глазах продолжало отражаться беспокойство. Тем не менее, разговор с Тэхёном дал ему некоторое облегчение. Они продолжили прогулку, а Тэхён остался спокойным, делясь с Чимином уверенностью и защитой.       — Спасибо, Тэхён, — сказал Чимин, взглянув на друга с благодарностью. — Спасибо за правду и экскурсию.       — Всегда пожалуйста, — улыбнулся Тэхён, и они продолжили свой путь, чувствуя, что теперь их объединяет что-то больше.       Когда они расстались на повороте к дому Чимина, его сердце погрузилось в пучину противоречивых чувств. Новость о том, что его брат собирался стать частью группировки сам, перевернула его привычное восприятие старшего брата. Как он мог сделать это? Чимин всегда считал Минхо примерным мальчиком, человеком, который будет идти по верному пути, а не в опасный мир уличной жизни. Он представил, как его младший брат должен был бороздить улицы, окруженный теми, кто столько всего не понимает, и он будет играть по правилам, которые не сам выбирал. Легко стать частью группировки, но труднее выбраться. Чимин представил, как его брат может попасть в неприятности, а оттуда уже и до настоящих бед не так уж и далеко. Страх сжимал его сердце, словно незримые когти накрывали его душу. Следом пришла злость. Злость на Минхо за то, что тот не поговорил с ним, не поделился своими переживаниями и выбрал этот путь, вместо того чтобы искать помощь. Чимин чувствовал, как эмоциональная буря нарастает в нём, захватывая все углы его сознания.       — Почему он не пришел ко мне? — думал он, а злость превращалась в перебор обязательств: брат, который не поддержал, брат, который подвёл.       Чимин понимал, что становление Минхо частью банды лишает его того, что их родня была так близка. Тот небольшой кусочек времени, что они провели вместе, поддержка, смех теперь казались призрачными воспоминаниями, придавая чёрный оттенок недавнему прошлому. Чувство беспомощности заполнило его. Он понимал, что ничего теперь не будет как прежде, во многом потому, что его брат добровольно выбрал этот путь.       — Я не могу его остановить, и никто не сможет, — тоскливо думал он, осматриваясь вокруг, пока брёл до дома.       Ему было стыдно за свою слабость. Как же ему стало так грустно, когда он вспомнил, что сам не так уж и силён. Все эти сложные чувства смешивались в его сердце, накрывая его волной, и Чимин, наконец, принял решение: он должен поговорить с Минхо. Несмотря на страх, он знал, что брату сейчас как никогда нужна поддержка, и каким бы трудным ни был этот разговор, он был готов на это ради него.

***

      Зверь раскрыл старые потрёпанные шторы на окне, когда солнце, медленно опускаясь за горизонт, окрашивало улицы в теплые оранжевые и розовые тона. Концерт, к которому он так долго готовился, уже совсем скоро. Он подошёл к старому шкафу, перебирая вещи — ничего подходящего не было, ведь Зверь не особо модничал, однако парочка вещей всё же нашлась. Перед тем как начать собираться, он зашёл в ванную, чтобы привести себя в порядок. Он умыл лицо холодной водой, привёл в порядок волосы, зачесав их немного назад. После этого Зверь наклонился к зеркалу, вдохнул и сдержанно прибавил немного одеколона. В дополнение с тёмными брюками и светлому свитеру это смотрелось очень даже неплохо, даже лучше обычного.       По дороге к Дому культуры, Зверь почувствовал волнение. Не припоминая, когда последний раз был так взбудоражен, он не мог дождаться начала концерта. Путь занял всего лишь несколько минут, и облака начали исчезать с неба, уступая место звездам. Пройдя мимо разнообразных лавочек, его взгляд остановился на цветочном магазине. Внутри было так красиво и уютно — цветы распускались, словно в предпраздничной атмосфере. Он помнил про его любимые цветы — белые хризантемы. Он решил не упускать шанса и зашел внутрь, чтобы выбрать самый красивый букет. После нескольких минут, проведённых за подбором лучших цветов. Зверь выбрал небольшой букет, аккуратно перевязанных тонкой лентой. Продавец улыбнулся ему, когда он оплатил покупку, и Зверь вышел на улицу, держа букет в руках, чувствуя себя самым счастливым.       Когда он подошёл к Дому культуры, атмосфера уже наполнилась музыкой, доносящейся из зала. В его сердце разгорелось волнение. Он быстро нашел своё место в одном из первых рядов, с наслаждением смотря, как за сцену выходит уже знакомый скрипач. Когда начался концерт, Зверь не сводил глаз с Ким Сокджина. Музыка окутывала его, как тёплый плед. Он был полностью погружен в каждую ноту, ощущая, как мелодия проникает в его душу, с каждым произведением казалось, что мир вокруг исчезает, остаётся только музыка, ощущение бесконечной гармонии и он — тот, кто поселился в его сердце так прочно. Зверь не заметил, как его сердце бьётся быстрее обычного, а дыхание стало чуть глубже, когда Сокджин прикрывал глаза, прислушиваясь к мелодии инструмента.       Время словно замедлилось, погружая Зверя в сладостную негу — он наслаждался любимым профилем, движениями пальцев, перебирающими струны и ведущими смычок, фигурой, облачённой в тёмный костюм. Он был идеальный — весь с ног до головы словно сошедший с небес. Когда Зверь первый раз увидел Сокджина, то ещё долго не мог прийти в себя, всё время думая о нём.       После завершения выступления зрители поднялись на ноги, одаривая артиста бурными аплодисментами. Зверь тоже встал, его ладони болели от бесконечных хлопков, но это того стоило. Он почувствовал мурашки на коже, а сердце бешено стучало.       Когда концерт закончился, и публика начала медленно расходится, выходя из дверей ДК, Зверь стоял у входа, крепко сжимая в руках букет. Он увидел, как Сокджин выходит с группой музыкантов, которые так ярко смеются, что их слышно на всю улицу, но смех Джина о не перепутает ни с кем. Джин замечает наблюдающего за ним и распрощавшись с друзьями подошёл к Зверю.       — Привет, Намджун, — улыбается Сокджин, а Зверь немеет.       — Привет, — улыбнулся Зверь. — Это тебе, ты был великолепен сегодня.       Джин тепло улыбнулся, принимая цветы, а глаза загораются.       — Какая прелесть, — Сокджин вдыхает легкий аромат хризантем. — Ты мне каждый концерт это говоришь, хоть бы раз поругался.       Они смеются, и Намджун забирает инструмент из рук Джина.       — Это невозможно. Позволишь проводить тебя до дома? — улыбнувшись спросил Намджун.       Сокджин смущенно закивал и тепло улыбнулся.       Для Зверя сегодняшний день равносилен свету солнца, его маленького и уютного солнышка, которое сейчас идёт рядом, рассказывает о концерте и своих эмоциях после него.

***

      Тёмный вечер окутал маленький городок. На улицах царила тишина, нарушаемая только лёгким треском снега под ногами редких прохожих. Снег медленно спускался с небес, словно нежное белое покрывало, укрывая собой спящие дома, придавая им волшебный вид. Улицы, окутанные снежным пленом, становились почти сказочными, а яркие фонари освещали снежинки, которые, кружась в воздухе, медленно опускались на землю.       В кабинете с еле видимым светом, находящемся на третьем этаже старого здания, на столе царил беспорядок. Лампочка над головой тускло светила, отбрасывая тени, которые не могли скрыть усталости следователя Чон Чихена, сидящего над кипой бумаг. Его волосы были растрепаны, а глаза, потускневшие от долгих часов работы, смотрели на бумаги, как будто ища в них разгадку. Несмотря на снег за окном, в его душе царила непогода. За несколько дней, прошедших с момента запуска громкого дела о группировках, он чувствовал, что движения на горизонте лишь увеличивались, как снежные кучи на улицах. Мистическое спокойствие, окутывавшее город, казалось, с каждым часом всё сильнее притягивало к себе мрак, таящийся в углах.       Он снова посмотрел на скопление бумаг, всё ещё неясное и запутанное. Документы с фотографиями, указывающими на подозреваемых, сводили с ума.       — Как же их поймать? — вопрос не покидал его голову, но у него не было рационального ответа.       Эти группировки, состоящие из жестоких и хитроумных людей, становились всё более наглыми и опасными. Крути, верти, но ничего не приходило в голову. Следователь Чон вздохнул, а его руки устало опустились на нежно-белые страницы бумаги, создавая тусклый звук. Он закрыл глаза ненадолго, позволяя своей голове отдохнуть от напряженных мыслей. В такие моменты он пытался вспомнить, как любил эту работу, когда каждое дело приносило ему радость. Но сейчас всё было иначе. Его долгие часы в расследованиях убивали его уверенность, и вот, в разгар тишины, он заметил, как снег за окном заметно усилился. Большие снежинки, казалось, медленно покрывали улицы, создавая укрытие — так же, как группировки прятали свои следы. Он осознал, что подобно снегу, который постепенно заполняет собой все пустоты, борьба с преступностью требует терпения, настойчивости и принятия неизбежного.       Опуская взгляд на бумаги, следователь снова сосредоточился на задачах, как вдруг в его кабинет постучали. Он бросил взгляд на часы — показывало второй час ночи, он откашлялся.       — Войдите.       В кабинет вошли несколько человек, все они были одеты в тёмную одежду, длинные дубленки и кожанки, на головах некоторых были шляпы, двое из них остались в дверях, ещё двое встали вдоль стен, и последний, одетый более дорого, с золотыми перстнями и в меховой шапке, легкой походкой зашел и улыбаясь произнес:       — Добрый вечер, господин Чон       — Добрый, — оглядывая всех произнес следователь — вы кто? И что это?       — Ой, простите, что мы так огорошили вас своим присутствием, — стул предательски скрипнул под говорившим, когда он сел напротив следователя Чона.       Чон Чихен внимательно следил за своими гостями — что-то выдавало в них нехорошее, местами зловещее, он бросил взгляд на руки — татуировки в виде звёзд — зеки.       — Господин Чон, — сидевший напротив начал разговор, осматривая кипу бумаг. — Как продвигается ваше дело?       — Для начала я хочу знать с кем говорю, — твердо произнес следователь.       — Ах, мое упущение, Ким Наыль, можно просто Князь, — он протянул руку и Чон Чихен напряженно пожал её. — Так вы ответите на мой вопрос?       — Нормально продвигается.       — Неужели? Всех уже поймали? — игриво интересовался Князь.       — Что вам нужно? — со сталью в голосе произнес Чон Чихен.       — Я пришёл, — Князь развалился на стуле. — Предложить вам сделку, следователь Чон.       — Что ещё за сделка?       — Я знаю, что уже около двух лет вы ищите некого человека, которого зовут Чон Чонгук, не так ли?       Чон Чихен хотел было что-то сказать, да не мог, потому что тот был прав.       — Так вот, — Князь продолжал. — Я могу помочь вам его поймать       Чон Чихен напрягся: такие сделки ничем хорошим не заканчиваются.       — И что вы хотите взамен? — сложив руки на столе ответил следователь.       — Всего лишь небольшую услугу, — он принялся перебирать ручки в стакане на столе. — Вы закроете глаза на мою деятельность, а я принесу вам голову Чон Чонгука.       «От деятельности бывших зеков ничего хорошего не стоило ожидать» — пронеслось в голове Чон Чихена. Но второе условие… голова Чон Чонгука, за которым он бегает уже довольно долгое время и который так умело скрывается и подчищает за собой — искушение так и манит.       — Соглашайтесь, следователь Чон, — лукаво улыбнулся Князь. — Мне свобода, вам звёзды на погонах, не надоело вам в капитанах бегать?       Чон Чихен сглотнул, а на плечах предательски зажгло — уже десять лет он носит капитанские погоны, мечтая о звездах майора. Он ещё раз посмотрел на собеседника, сглотнул и выдохнул:       — Хорошо, я согласен, но мне нужны сроки и гарантии.       Князь улыбнулся, предвкушая, что его план сбывается и, видя решимость капитана, начал делиться подробностями, скрываемыми годами. Внимательно записывая каждое слово, Чихен понимал, что за этой сделкой кроется шанс на раскрытие преступлений.

***

      Время было глубоко за полночь, когда Барт заявился домой — каждый раз возвращение домой, словно пытка. Когда ключ повернулся в замке, он немного сомневался, стоит ли ему вообще входить. Дверь открылась с тихим скрипом. В воздухе витал запах небрежной домашней обстановки, а точнее её отсутствие, и чего-то горьковатого — алкоголя.       Отношения с отцом испортились окончательно после смерти мамы, и Барт остался предназначенным самому себе. Он отбросил обувь и пошёл на свет из кухни. Войдя в небольшую кухоньку, взгляд за фигуру отца, сидящего за столом. Вполне обычный вечер, если бы не то, что на столе стояли пустые бутылки, и один-единственный стакан — то, что оставалось от впечатляющего количества выпитого. Его глаза, когда-то полные уверенности, сейчас были глубоко затуманены, а на губах застыла ухмылка, которую Барт так хорошо знал, которую видел почти каждый день со дня смерти мамы.       — Ты поздно, — произнёс отец с натянутой усмешкой, когда заметил Барта. Его голос звучал глухо, как будто он говорил из далека.       В тот момент Барт почувствовал, как в груди всё сжимается, а кулаки становятся тяжелыми. Он просрал все его детство, ни во что не ставил, постоянно бил и унижал, а сейчас интересуется почему он так поздно. Барт еле заметно оскалился, стараясь сохранять остатки самообладания, с силой сжал руки и медленно отпустил.       — А ты всё также здесь?!       Чихен улыбнулся как довольный кот и отодвинул вторую табуретку.       — Садись… — вежливо пригласил он Барта.       — Не хочу.       — Сядь, сказал, — он дернул его, усаживая за стол и подставляя перед ним толстый граненый стакан. — Вот почему ты такой упёртый? Весь в мать.       Барт молчал.       — Оставила она тебя на меня, — запах водки ударил Барту в нос. — А я-то тоже не железный, я не могу тебя воспитать, вот и вырос ты таким, таким…       Отец поколебался, на мгновение потерявшись в своих мыслях, затем отложил стакан и прищурился, словно разгадал какую-то давнюю загадку. Барт ждал ответа, но тот лишь смотрел на налитые стаканы, и в комнате повисла тишина — тишина, полная несказанных слов и недовольства, которую они оба ощущали слишком остро.       — Что за праздник, пап? — не выдержал Барт.              Отец встрепенулся.       — Точно, праздник, давай, — Чихен поднял свой стакан и поднёс к сыну. — Надо выпить за это.       — За что?       — За то, что скоро твоего отца повысят, — Чихен залпом опрокинул стакан, зажмурившись и потянулся за малосольным огурцом.       — С чего бы ради? — Барт выпил предложенный напиток, горячее содержимое приятно растеклось по горлу, спускаясь всё ниже.       — Вот, Хосок, если бы ты интересовался жизнью, а точнее работой своего отца, то знал бы, что мы ищем одного очень хитроумного преступника, — Барт поморщился от хруста огурцов, которыми закусывал отец. — И сегодня у меня наконец-то появился шанс его поймать.       Барт знал, что этот вечер может стать поворотным моментом — либо они продолжат прятаться за стенами непонимания, либо попробуют хотя бы немного приоткрыть эту злую реальность, которая уже слишком долго скрывалась под поверхностью. Он чувствовал, как накаляется атмосфера.       — Ты когда-нибудь подумаешь, остановиться? — начал Барт, пряча злость в голосе. — Неужели тебе трудно просто закончить это?       Отец взглянул на него с усталостью. Его лицо на мгновение потемнело, но он не произнёс ни слова. Вместо этого, он поднял стакан, делая глоток, словно хотел залить свои размышления алкоголем. — Ты не знаешь, что это такое, — произнёс он. — Это не просто… это тяжело.       Барт вздохнул, ожидая продолжения, и, может быть, каких-то откровений. Они давно не разговаривали так открыто, и каждый раз, когда они пытались обсудить эти вещи, разговор уходил в никуда. Но сегодня он надеялся, что может изменить ситуацию.       — Отец, я просто хочу, чтобы ты был…       Но в этот момент телефон в коридоре разразился резким звуком, прерывая их разговор. Отец вразвалочку дополз до коридора и с полупьяным «Алло» начал разговор:       — Да, слушаю, — произнёс он, наклонившись к телефону, и Барт почувствовал, как отец напрягся. Он вышел к отцу, который прирос к полу, лишь кивая и угукая на слова тех, кто говорил в телефоне. Барт замер, пока отец бесстрастно отвечал на вопросы.       — Понял, выезжаю, — произнёс отец и положил трубку. Его лицо побледнело, а глаза стали внезапно серьёзными.       — Что случилось? — спросил Хосок, наблюдая как отец спешно одевается. — Мне нужно ехать. Это срочно, — бросил он через плечо и вышел из квартиры, оставив Барта одного.       Телефон зазвонил снова, Хосок неспешно поднял трубку.       — Алло.