Гегемония веры

— Я просто хотел помочь. Но не знал как! Они… они мучились, а я не мог найти лекарство! Се Лянь фыркает, вспоминая стёртые в кровь пальцы умерших. — О, и поэтому ты решил похоронить их заживо? Какая прекрасная помощь, Господин Цань, мои аплодисменты. Он запрещает себе думать об ужасе, настигшем несчастных больных, когда они оказались заперты в деревянных гробах. О панике, вынуждающей задыхаться и биться о глухую крышку — без шансов, ведь толща земли сверху неумолимо отрезала их от свободы. Даже руки согнуть получается с трудом, что уж говорить о каких-либо действиях. За десять лет проведенных под землёй, хуже всего было чувство абсолютной беспомощности, невозможность двинуться или как-то повлиять на своё положение. Отчаяние, ведь выхода нет и не будет — мучительнее монотонной боли, разъедавшей плоть. — П-похоронить заживо? Что вы такое говорите, нет, я… я лишь помог им уснуть и… Да, я отравил их, но они ушли с миром! Без боли! Цань Шу трясётся в крепкой хватке, всхлипывая и хрипя из-за сорванного криками горла, и чем дольше Се Лянь смотрит в расширенные от ужаса глаза, тем больше он верит в сказанное. Что не приносит ни капли удовольствия. Смех подкрадывается внезапно, пузырясь в груди, и Се Лянь сам не замечает, как начинает хихикать, а после и открыто хохотать. Истерично, навзрыд, склоняясь вниз, обхватив живот. — Боги, какой же ты идиот. Нет, ты просто не можешь быть серьёзным. Но растерянность в блеклых карих глазах не оставляет сомнений — лекарь абсолютно серьёзен. — Я не понимаю. Что это значит? И падшее Божество не знает, плакать ему или смеяться, поэтому разрывается где-то посередине. — Ваше Высочество? — Голос демона наполнен беспокойством, и Се Лянь понимает, что в очередной раз потерял контроль, а призрак и так был напряжён после первой проявившейся у Божества панической атаки. Смех переходит в хриплый кашель, и падший небожитель хватается за грудь из-за режущего чувства внутри. Дышать всё ещё тяжело и такая нагрузка лишь вредит. — Я в порядке. — Рванный выдох, он старается успокоиться, но один взгляд на Цань Шу вызывает приступ ярости. Приходится дышать на счёт, чтобы не сорваться перед демонёнком в приступе агрессии к этому человеку. — Господин Цань, я ведь правильно понял, — он присаживается на корточки перед мужчиной, уравнивая их взгляды, и расправляет подолы длинного плаща. Ужас против презрения. — Вы не могли найти лекарство и, в попытке избавить больных от болезни, решили даровать им лёгкую смерть — яд, позволяющий заснуть и не проснуться. — Предположение на основе его же слов, которым изгнанный принц склонен верить в сложившейся ситуации. — А после, когда жертвы умирали, Вы спешили похоронить их во избежание дальнейших заражений или, возможно, желая скрыть улики отравления? Если у Цань Шу не было личного мотива на убийство и единственная цель его действий — остановить распространение болезни, то от тел нужно было избавляться немедленно, пока у родственников погибших не возникло лишних вопросов. Быть может, он даже запрещал проводить традиционные церемонии прощания, прикрываясь риском распространения заразы? Но это уже не имеет большого значения. Главное, что заболевшие оказывались под землёй в кратчайшие сроки, едва их сердца замедляли ход. Лекарь напрягается, ощущая подвох в словах юноши перед собой, но всё-таки пытается согласно кивнуть — провальная попытка, когда чужие пальцы железной хваткой удерживают голову за волосы на затылке. Такой сговорчивый, с переломанной рукой и осознанием власти над его жизнью сосредоточенной в руках того, кто удерживал его. Или того, кто замер напротив? —Д-да, всё так, но… но у меня ведь правда не было выхода! Я просто хотел помочь. Я не знаю, почему они так злы, я ведь… я ведь облегчил их боль. «Боги, он действительно не понимает.» Се Лянь наклоняется ближе, на грани того расстояния, где отвращение начнёт преобладать над желанием вбить в пустое сознание хоть каплю истинны. — Господин Цань, никто из этих людей не умер от Вашего глупого яда. Ему больше не весело. Холодная ярость и презрение над глупостью неудачливого лекаря сильнее. Кто он такой, чтобы принимать такие решения? Чтобы решать, кому следует жить, а кому умереть, будучи таким жалким? Как можно испугаться настолько, чтобы побояться взглянуть своему деянию в лицо и закрыть чёртову крышку, не задумавшись о последствиях? — Они теряли сознание, их пульс замедлялся, а дыхание становилось едва заметным, но это был лишь глубокий сон. Вы хоронили живых людей, господин Цань, а умерли они после того, как пробуждались в своих гробах. Задыхаясь, крича, моля о помощи и царапая крышки, запечатавшие их, до тех пор, пока пальцы не стёрлись в кровь. Чеканя каждое слово, он наблюдает, как неверие и ужас заполняют глаза напротив. Но имеет ли это значение сейчас? — Н-нет, ты лжёшь! Этого не могло произойти, я не мог ошибиться. Но он ошибся, а расплатились за это десятки невинных людей. И, к слову, об этом. — Единственное, что я не понимаю, что случилось с остальными? Вы не успели похоронить всех? Что случилось с оставшимися девятью, раз они в результате тоже так озверели? Но Цань Шу, поглощенный отрицанием, продолжает лепетать что-то неразборчивое, не вслушиваясь. Ответ приходит от молчавшего до этого мгновения демона, не сводящего внимательных глаз с Божества. — Ваше Высочество, полагаю, они и сыграли роль приманки. Се Лянь задумчиво склоняет голову, и отвлекаясь ненадолго от Цань Шу, переводит взгляд на площадь. Он мог бы догадаться. Потерянные и обгоревшие, с лопнувшими от жара глазными яблоками и сожжёнными лёгкими, позволяющими им только неразборчиво хрипеть. Погибшие в пожаре, дезориентированные после недавнего воскрешения. Вопрос лишь, как те могли вернуться из мира мёртвых за считанные часы после своей смерти, если не быстрее? Или проклятье поразило и их? Кто вообще смог наслать такие сильные чары? — Ну что, Господин Цань, здесь тоже скажете, что у Вас не было выхода? Не успев смириться с первой правдой, он сразу начинает отнекиваться от второй. — Нет, я не имею к этому отношения! Впрочем, не отрицает произнесённые слова. — Не имеете? Разве они не были Вашими пациентами? Карантинный лагерь находился прямо у Вас дома или Вы случайно проспали исчезновение девяти человек? Цань Шу лихорадочно отводит глаза, из-за чего Се Лянь вынужден протянуть руку, резко схватив того за прижатое к груди посиневшее запястье, дёргая на себя и нажимая большим пальцем на переломанную кость. Мужчина взрывается криком, в ужасе отдёргиваясь назад, пытаясь вернуть себе пострадавшую конечность, но ни Бедствие, ни Божество не ослабляют хватку, удерживая того на месте. Се Лянь вообще-то предпочитает разговаривать с людьми, а не марать о них руки, слушая истеричные крики в непосредственной близости от своего лица, но некоторые просто не понимают, когда им дают шанс говорить без дополнительной мотивации. — Господин Цань, мы вроде договорились не врать друг другу. Мужчина перед ним скулит, а горячие слёзы стекают по грязным раскрасневшимся щекам. — Я не хотел. Они заставили меня! Я лишь дал им наркотик, чтобы усыпить, но я не хотел этого делать! Крик получается искренним, хоть и не разборчивым из-за мешающих слёз. Но Се Лянь лишь сильнее сдавливает пальцы, не меняясь в лице. — Кто «они»? — Мурлычет небожитель, совершенно не удивлённый вмешательством посторонних. Вопрос о наложившем проклятье всё ещё висел в воздухе, но Се Лянь сомневался, что Цань Шу знал того лично. На деле лекарь оказался простаком, не справившимся со своей ролью, и по трусости решивший избрать простой путь решения проблемы. Вряд ли он знаком с кем-то достаточно сильным, чтобы наложить столь мощное проклятье. Подпитка более тридцати мертвецов не мелочь. — М-мужчины из деревни! Они з-защищали нас от мёртвых, н-но время шло, а они… они ничего не могли сделать. И п-потом поняли, что без приманки не справятся. Им нужно было много людей, чтобы завлечь мертвецов в нужное место, но никто не согласился бы и тогда… — Тогда они решили обратиться к тебе, к тому, у кого дома находилось столько беспомощных добровольцев. — Заканчивает за него Сань Лан, презрительно фыркнув. Цань Шу всхлипывает, жмурясь, лишь бы не видеть более чужого пристального взгляда. Се Лянь разжимает его руку, вознаграждая за честность. В конце концов, он всегда был за справедливое отношение к смертным. Мужчина дрожит, прижимая руку к груди. — Я не хотел соглашаться, но они откуда-то узнали про яд, и… и новых заболевающих не было, мы почти одержали победу над этой заразой, я боялся, что всё начнётся заново, и мертвецы постоянно возвращались, и тогда… мы просто… Договорить у него не получается, и он вновь срывается на плачь. Хуа Чэн грубо встряхивает его, призывая продолжать, но в этом нет нужды. Конец истории достаточно ясен и без того. Достаточно вспомнить, каким опустошённым выглядел лекарь, ссутулившись над огнём, сжигал испачканные бинты на своём дворе. — Решили сжечь все остатки болезни и заодно избавиться от нечисти. Убить одной стрелой двух ястребов, не так ли? Се Лянь фыркает, пока мужчина тонет в своём раскаяние и чувстве вины. Но какая теперь от этого польза? Как уже говорилось: скорбь в душе не оправдывает кровь на руках. — У-у нас просто не было выбора! — выкрикивает Цань Шу, и Се Лянь кривиться от отвращения, устав слушать этот трёп. Лекарь мог повторить это хоть сотню раз, но реальность от того не поменяется. Падший скользит взглядом по площади, где неспокойные умершие доедали останки своих жертв и бросались на всё ещё пытавшихся отбиться крестьян. Он испытывает нечто отдалённое на печаль по отношению к изуродованным мертвецам. Ветер уносит в небо их болезненные стоны. В семьях охотников не было заболевших, не так ли? Или точнее никого из тех, кто оказался накачен дурманящими микстурами в замкнутом пространстве поджигаемого амбара, когда туда ворвались голодные монстры. Как же легко крестьянам было принять решение о убийстве других людей в желании избавиться от напасти. Больной приравнялся к обречённому, ведь единственный лекарь не пожелал сражаться за их жизни, а значит тех можно было пустить в расход. Но в итоге, жертвы людской трусости даже после смерти не смогли обрести покой, потеряв рассудок от гнева, и виною тому был человек находящийся перед Се Лянем, а также те, кто возомнил себя достойным распоряжаться чья жизнь важнее прочих. Низвергнутый Бог не видит причин, почему он не должен отдать всех на растерзание мертвецам, заслуживших отмщение. На его взгляд, это было заслуженно. — Действительно, Господин Цань. У Вас не было выхода. Но, боюсь, теперь и я нахожусь в том же положении. — Обречённо вздыхает падший небожитель. — Ч-что? — Если не дать мертвецам отомстить, они не успокоятся. Я просто не знаю другого способа. Придётся решить, чья жизнь важнее: Ваша или всей деревни? Он наблюдает, как осознание и отчаяние переполняют карие глаза. Цань Шу дёргается, судорожно вырываясь из хватки Алого Бедствия, но демонёнку не составляет труда удерживать его одной рукой. — Н-нет! П-подожди, я… Резким рывком Се Лянь вырывает приговорённого из мгновенно разжавшихся пальцев призрака, ухватив за ворот и не слушая протестующих криков, тащит того в сторону площади. Взрослый мужчина песчинка в руках бывшего Бога войны, и ему не составляет труда легко швырнуть лекаря в центр творящегося хаоса. Больше не интересна болтовня с никчёмным мусором, картинка стала достаточно прозрачной. Цань Шу приземляется на переломанную руку, обдирая щеку о мелкие камни дороги, не сдерживая отчаянного крика, съёживается вокруг источника боли. Крик и суета привлекают внимание нежити, и те дёргано оглядываются на единственный источник жизни, не пытающийся убежать со всех ног прочь. — А теперь молись, чтобы твоей смерти оказалось достаточно, дабы утолить их жажду мести. Может тебе повезёт, и они оставят деревню в покое после того, как убьют тебя. Се Лянь не отворачивается и не отводит взгляд, спокойно отступая и наблюдая за тем, как мертвецы обступают своего убийцу. Тот в ужасе крутит головой, пытаясь отползти в сторону на единственной здоровой руке, игнорируя боль во второй. Он даже пытается подняться на ноги, несмотря на то, что те дрожат и не слушаются. Ему удаётся отстраниться от подступающей группы, но поднимая голову, натыкается на пустые глазницы и раскрытый рот полный жёлтых зубов. Труп сгоревшей девушки рывком набрасывается на него, вгрызаясь в подставленную щёку. Дальнейшая картинка закрывается подошедшими с другой стороны мертвецами, загородившими обзор почерневшими спинами. Наблюдая за тем, как они рвут мужчину на кусочки, а его крики обрываются вместе с перегрызенной трахеей, Се Лянь понимает, что этого чудовищно недостаточно. Бедствие подходит сзади. Эмин всё ещё обнажён, готовый броситься на защиту в любое мгновение, но пока что нежить слишком отвлечена разрыванием и пожиранием лёгкой добычи и не обращает на них внимания. Уцелевшие крестьяне, улучив момент бросаются наутёк, отчаявшись отбиться. Се Лянь наблюдает, как те спасаются, даже не подумав помочь обречённому лекарю, послужившему приманкой. — Это неправильно. — Ваше Высочество? Цань Шу был виновен, именно на его руках кровь большинства погибших, но убийцы оставшихся всё ещё здесь. — Они не должны жить, после того, что совершили. Он произносит это отстранённо, больше самому себе, едва ли осознавая, насколько чутко демон рядом внимает каждому слову. Не видит, как холодеет его взгляд, а тело напрягается. — Если восставшие убьют их, это принесёт им покой? — Задаётся вопросом Божество. В обычной ситуации это могло помочь — дать умершим отомстить за себя и успокоить их души. Но происходящее в деревне не случайность. Кто-то позаботился, чтобы эти люди не могли упокоиться, подпитывая их негодование и обиду. — Боюсь, что нет. Их поразило достаточно сильное проклятье. Даже отомстив, они не обретут покой, да и сознание вряд ли когда-либо вернётся. Души уже искривлены. — Напряжённо подтверждает его догадку демон. Отвратительный, прискорбный конец. Крестьяне проиграли. В попытке побороть болезнь они создали монстров, одержимых проклятьем. Убей те всех местных жителей, после отправятся дальше, став проблемой уже для других людей. Единственный выход — запечатать их всех, что подвластно лишь умелым самосовершенствующимся или Богам. Се Лянь способен на это, но его тошнит от этих людей, и обычно не оказывает милость. Он бы не стал вмешиваться, но всё произошедшее задело его лично. Теперь, наблюдая за изнывающими от муки мертвецами с ободранными до костей пальцами, он хочет стереть здесь всё, избавиться от любого напоминания о случившемся. Се Лянь не до конца осознаёт, когда произносит своё желание в слух. — Я хочу, чтобы все они умерли. Все, кто замешан в этой истории. Стереть этот день и его последствия из этого мира. Слова тихие, едва уловимые, но Хуа Чэн всегда остаётся внимательным слушателем. Призрак подходит ближе. Се Лянь вздрагивает, когда ощущает мягкое прикосновение холодных пальцев к ладони. Он оборачивается и растерянно наблюдает, как демон бережно приподнимает его руку выше, склоняясь к ней на встречу в лёгком поклоне. Губы касаются нежной кожи костяшек, а в уголках застывает едва заметная улыбка. Поцелуй аккуратный и тёплый. Хуа Чэн замирает так на пару мгновений, словно ожидая, что его оттолкнут, но Се Лянь не способен на это, ощущая ностальгическую неправильность происходящего. Отстранённое неосознанное чувство узнавания, пронзающее насквозь. Потому что эта сцена до боли знакома. Даже его сердце, уставшее от всяких эмоций, пропускает удар в невыносимой тоске. Улыбающийся призрак, склонившийся перед ним, прильнув к руке, удерживая ту, словно самую хрупкую драгоценность. Почтение и благоговение. « — Как прикажете, Ваше Высочество. — Не называй меня так.» — Всё, что пожелает Ваше Высочество. Неуловимо ветер уносит слова высоко в небо, и демон отстраняется, встречаясь взглядом с Божеством. Свет в нём меркнет, когда он переводит тот в сторону площади. Алые мантии развиваются, когда он проходит мимо, направляясь к мертвецам, доедающих останки Цань Шу, покрепче ухватив Эмин в руке. Се Лянь наблюдает, как брошенные случайно слова в одно мгновение превращаются в реальность. Как Алое Бедствие способен обагрять мир кровью за считанные секунды. Первой умирает нежить, суетившаяся поблизости. Эмин рассекает мёртвую плоть легче воздуха, забирая отравленные души и превращая тела в кровавое месиво, гарантируя, что больше те не восстанут. Не успевшие скрыться крестьяне оборачиваются, привлечённые шумом и резкими движениями. Они замирают, наблюдая, как их самый страшный кошмар кромсают небрежными, почти ленивыми движениями. Демон скользит от одной цели к другой, прежде чем выпустить ятаган из рук, разделившись с тем в разных направлениях. Эмин, наделённый сознанием, белой вспышкой преследует мертвецов, а Непревзойдённый оказывается за спинами замерших мужчин. Когда первый из них замертво падает с переломанной шеей, остальные напоминают сов, во все глаза наблюдающих за медленно опадающем в пыль телом. Се Лянь тоже наблюдает за этой картиной, но не в ужасе от происходящего, а завороженно, под стук сердца, отбивающего ритм быстрее обычного. Костяшки пальцев горят огнём, помня прикосновение губ. И он не может отделаться от ностальгического трепета. Призрак, убивающий по единому приказу, почтительный и всегда улыбающийся ему. Это было так давно, но Се Лянь никогда не сможет забыть его. И теперь, проведя параллель, не может не обращать внимание на их сходство. Но к тоске примешивается восхищение. Любование. Он и прежде знал, насколько красив демонёнок в сражении, наблюдая за тем воочию на тренировочном поле. Но видеть, как Хуа Чэн забирает жизни легчайшими движениями, танцуя среди опадающих наземь жертв, ощущается иначе. Чёрные волосы и алые мантии парят вокруг него, завораживая и завлекая. А брызги крови, оросившие бледную кожу лица и рук, подходят больше любых серебряных украшений. Красивый. Такой красивый, что у принца щемит в груди от желания наблюдать за ним вечность. И даже мысль о невозможности этого сейчас кажется слишком мешающей и отвлекающей. Демон убивает педантично, изящно. И почему-то, Се Лянь, впитывая это зрелище, воспринимает его как нечто личное, почти интимное. Забытое и запылённое в глубинах памяти. Он не знает, с чем можно сравнить нахлынувшее чувство. Словно молитва. Если бы у него была власть, отдать весь мир на растерзание Алому Бедствию, он сделал бы это не задумываясь, лишь бы наблюдать за этой кровавой жатвой без остановки. Но на деле, то занимает считанные минуты. Когда площадь пустеет, и демон застывает в центре, окруженный неподвижными трупами, укрытый полумраком сгущающихся сумерек и освещенный бледным светом разгорающегося призрачного пламени, охватившего близлежащие здания. Даже не запыхался. Их окутывает тишина, нарушаемая треском древесины и завыванием ветра. Неожиданно тихо после царившего хаоса. Все мертвецы упокоены, и Се Лянь счастлив более не слышать их криков. Сань Лан откидывает упавшие на лицо пряди, отводит руку, в которую возвращается Эмин. Он лениво щелкает пальцами, и Се Лянь наблюдает, как вокруг вспыхивают десятки голубоватых огоньков, невидимых прежде, белыми искрами направляясь вглубь деревни — призрачные бабочки, смертоносными стрелами отправленные пожинать оставшихся выживших виновников произошедшего, тех, кто успел сбежать, прежде чем началась неразбериха. Бабочки куда яростнее, чем обычно, стремительные и опасные. Но Се Лянь всё равно заворожённо вытягивает руку в желании приблизиться хоть к одной. И поняв его намерение, малютка, летящая рядом, задерживается, меняя траекторию, и мягко подлетает ближе, приземляясь лапками на предложенное место. Всегда ласковые и приветствующие его компанию. Изящная и такая хрупкая с виду, Се Лянь никак не может наглядеться на столь удивительное создание. Осознание, что десятки её сестёр прямо сейчас разрывают плоть оставшихся виновных, завораживает. Собиратель цветов под кровавым дождём удивителен. — Ваше Высочество? — Принц рассеянно отрывает взгляд от созерцания малютки-призрака, и та взлетает, отстраняясь от замерших рядом фигур. — Здесь всё кончено, может найдём более спокойное место? Боюсь, скоро здесь вновь станет многолюдно и шумно. Пожар разыгрался в полную силу, и не может не привлекать внимание. Неизбежно начнётся суматоха из-за прибежавших из города крестьян, не знающих о произошедшей резне. А может и тех, кто в ужасе будет спасаться от призрачных бабочек, убивающих на их глазах перепуганных односельчан. В любом случае Се Лянь предпочитает оказаться подальше отсюда к этому моменту. Он согласно кивает, позволяя демону мягко увести его прочь от приевшегося аромата дыма, крови и проклятья. С каждым мгновением падший думает, что этот запах останется с ним на долгие дни, в то время как местные не оправятся от него ещё многие годы. Лишь когда запах разложения остаётся позади, а яркость полыхающего призрачного огня больше не слепит глаза, Се Лянь замедляется. Они вышли к окраине, уходя от криков, что поднялись в оставшейся деревне, когда жители заметили распространяющийся пожар. Се Лянь устало поднимает голову к небу, наблюдая за угасающим небосводом. Ещё не так уж и поздно, но ночь в это время года всегда наступает рано. Тишина между ними напряженная, и Се Лянь знает, что должен как-то оправдаться за принятое решение. Пусть именно призрак стал палачом для этих людей, Се Лянь понимает — именно он вынес приговор. Неважно, почему Бедствие решил его исполнить, не задавая вопросов, именно воля падшего небожителя сыграла роль спускового механизма. Теперь следовало объясниться, попытаться доказать, что за его словами было что-то более значимое, чем презрение к местным жителям и ужас от собственных психологических травм, растревоженных произошедшими событиями. Он копается в своих мыслях, подбирая слова, но всё кажется неуместным. В конце концов, Се Лянь сдаётся, оборачиваясь к призраку, готовый нести любую чушь, но прежде, чем успевает начать, сбивается, замечая ласковую улыбку. Хуа Чэн не выглядит хмурым, требовательным или разочарованным. Словно и вовсе уже выкинул произошедший инцидент из головы. Может так и есть? Какую ценность для Князя демонов представляли все эти люди? Он и раньше выказывал полное пренебрежение в общении с ними, и, по-видимому, не встревожился столь жестокому финалу. Для них обоих очевидно, что слова, брошенные Се Лянем Цань Шу на прощание, были издёвкой. И они оба понимают, что на деле, любой из них мог бы запечатать нежить, обезопасив всех крестьян. Но в итоге всё обернулось иначе. — Сань Лан не выглядит огорчённым из-за произошедшего. Он спрашивает, потому что это настолько странно и непривычно — не оправдываться за свои действия и решения, не пытаться обелить свои поступки в чужих глазах. — С чего мне быть огорчённым? Демон выгибает одну бровь, слегка усмехаясь, и Се Лянь понимает, что он действительно не понимает о чём речь. Словно не на его руках и лице сейчас подсыхали свежие капли крови. — Ты не считаешь принятое только что решение… чрезмерным? Мягкое слово, не передающее произошедшее и жестокость, с которой погибли те люди, но Сань Лан лишь фыркает, усмехаясь. — Они получили по заслугам, Его Высочество принял правильное решение. И Се Лянь абсолютно не знает, что следует на такое отвечать, потому что ни один здравомыслящий человек не оправдает устроенную резню. Он сам будучи наследным принцем пришёл бы в ужас от совершенного. Потому что не важен грех, совершённый человеком, Бог всегда должен прощать его и находить третий, золотой путь, который спасёт всех и вся. Или, как гласила Воля небес, не вмешиваться вовсе, позволяя судьбе распоряжаться людскими жизнями. — В конце концов, это был их собственный выбор. Падший Бог продолжает молчать, но он хорошо понимает о чём говорит Бедствие, и это становится лишь ещё одним подтверждением вывода, сделанного в самом начале их знакомства. Хуа Чэн стойко придерживался своих слов и принципов: каждый человек имел права сделать свой выбор самостоятельно — будь то ставка в игорном доме или сожжение тяжело больных односельчан, в желании уберечь оставшихся. Но у принятого решения имеется цена. Не важно, кто выступит в роли ростовщика — долг необходимо уплатить. — Значит… Сань Лан считает убийство всех этих людей правильным решением? Если остановиться и вдуматься, такая реакция перестаёт казаться слишком удивительной. В какое мгновение Се Лянь успел позабыть, кто рядом с ним. Хуа Чэн являлся правителем города Призрака, существом, обладающим безграничной властью и способным подчинить самых тёмных и неуправляемых тварей трёх миров своей воли. Демон без проблем карал оступившихся и свершал правосудие. Решение Се Ляня не пугает и не отталкивает его, кажется, не беспокоит вовсе. — Цань Шу был идиотом, убив его мы сделали миру одолжение. Кто знает, останься в живых, как бы он дальше лечил этих людей? Что касается остальных… как я уже говорил, если они не смогли защитить любимых никак иначе, как забрав чужую жизнь, значит они слабаки, недостойные жизни вовсе. Не им возмущаться, что кто-то более сильный решил поступить так же. Звучит логично, вот только… — Сань Лан не защищал любимых, когда убивал. Бедствие внимательно наблюдает за Божеством, встречаясь взглядом, и ещё прежде, чем Хуа Чэн даёт свой ответ, Се Лянь знает, что он не планирует отшучиваться. — Душевное спокойствие Его Высочества куда важнее чьих-то жизней. И… что вообще на такое отвечать? Убийственная логика. Се Лянь полностью теряет слова, не понимая, как Бедствие может говорить это с такой убеждённостью. Он хочет обвинить того, в неискренности, в нелепой шутке, но интуитивно знает, какой получит ответ. (Хуа Чэн уже не раз внушал ему одну и ту же мысль.) Не желая ещё больше тонуть, изгнанный принц не говорит вовсе. Вся ситуация глупа и бессмысленна, но сил отмахнуться не находится. Не тогда, когда костяшки пальцев помнят мягкость поцелуя, а увиденное зрелище переполняет изнутри, как когда-то наполняли искренние молитвы сотен верующих. — Тогда… Се Лянь не договаривает, когда слышит шаги за своей спиной, а взгляд Бедствия скользит вверх, за его плечо. По удивлённо приподнятой брови Се Лянь заранее понимает, что не очень хочет оборачиваться. К сожалению, это неизбежно. Чунь Бэнь выглядит жалко, с заплаканными покрасневшими глазами и в перепачканных сажей одеяниях. — Младшая Чунь, Вам не следует находится на улице сейчас. Вы не заметили пожар? Это риторический вопрос. Свет призрачного пламени настолько яркий, что заменяет солнце, превращая сгущающиеся сумерки в ранний рассвет. Сил для привычной мягкости не находится, и в его тоне слишком много сарказма и желчи. Девушка вздрагивает, не сводя взгляда с Се Ляня, и её голос дрожит, когда она делает шаг ближе. — Я искала вас… «Как жаль, что тебе это удалось.» Она дрожит, и виною тому не холодный ветер, пронизывающий, кажется, всю деревню с момента их прибытия. Девушка напугана и едва связывает слова, подходя ближе. — Я… я хотела попросить о помощи… Ещё один шаг. Между ней и Се Лянем остаётся всего ничего, когда девушка спотыкается, неловко падая вперёд. Падший небожитель наблюдает за этим с усталым равнодушием, но не желая ещё больше очернять себя в глазах демона, смиряется с необходимостью проявить толику такта, делая шаг ближе и подхватывая хрупкое тело. Спустя мгновение становится ясно, что падение не было случайностью. На самом деле это жалкая попытка. Лезвие ножа сверкает в тусклом свете, Се Ляню не нужно напрягаться, выбивая то из тонких пальцев и отталкивая девушку, уже не заботясь, упадёт та от приложенной силы или устоит. Обычная деревенская девчонка даже в теории не способна представлять угрозу для бывшего Бога войны, и всё, что остаётся изгнанному принцу — утомлённо вздохнуть. Нет, он точно жалеет, что решил зачем-то «соскучиться» по миру людей. Воистину дом Блаженства полностью оправдывал своё название, и падший уже бесконечно хочет вернуться туда поскорее. Чунь Бэнь отшатывается, прижимая ушибленную руку к груди. — Госпожа Чунь… — Начинает изгнанный небожитель, смерив особу перед собой холодным взглядом, но завершить ему не дают. — Т-ты демон! — Обвинительно вскрикивает девушка, всхлипывая, но упорно продолжая изображать пустую браваду «храброй» воительницы. — Что? Нет, правда, что? Се Лянь растерянно моргает, не готовый к такому обвинению, а позади него раздаётся тихое фырканье. Не нужно оборачиваться, чтобы видеть весёлую усмешку на лице Бедствия. Ну, хоть кто-то здесь развлекается. — Это ты проклял нашу деревню! — Всё так же убеждённо продолжает младшая Чунь. — С-сначала я думала, что дело в твоём спутнике. С первого момента, когда увидела эти красные одеяния, но потом поняла — это ты. Ты алый демон Хуа Чэн, не так ли?! Это ты воскресил мёртвых, из-за тебя нас постигли несчастья! Тонкие брови на лице низвергнутого наследника невольно ползут вверх, и он уверен, что слышит едва сдерживаемое хихиканье за спиной. Сань Лан, по-видимому, решил не вмешиваться, наслаждаясь зрелищем. — И… с чего Вы это взяли? Несмотря на страх, она распаляется, взирая на юношу в белом. — Я в-видела, как ты управлял бабочками, там в чайной! Все знают, что призрачные бабочки — это оружие Хуа Чэна. И… и твой слуга называл тебя «Высочеством», разве это не очевидно? А потом, ты отдал приказ, что бы он убил всех на площади. Я следила и видела, что он подчинялся тебе! И так, она только что назвала Искателя Цветов под Кровавым Дождём, Князя демонов и главный ужас небес, чьим-то слугой. Нюанс — слугой Се Ляня. От понимания, что стоящий рядом демон так же прекрасно всё слышит, Се Лянь впервые за сотни лет вспоминает, что такое чувство неловкости и почти сразу желает забыть навсегда. Девушка просто не могла сказать что-то ещё более неуместное! Непривычный румянец опаляет кончики ушей и падший заставляет организм остудиться. Плавный вдох, тихий выдох. Лучший способ — пробудить злость и раздражение, самые знакомые и привычные эмоции из доступного ему скудного арсенала. Столетия умения держать голову ясно и контролировать лицо, позволяют падшему небожителю легко напустить на себя выражение презрения и холодной отстранённости. У него не осталось ни терпения, ни желания возиться с глупой сельской девчонкой. С Сань Ланом он разберётся позже и, возможно, даже впервые искренне извинится перед демоном. В конце концов, за сегодня он уяснил, что несмотря на все те пушистые и игривые стороны, демонстрируемые Бедствием перед ним прежде, с посторонними он проявлял себя крайне надменно и не был обделён гордостью. Не хотелось бы завершать день на невольном грубом оскорблении в его адрес. — Госпожа Чунь, я дам Вам один совет и надеюсь, Вы прислушаетесь к нему. — Холодно чеканит падший, неспешно подходя к девушке ближе, переступая через лежащий на земле нож. — Привлечь внимание Непревзойдённого — это худшее, что может случиться в вашей жизни. Он хорошо это знает. Испытал на собственной шкуре и навечно усвоил урок. И неважно, что спустя пять сотен лет вновь самостоятельно полез в ту же ловушку, он уверен, что в этот раз сможет выбраться из неё, обыграв оппонента и разорвав оковы. Ещё один шаг, ещё ближе, и Чунь Бэнь неосознанно сжимается, мелко подрагивая. Прекрасно, в её пустой головке всё-таки находится место для страха. — В тот момент, когда вас посетила догадка, что перед Вами демон, — мурлычет, чеканя каждое слово. — И даже более того, Князь демонов, единственное, что Вам следовало сделать — это бежать. Бежать и прятаться в надежде, что вы никогда с ним больше не встретитесь, а не выслеживать его и пытаться угрожать какой-то железякой. — Н-но из-за тебя погиб Сяо Шэн, и тётушка Цин, и… И Се Лянь не намерен выслушивать весь этот бессмысленный список имён, унесённых болезнью и чередой несчастий, что постигли этих людей. Откровенно говоря, ему плевать. Изгнанный небожитель посторонний, не имеющий к произошедшему отношения, что бы ни вбила себе в голову младшая из сестёр Чунь. И он не милосердный добрый Бог, готовый выслушивать всё её нытьё и лепет. Изгнанный принц склоняясь к девушке ближе, обрывая её тихие слова. Он произносит свои медленно, впечатывая их в перепуганное сознание молодой особы. — Госпожа Чунь, неужели ты так и не поняла моего намёка? — Позволяя холоду и угрозе отразиться глазах, обнажая тьму, скрываемую обычно. Он опускает свою руку на рукоять клинка, покоящегося на поясе, а Жое приходит в движение, приподнимаясь со своего места и плавно скользя к лицу девушки, едва уловимо касаясь побледневшей щеки, в тот момент, когда Се Лянь произносит последнее слово. — Беги. Ореховые круглые глаза расширяются, и Чунь Бэнь сглатывает, поглощённая нервной дрожью. Она делает пугливый шаг назад, переводя взгляд с одного монстра перед собой, на другого и более не пытается что-то сказать. Ещё один шаг и ещё, а после срывается на бег, спотыкаясь и не разбирая дороги.