Запах пепла и сирени

Июнь, 1990

Горбачёв слово сдержал. Путёвка в ведомственный санаторий КГБ в Абхазии легла на стол Костенко в конце мая. Когда Генсек, проявляя отеческую заботу, спросил: «А как же супруга? Мы выделим второе место», Сергей даже глазом не моргнул. Ложь вылетела сама собой, гладко и профессионально: — Благодарю, Михаил Сергеевич, но у моей супруги плотный график. Гастроли, важные концерты… Она у меня фанатично предана искусству, говорит, что на сцене отдыхает лучше, чем на пляже. Сами понимаете — творческая натура. Горбачёв понимающе кивнул, и Костенко вышел из кабинета с заветным листком на тридцать календарных дней. Дома он разыграл ту же партитуру, только в миноре: — Выдали только одну, Люд, — он пожал плечами, бросая путёвку на стол. — Чекистские квоты, всё строго. Сказали, семейные места в этом году только для генералитета. Ты не обижайся. Присмотришь за Тишей, а я вернусь — и ты слетаешь куда-нибудь по линии Минкульта. А я с котом побуду. Люда злилась. Она метала по кухне яростные взгляды, гремела кастрюлями и демонстративно молчала два дня. Но Костенко это не трогало. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Он паковал чемодан с почти детским восторгом, тайком запихивая между рубашками фляжки с коньяком: он не собирался оставлять это всё дома под присмотром «внимательной» жены. Месяц в санатории был раем. Никаких скрипичных гамм, никаких паровых котлет и бесконечных упрёков. Костенко гулял по набережной, дышал солёным воздухом и пил пиво, глядя на закат. Он был один, и это было именно то, что ему требовалось. Он словно заново собирал себя по кусочкам перед тем хаосом, который, он знал, наступит совсем скоро.

Июль, 1990

Когда Сергей вернулся — загорелый, посвежевший и ещё более молчаливый — пришла очередь Люды. Она всё же выбила себе поездку в Геленджик на две недели. Провожая её на вокзале, Костенко едва сдерживал улыбку. Стоило поезду тронуться, как он почти бегом бросился к своей «Волге». Квартира встретила его благословенной тишиной. Тиша, соскучившийся по нормальному мясу, терся о ноги и мурчал, как трактор. — Ну что, Тиш, — Сергей похлопал кота по пушистому боку. — Две недели вольной жизни. Это было лучшее время за последние три года. После работы Костенко не спешил зарываться в отчёты. Он доставал из заначки заветный коньяк — тот самый, с абрикосовой косточкой, — включал телевизор и с каким-то странным, почти мазохистским удовольствием смотрел первые латиноамериканские сериалы, которые начали захватывать экраны. «Рабыня Изаура». Сюжеты были глупыми, а картинка — яркой и чужой, но это помогало не думать. Он сидел в одних трусах и футболке в большой гостиной, пил коньяк из гранёного стакана и чувствовал себя хозяином своей жизни. Не было Люды, которая бы фыркнула: «Что за поведение, Сергей?», не было скрипки, не было обязательств. Это было последнее спокойное лето Костенко в Союзе. Но кошмар начался раньше, когда Людочка неожиданно вернулась на два дня раньше, застав своего мужа за выпивкой на диване...

1991-1992

Когда Союз начал трещать по швам, а КГБ — рассыпаться на куски, Костенко был единственным в управлении, кто не впадал в панику. Он знал даты. Он знал, когда деньги превратятся в фантики, а вчерашние идеалы — в прах. Благодаря рассказам Даши о «либерализации цен» и «шоковой терапии», он успел выкупить их служебную квартиру буквально за неделю до того, как цены взлетели до небес. Люда тогда впервые за долгое время посмотрела на него с уважением. — Ты как чувствовал, Серёж, — говорила она, оглядывая теперь уже их собственное жилье. — Все бегают, меняют рубли на доллары, теряют всё, а у нас теперь свой угол. Ты молодец. Сергей только хмыкал в ответ. Он не был «молодцом». Он просто был человеком, у которого в своё время была «дополнительная страничка из Википедии». Но «молодец» всё равно получал зарплату частями. Половину — обесцененными купюрами, вторую — натурпродуктом. Однажды ему выдали пять килограммов замороженного фарша. Глядя на этот розовый брикет, Сергей почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он уже представлял, как Люда превращает это в очередную партию безвкусных паровых котлет. Вечером он поймал Васю у гаражей. Грачёв выглядел потрёпанным, но всё таким же наивным парнем. Чинил иномарки, которые стали появляться в Москве как грибы. — Вась, фарш нужен? Свежий. — О, Сергей Александрович! Очень кстати. А у меня тут… — Вася залез в багажник «Мерседеса», над которым шаманил. — У меня тут ящик тушёнки импортной. Обменяемся? Жена обрадуется, она пироги хотела затеять. Они совершили обмен прямо на капоте. Костенко чувствовал странное облегчение. Но Люда едва не взвыла, когда он появился с этой тушёнкой на пороге...

Август, 1992

В воздухе Москвы пахло гарью, бензином и переменами, которые не сулили ничего хорошего. Для Люды этот август должен был стать триумфом — сольное выступление в Большом театре, на которое она пригласила Сергея. Он обещал. Даже записал дату в свой потрёпанный блокнот, залитый пятнами кофе. Когда смычок впервые коснулся струн, Люда привычно скользнула взглядом по залу. Пустое место в двенадцатом ряду отозвалось в сердце предательской болью. Костенко в это время стоял в душном кабинете, где на ковре, раскинув руки, лежал человек, который ещё утром считал себя хозяином жизни. Челночник, привёзший из заграницы такое, из-за чего его «грохнули» в своём же рабочем кабинете. Он вошёл в зал Большого театра где-то ровно по середине её выступления. Он старался ступать бесшумно, но паркет всё равно предательски поскрипывал. На него не смотрели, в полумраке величественного зала он был лишь тенью. Сев в кресло, Сергей вдохнул запах старой бархатной обивки и… провалился в мутный, беспросветный сон. Музыка Чайковского стала для него не искусством, а колыбельной. Он проснулся от шороха платьев и шума встающих людей. Зал рукоплескал. Костенко вскочил, запоздало хлопая в ладоши, пытаясь придать лицу выражение глубокого почтения. — Ты была великолепна, Люд, — сказал он позже за кулисами, протягивая ей букет роз, купленный в переходе у метро. Люда смотрела на него внимательно, слишком спокойно. — Тебе правда понравилось? — Очень. Ты же знаешь, я в этом не мастак, но звучало... мощно. — А как тебе моя новая чёрная скрипка? — спросила она, поправляя футляр. — Специальный заказ из-за границы, новинка. Не зря же я столько за неё отдала? Сергей замялся лишь на долю секунды. Ему хотелось казаться причастным к её миру. — Красивая, Люд. Сразу видно — вещь. Звук у неё какой-то... особенный. Красивый. Люда медленно закрыла замок футляра. Щелчок прозвучал как выстрел. — У меня нет чёрной скрипки, Серёж. Я играла на той же, что и последние пять лет. Как и все остальные в оркестре. Вечер превратился в ад. До самой ночи в их тесной квартире Люда «пищала»; её голос, обычно мелодичный, сорвался на слишком высокую ноту обиды. Она кричала о его безразличии, о том, что для него её жизнь — лишь скучный фон для его «важных» трупов. Костенко молчал. Он открыл банку тушёнки, подцепил жирный кусок ножом и жевал, глядя в окно на ночную Москву. Когда Люда, выбившись из сил, заперлась в гостиной и воцарилась тишина, он наконец выдохнул. Тишина была целебной.

Ноябрь, 1992

Генерал-лейтенант Савельев, отец Люды, не выдержал новой реальности. Старый чекист не смог смотреть, как рушится дело всей его жизни, и начал заливать горе армянским коньяком. Печень, уже достаточно потрёпанная алкоголем и до этого, сдала быстро. Костенко стоял на похоронах тестя, глядя на заплаканную Люду. Это горе выбило из женщины всю спесь и весь шум. Она вдруг стала тихой, незаметной и пугающе молчаливой. Она больше не кричала, не ловила его на лжи. Она просто замолчала, закрывшись в себе. Но ненадолго. Вскоре опять начались разговоры о детях...

Декабрь, 1992

Преступность росла, улицы заполнялись беспризорниками и бандами в кожаных куртках. Костенко пропадал на работе сутками, теперь уже в рядах Министерства безопасности. Он видел, как мир катится в бездну, о которой предупреждала Курская. Дома его ждала вечно недовольная Люда. — Ты видишь, что происходит? — сорвалась она однажды вечером, когда он в очередной раз отказался обсуждать покупку новой мебели. — Мы живём как на пороховой бочке! А если бы у нас был ребёнок? Мы бы хоть ради кого-то старались! Сергей медленно отставил тарелку с ненавистной паровой котлетой. — Вот именно, Люда. Видишь, что происходит? В стране денег нет, будущего нет, люди в переходах стоят. А ты ещё один рот хотела родить. Или несколько, кто ж тебя знает… Чтобы они в этой грязи росли? Чтобы я их тушёнкой кормил раз в месяц? Люда замерла. В её глазах мелькнула такая горькая, безнадежная правда, что на мгновение Сергею стало её жаль. Но только на мгновение. — Значит, это и есть твоя правда? — тихо спросила она. — Ты просто ждал, когда всё развалится, чтобы сказать мне «я же говорил»? — Я просто смотрю на вещи реально, — отрезал он. — Знаешь что, Сергей… — она подняла на него уставшие глаза. — Мне кажется, тебе вообще никто не нужен. Тебе в этой твоей пустоте комфортнее всего. Может, мне вообще уйти? Костенко посмотрел на неё без тени страха или сожаления. Внутри него уже давно всё перегорело. — Как хочешь, Люда. Я тебя не держу.

***

Развод прошел на удивление спокойно. Люде предложили контракт в США — оркестры активно приглашали музыкантов из бывшего Союза, «утечка мозгов» работала на полную мощность. Дочь ушедшего генерала и бывшая жена офицера спецслужб теперь была просто талантливой скрипачкой, которой открылся весь мир. В день её отъезда Костенко помог ей вынести чемоданы к такси. — Удачи в Америке, — сказал он, протягивая ей её сумочку. — Прощай, Серёж, — она на секунду замялась, глядя на окна их квартиры. — Постарайся хотя бы Тишу не уморить. Когда такси скрылось за поворотом, Костенко вернулся в квартиру. Он прошёл по комнатам, слушая, как в углах воцаряется та самая, долгожданная тишина. Не страшная, как в 87-м, а расслабляющая. Приятная. Он зашёл в свой кабинет, открыл окно и вдохнул воздух новой, сумасшедшей Москвы. Тиша запрыгнул на подоконник, преданно ткнувшись головой в его ладонь. Сергей погладил кота и впервые за много лет искренне улыбнулся. — Ну что, Тиш… Пойдем, колбасы поедим? Он жалел только об одном: что не решился на этот разрыв раньше. Но, с другой стороны, теперь он был абсолютно свободен. У него была его свобода, которую больше никто не пытался «перевоспитать» истериками.

Сентябрь, 1997

Сергей Костенко, уже носящий на плечах тяжесть подполковничьих погон, бродил по осеннему парку, превратившемуся в царство жёлтых листьев и сырости. В жизни стало больше порядка: более-менее стабильная зарплата. Именно тогда он увидел Васю. Тот, как всегда, с неуклюжей, но искренней улыбкой качал на качелях шестилетнюю дочку, а рядом копошился трёхлетний сынишка. Вася, заметив Сергея, подошёл к нему. Его глаза уже не горели той юношеской надеждой, которую он питал, когда спрашивал о Даше. Теперь это был взгляд старого друга, потерявшего дорогую знакомую без объяснений. — Сергей, здравствуйте. Вы как? Я вот с детьми гуляю. Наша Светка дома, отдыхает, ждём пополнение. Третьего. Если уж относительно всё налаживается, решили, что пора. Сергей кивнул, наблюдая за возней малышей. Жалко парня. И детей столько… — Слушай, Вася, — Сергей стал говорить тише, оглядевшись. — Не знаю, как тебе сказать, но… Ты это… Постарайся все свои деньги из банков забрать. До лета следующего года. Вася удивлённо поднял брови. — Зачем? У меня там не так много, но вроде надёжно. — Надёжно — это когда в кармане. — Сергей помрачнел. — Просто поверь мне. В стране может всякое случиться. Я… я знаю. Не спрашивай. Просто сделай, как я говорю. Он не стал объяснять про дефолт, про то, что это Даша предупреждала его, намекая на грядущие экономические потрясения. Он, человек, знающий и понимающий, чувствовал ответственность. Не хотел, чтобы этот простодушный парень, обременённый тремя детьми, остался ни с чем. Недалеко от Грачёва ушёл и Семёнов. Тот тоже обзавелся семьей, у них с женой родились двойняшки. А Сергей… Сергей ходил и чувствовал себя «нормальным». Чего плодиться, когда вокруг такой бардак?

Ноябрь, 1997

На балконе, как монумент, сидел плюшевый медведь. Он уже устал глазеть на Костенко и охранять в своей пятой точкой спортивную сумку. Он вернул его в квартиру, но и там «Сергей» не прижился. В ноябре, в свой выходной, подполковник Костенко оказался у одной обычной многоэтажки. Здесь жил кто-то очень важный. От мороза пальцы рук немели. Наконец, дверь подъезда отворилась. На пороге появилась женщина, держа за руку четырёхлетнюю девочку, а в другой руке — коляску, в которой кричал двухлетний малыш. Пока девочка, увлечённая игрой в классики, отвлеклась, мать, укачивая сына, заметила мужчину. Сергей подошел к ним. — Это тебе, — протянул он девочке того самого медведя. — Просто так. Потому что ты слушаешься маму и папу. Он развернулся и ушел, оставив мать в недоумении. Она долго вертела игрушку в руках, осматривая её со всех сторон. В 90-е, когда любой странный мужик, дарящий игрушку ребёнку, мог оказаться кем угодно, осторожность была необходимой. Но медведь был абсолютно обычным, без всяких подвохов. Маленькая Даша наотрез отказалась слушаться мать и выкидывать медведя. Так «Сергей» переехал к своей хозяйке.