Запах пепла и сирени

В июле 1988 года Костенко сделал ей предложение. Без кольца в бокале шампанского, без колена. Просто сказал: «Давай распишемся. Чего тянуть?». Люда согласилась сразу. Для неё это был статус, победа. Костенко разрешил Люде всё. Он так и заявил: «Делай, как хочешь, лишь бы ты была довольна». Свадьбу сыграли в январе 1989-го. Скромно, в кругу немногих коллег и её подруг по оркестру. На фотографиях Костенко выглядел как человек, приговорённый к пожизненному сроку, но он старательно улыбался. Он был «как все». У него была жена-скрипачка, квартира, работа и секретная информация о ближайшем будущем. Он надеялся, что штамп в паспорте что-то изменит. После свадьбы в квартире воцарилось странное затишье, словно официальный статус «жены майора КГБ» вылечил Людочку от всех капризов. Она стала тихой, почти заботливой, но Костенко это пугало больше, чем скандалы. Он ждал подвоха. Каждый раз, возвращаясь домой, он ожидал увидеть открытый балкон, перерытую сумку или выброшенного медведя. Но всё было на месте. Он жил в состоянии постоянной боевой готовности, прячась в своем кабинете — бывшей комнате Курской. Люда не заходила туда без стука, и это было единственное место, где он мог сидеть спокойно. Обручальное кольцо он снял уже через три дня. На полигоне, во время отработки рукопашного боя, оно больно врезалось в кожу. Вернувшись домой, он просто положил его в вазочку в прихожей. — Серёжа, ты почему без кольца? — Люда нахмурилась, едва он переступил порог. — Мешает на службе, Люда. Хочешь, чтобы у меня при захвате палец оторвало? — холодно спросил он. Она поджала губы, хотела что-то возразить, но промолчала. Против «службы» у неё не было аргументов.

Март, 1989

Скандал вспыхнул на пустом месте. Люда наводила порядок в его кабинете, хотя он строго-настрого запрещал ей там что-то трогать. Она нашла её. Пластинку с американским поп-роком, которую он когда-то подарил Даше. Когда Сергей вернулся домой, из проигрывателя неслись дерзкие, ритмичные звуки аккордов электрогитары — музыка, которая в СССР всё ещё считалась «тлетворным влиянием Запада и США». Люда стояла у аппарата с таким видом, будто нашла в доме пачку шпионских микрофильмов. — Это что за ужас, Сергей?! — она ткнула пальцем в сторону проигрывателя. — Ты — офицер КГБ! Ты хранишь у себя эту... дешёвку? Эту грязь? Как ты вообще можешь это слушать после классики? Костенко почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он подошёл к проигрывателю и, бесцеремонно оттеснив Люду плечом, бережно снял иглу. — Сама ты «ужас», — проворчал он, пряча пластинку в конверт. — Что ты сказал?! — Что слышала. Эта музыка приятнее звучит, чем твой бесконечный скрипичный писк, от которого у Тишки уши закладывает. Люда задохнулась от возмущения, но Костенко уже забрал пластинку и скрылся с ней в дверях кабинета. Он сам не понимал, когда полюбил эти ритмы, но даже если он их и не полюбил, то позволить оскорбить Люде такую вещь он не мог.

Двадцать седьмое апреля, 1989

Прошло ровно два года. Сергей убеждал себя, что его «отпустило». Но 27-е число в календаре всё равно жгло глаза. Он решил не менять традицию — купил бутылку хорошего коньяка, намереваясь провести этот вечер в тихом, пустом одиночестве за кухонным столом. Уже на кухне, когда пробка вышла с мягким хлопком, он вдруг вспомнил. Рисунки. Лилии, ландыши, тот дурацкий кролик… Они лежали на холодильнике, в пыльной нише под самым потолком. Ему вдруг отчаянно захотелось на них взглянуть. Не для того, чтобы страдать, а чтобы просто убедиться, что она была на самом деле. Что это не плод его воображения. Сергей подошёл к холодильнику, вытянул руку, пошарил в глубокой нише и... Ничего. Только ровный слой пыли на пальцах. Он нахмурился, провёл рукой ещё раз, заглянул в самый угол. Пусто. — Упали? — пробормотал он, заглядывая за заднюю стенку холодильника, потом под него. Нет. Он точно знал, что клал их туда в папке. — Люда! — его голос прозвучал из кухни резко, как выстрел. Люда нашлась в гостиной. Она полулежала на диване, безучастно глядя в телевизор, где диктор читал новости о перестройке. Весь её вид говорил о том, что она наслаждается своим «заслуженным отдыхом». — Чего ты кричишь, Сергей? — она даже не повернула головы. — У меня мигрень после репетиции. — Где то, что лежало на холодильнике? В нише. Папка с рисунками. Люда лениво поправила подушку, на мгновение задумалась, а потом равнодушно бросила: — А! Папка какая-то? Серая? Так я выбросила её в прошлом месяце, когда пыль протирала. Что она там пылится, место только занимает… Она соврала. На самом деле, когда она нашла эту папку месяц назад, она была удивлена, увидев такое у Костенко. Она сразу поняла, что это уж точно дело рук не её супруга. Он бы и заниматься таким не стал. Люда спрятала папку с этой красотой, но сейчас, видя его лицо, ей нестерпимо захотелось позлить его посильнее. Посмотреть, как этот «каменный майор» сорвется. И он сорвался. Костенко прищурился, и в его глазах вспыхнул такой огонь, какого Люда не видела даже во время их самых громких скандалов. — Ты… что сделала? — прошипел он, делая шаг в комнату. — Выбросила, — повторила она. — А что такого? Какой-то детский лепет, кошечки-цветочки… Неужели это так важно для тебя? — Это моя квартира, Люда! — взревел он так, что Тиша, спавший на кресле, подлетел на метр и скрылся под шкафом. — Мои вещи! Я положил их туда, чтобы они там лежали! Кто тебе дал право совать свой нос в мои дела?! Он кричал долго, яростно, выплёскивая всё: и свою боль за Дашу, и раздражение от её паровых котлет, и ненависть к её музыкальным увлечениям. Он обвинял её в неуважении, в том, что она превратила его дом в проходной двор. Люда, которая вначале пыталась огрызаться, быстро поняла, что в этот раз она перешла черту. Сергей выглядел так, будто готов был вышвырнуть её в окно с девятого этажа прямо сейчас. — Да замолчи ты! Замолчи! — она закрыла уши руками, видя, что он не собирается останавливаться. Ей стало по-настоящему страшно. — Живы твои картинки! На балконе они, в нижнем ящике комода, под бельем! Забирай свой мусор, только перестань орать! Сергей мгновенно замолчал. Он тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз с таким презрением, что Люда невольно вжалась в диван. — Никогда, — он выделил каждое слово, — слышишь меня? Никогда больше не смей врать мне о моих вещах. И не трогай в этом доме ничего, что не принадлежит тебе. Он шагнул на балкон. Достал папку. Коснулся пальцами бумаги — она была прохладной и гладкой. Кролик по-прежнему смотрел на него своими нарисованными глазами со звёздочкой вместо зрачков. Костенко вернулся на кухню, запер дверь на защёлку и наконец налил себе коньяк. Руки у него всё ещё слегка подрагивали. Не от страха, а от осознания того, как сильно он ненавидит женщину, которая сейчас сидит в соседней комнате.

Июнь, 1989

История с ребёнком началась внезапно. Люда стала всё чаще задерживаться у витрин «Детского мира» и заводить разговоры о том, что «годы идут». — Серёжа, нам нужен ребёнок. Квартира большая, стабильность... Пора бы уже, — говорила она, разливая по кружкам постный кисель. Костенко, который точно помнил пугающие рассказы Даши о голодных 90-х, о хаосе, развале страны и чеченских войнах, ощущал, как по спине пробегает холодок. Он знал, что через пару лет этот мир, который Люда считала «стабильным», рухнет. — Сейчас не время, — коротко отрезал он. — А когда время? — вспыхивала она. — Ты вечно на работе, вечно в своих отчётах! Тебе вообще кто-нибудь нужен, кроме твоей конторы? — Поговорим об этом потом, Люда. Не сейчас. Это «потом» стало его универсальным щитом. Он не мог сказать ей, что не хочет приводить ребенка в мир, который скоро превратится в тыкву. И не мог сказать, что не хочет иметь детей от женщины, которая не вызывает у него ничего, кроме привычного раздражения.

Август, 1989

Васю он встречал случайно — два-три раза в год. Парень подрос, раздался в плечах, но взгляд остался таким же дурашливым и немного наивным. — Здрасьте, Сергей Александрович! — окликнул он Костенко у универмага. — Как Даша? Давно её не видел... — Здрасьте-здрасьте... — Сергей на мгновение замялся, поправляя портфель. — Даша... уехала. Далеко. — А она вернётся? — в глазах парня мелькнула надежда. — Не думаю, Вась. Навряд ли. — Жаль. Если вдруг... Ну, если вернется — передайте ей привет. Пожалуйста. Скажите, я в гараже всё так же. — Ладно. Передам. Время шло. В очередной раз Костенко увидел Грачёва уже весной девяносто первого. Вася шёл по тротуару, бережно поддерживая под руку молодую женщину в светлом сарафане. Её живот был уже заметно округлившимся, и парень смотрел на неё с такой нескрываемой, сияющей гордостью, что у Сергея глаза на лоб полезли. Он обскакал Костеко в таких делах...

Ноябрь, 1989

Тот вечер выдался на редкость паршивым. Задержание банды валютчиков в промзоне пошло не по плану: кто-то из «клиентов» оказался слишком нервным и открыл огонь. Пуля прошла по касательной, зацепив мягкие ткани плеча. Боль была тупой и нудной, но для Костенко это был лишь досадный казус. После комы в восемьдесят шестом и тех трёх недель в госпитале эта дырка в плече казалась ему укусом комара. Он вернулся домой за полночь. Плечо было туго забинтовано под расстёгнутым пиджаком. Где-то в глубине души, в самом дальнем и наивном её уголке, Сергей ожидал услышать что-то человеческое. Что-то вроде: «Господи, Серёжа... Ты живой. Ты герой, я горжусь тобой, просто будь аккуратнее, я же волнуюсь». Но стоило ему переступить порог, как вместо объятий на него обрушился ультразвук. Люда, увидев окровавленную повязку, не бросилась за аптечкой. Она замерла посреди прихожей, и её лицо перекосилось от возмущения. — Опять?! Сергей, это уже переходит все границы! — взвизгнула она, даже не подумав помочь ему снять пальто и пиджак. — Ты о ком вообще думаешь, когда лезешь под пули?! Обо мне ты подумал? О том, что я должна сидеть здесь и гадать, привезут тебя в морг или в больницу?! Сергей молча прошёл в гостиную и устало опустился на диван, чувствуя ноющую боль по всей левой части тела. — Ты просто хочешь что-то доказать, да? — не унималась Люда, следуя за ним по пятам. — Строишь из себя крутого офицера, лезешь напролом, как мальчишка! Это безответственно! Это просто… просто наплевательское отношение к семье! Чтобы такого больше не было, слышишь? Ты должен написать рапорт, перевестись окончательно на бумажную работу, ты не имеешь права так рисковать! Костенко закрыл глаза, слушая её рёв. В голове мелькнула совершенно абсурдная мысль: «Господи, как хорошо, что пуля попала в плечо, а не в ногу. Если бы я не мог ходить, я бы даже в туалете от неё не спрятался. Не дошел бы... А так — есть шанс добежать и закрыться». Люда продолжала что-то кричать про «настоящие подвиги» и «излишний героизм», пока Сергей не открыл глаза. — Я слушаюсь вас, Людмила Геннадьевна, — его голос прозвучал тихо, но Люда мгновенно замолчала. — Прикажите теперь и пулям проходить мимо моего тела. Выйдите на балкон, погрозите им своим фальшивым ля-бемолем… Глядишь, они испугаются и полетят обратно в стволы. — Что ты… как ты со мной разговариваешь? — Люда побледнела. — Как заслужила, — отрезал он, морщась от резкой боли в плече. — Можешь продолжать репетировать сольную партию «обиженной жены», а я пойду спать. У меня завтра рабочий день. Он встал, придерживая раненую руку, и медленно побрёл в свой кабинет, где помимо рабочих вещей оставалась односпальная кровать Курской. Пуля в плече была куда менее болезненной, чем каждый день, проведённый со скрипачкой под одной крышей.