Гегемония веры

Вид кровоточащих ран и торчащих из них гладких осколков стекла отпечатается на обратной стороне век демона на многие дни, месяцы, года вперёд и, возможно, ещё не раз приснятся в кошмарах, наслаиваясь на прочие многочисленные пугающие образы. Он прикладывает усилия, не вспоминая о них сейчас, ведь проблема решена, Божество в безопасности, полностью исцелён, отдыхает в его руках. Иметь возможность помочь Ему, оказать поддержку и залечить раны — необыкновенный, целительный опыт, но Хуа Чэн предпочёл бы не иметь его вовсе, нежели подвергать небожителя какой-либо опасности. — Ещё явно не время для сна. — Дрожь бежит по позвоночнику, когда Его Высочество фыркает, обдавая кожу шеи горячим дыханием. Он так жалок, что плавится от подобного после всего произошедшего, когда Его Высочество пережил такой стресс, но даже сквозь стыд не может сбросить обволакивающее чувство трепета от возможности прижимать возлюбленного. — Этот мир не заслужил сегодня внимания моего принца. — Не только сегодня, вообще никогда. Но сегодня он облажался особенно сильно. Одеяло откидывается в сторону, подброшенное духовной энергией. Хуа Чэн опускает Бога на белоснежные простыни, облокачивая на мягкие подушки, и только после отстраняется, садясь на краю кровати. — Но я не могу просто провести этот день, не вылезая из постели. — Божество может делать всё, что пожелает, и ничто в этом мире не способно Ему этого запретить. Хуа Чэн тоже бы не посмел навязывать свою волю, предпочти Его Высочество другой вид досуга, но он видит, каким истощенным и вымотанным выглядит Бог. Нежная кожа под глазами налилась синевой из-за плохого сна, взгляд потускнел, а всегда идеально прямые плечи поникли. Конечно, небожитель прекрасен и будет идеальным, как бы сильно усталость ни исказила Его облик, но это не отменяет желание демона подарить принцу минуту покоя. Возможность перевести дух, а не выматывать себя ещё сильнее. — Разве? — Если Он пожелает, то может никогда более не покидать уютное гнёздышко из шёлковых тканей, подушек и тёплых покрывал. Божеству нет смысла заниматься мирской бесполезной вознёй и снисходить до отбросов, населяющих мир. Но Хуа Чэн знает, такое невозможно. Его Бог любит и ценит свободу более всего, и не стал бы запирать себя в золотую клетку, и его верующий не смеет навязываться, лишь предлагает одну маленькую передышку. — Ваше Высочество может отдыхать столько, сколько пожелает. Этот демон будет рад составить компанию, если его присутствие уместно… Он не уходит, и дело не только в эгоистичном желании оставаться подле Божества, но и тревога, окутывающая каждую клеточку при виде возлюбленного в таком плачевном состоянии. Перед глазами застыл Его образ, охваченный ужасом и паникой, замерший над вырывающейся тонкой фигурой в белой маске. Его Высочество находился в отчаянии, любимое лицо исказилось в ярости и ненависти, но Хуа Чэн мог видеть лишь страх — всепоглощающий, изматывающий, лишающий рассудка. Хуа Чэн не знал контекста о первопричине происходящего, всё, что он имел — это короткое послание от Инь Юя: «С Его Высочеством беда, скорее возвращайтесь!» Но ворвавшись в покои, оцепенел от вида перепуганного Бога и кровавых разводов на поверхности пола. Ощущение абсолютной беспомощности и непонимания, как можно помочь и разрешить ситуацию. Лишь неожиданное появление Жое вывело из пугающего транса и, дёрнув призрака за руку, принудила к действиям. — Наклонись ближе. — Внезапно зовёт небожитель, и Хуа Чэн подчиняется, вырываясь из пугающих образов, не сильно задумываясь, почему Бог позвал его. Закономерно оказывается не готов к тому, как изящная рука встретит его на пол пути, ухватив за подбородок. Короткое давление на нижнюю губу, сопровождается скользящим движением. Хуа Чэн застывает, ощущая тёплый контакт, который не длится дольше мгновения. Небожитель отстраняет руку, и теперь можно увидеть алый след, оставшийся на подушечке большого пальца. Кровь, которую Бог стёр с нижней губы. Божество быстрым движением растирает её между пальцев и опускает руку на белые простыни, но разве Хуа Чэн может позволить даже маленькой частичке возлюбленного остаться обделённой вниманием? — Ваше Высочество так заботлив, но не было необходимости пачкать руки. — Он послушно бы слизнул алый след, оставшийся на губе после целительных поцелуев, которые призрак подарил своему Богу. Порыв духовной энергии притягивает лоскут мокрого бинта, и Хуа Чэн подсаживается ближе, с трепетом берёт руку Божества, и не тратит время, касаясь нежной кожи тканью, стирая кровавые разводы. Оглаживает мягкие подушечки, вымывая алые крупинки из тонких линий и маленьких бороздок. Соврёт, если решит отрицать, что не наслаждается возможностью изучить любимые руки так близко. Напоминает о тысячах статуй, покоящихся на склонах горы Тунлу. Бессчётное количество раз, когда он вытачивал эти идеальные руки — те самые, что поймали его и спасли жизнь. Те самые, которые подарили смысл и прижали к крепкой груди, облаченной в дорогие шелка. Руки Бога. Любимые руки. Теперь настоящие, а не из холодного камня. Бедствие замечает кровь, забившуюся под короткие ровные ноготки, уже подсохшая, не принадлежащая ни ему, ни Божеству. Скорее всего осталась после того, как Его Высочество пытался задушить Инь Юя, вгрызаясь изящными пальцами в бледную кожу, раздирая ту в кровь. Хуа Чэн старается не вспоминать багряные линии и темнеющие синяки с завистью, но это сложно, когда падший бог теперь носит на своём теле прямые отметины наследного принца, а Хуа Чэн не заслужил даже мечтать о таком, что уж говорить о том, чтобы просить или умолять. — Я совсем не против компании Сань Лана. Полагаю он прав, мир не разрушится, если сегодня мы немного побездельничаем. — Мир может рушиться, Хуа Чэн не против, какое это имеет значения? — Как Сань Лан оказался в Доме Блаженства? Я думал, тебя не будет до самого вечера. — Спокойный голос вырывает из задумчивости, и Бедствие слегка склоняет голову. Аккуратным движением, боясь причинить дискомфорт, начинает очищать ноготки от очередного напоминания о своей неудаче. Останься он в поместье этим утром, успел бы помочь Божеству намного раньше, и тот не мучился бы так долго от преследующих кошмаров. Но вместо того, чтобы исполнять свои прямые обязанности и оберегать Его Высочество, жалкое ничтожество умчалось помогать бесполезным отбросам. — На юго-западе от города, совсем рядом с границей, расположена деревенька. Мирное место, и почти все селяне поклоняются мне. Знают, с кем водят соседство. — Не отвлекаясь от своего занятия, отзывается призрак. — Обычно они не вызывают проблем, и местная нежить не суётся к ним. Но в последнее время что-то изменилось... Уже неделю жители Призрачного города обивали порог Дома Блаженства с просьбами о помощи. Когда количество обращений перевалило за пару десятков и все об одном и том же, Инь Юй понял, что дело само собой не решится и передал о случившемся. Хуа Чэн отправился разобраться, и дело оказалось не таким однозначным, как показалось вначале, но всё ещё менее значимым, чем произошедшее в поместье в его отсутствие. «Ты успеешь покорить себя за случившееся, а сейчас сосредоточься на рассказе.» — Шипит внутренний голос, и Бедствие не оспаривает его правоту. — На деревню напала толпа восставших мертвецов. Несколько десятков, множество из которых вылезли с их собственного кладбища... — Разрытые могилы, недружелюбные деревенские, бегающие с вилами и топорами. Картина до боли знакома, Хуа Чэн даже успел испытать лёгкое дежавю, прогуливаясь по окрестностям, если бы не одно разительное отличие — рядом не было Бога. Что превратило вылазку в нудное и серое мероприятие, лишённое особого смысла, а в свете последних событий показало, что уход из поместья принёс даже больше вреда, чем пользы. Заканчивая с последним ноготком и убедившись, что каждый идеально чист, Бедствие не может удержаться, поднося руку Его Высочество ближе и запечатляя два поцелуя: один сверху, на тыльной стороне, второй в самом центре ладони, в переплетении тонких линий, предначертывающих судьбу Бога. Наследный принц позволяет ему данную вольность, не сопротивляясь и не вырывая руку. Верующему хочется покрыть в благодарность поцелуями каждый драгоценный пальчик, каждую складку и залом нежной кожи, но это будет неуместно, призрак и так получает намного больше, чем следует. Когда он отпускает ладонь, принц сам протягивает вторую, с той самой лёгкой безмятежной улыбкой, от которой демон сходит с ума. Конечно, та тоже испачкана в крови после неудачной попытки задушить помощника Хуа Чэна, и поэтому Бедствие с трепетом принимает её, чтобы исправить допущенную оплошность. — Очень похоже на произошедшее в той деревне, в которой мы находились ранее. В этой тоже обнаружился лекарь-неудачник? — Хуа Чэн издаёт тихий смешок, вспоминая того идиота, но отрицательно качает головой. Ни лекаря-неудачника, ни следов удушья или ожогов. Нескольких мертвецов унесла сезонная зимняя лихорадка, парочка скончались от старости, а остальные и вовсе почили пару лет назад и явно не имели никакой обиды на местных. До недавних пор. — Нет, ничего такого. Ни эпидемии, ни общей обиды на живых. Восставшие оказались такими же безумными, но их ничего не объединяло. Многие из них умерли уже достаточно давно, чтобы их мстительные души ещё желали возмездия. — Потому часть нечисти вела себя особенно непредсказуемо. Ими двигала не обида, а лишь импульсы тёмной энергии. — Но кое-что общее я всё-таки успел заметить... — След от проклятья? — Бедствие не скрывает улыбку, бросив на Божество быстрый взгляд. — Ваше Высочество как всегда невероятно проницателен. — Но разве по-другому возможно? Его принц — Божество, намного более мудрый, чем кто-либо из существующих людей или идиотов, обитающих на небесах. Разве стоит удивляться каждый раз, когда тот проявляет себя? Хуа Чэн и не удивляется, лишь благоговейно восхищается. — Это единственное примечательное, что могло зацепить Сань Лана, если всё остальное не совпало. — Это правда. В обеих деревнях разило одинаковой вонью проклятья, смешанной с демонической энергией. Напоминает гнилые остатки еды или затхлое болото в период палящего солнца. Омерзительное разложение. — Не знал, что Господин Хуа так благороден, что приходит на выручку обычным смертным. В любимом голосе проскальзывает сарказм, что вызывает в призраке нотку веселья. Всё-таки, его Бог разительно изменился с тех пор, как был юн и взаправду мечтал спасти всех людей в этом мире. Теперь от былой безвозмездной доброты осталось лишь мрачное послевкусие. Призрака такие перемены не беспокоят и не пугают. Только небожитель решает, по какому пути ступать, и любой из них окажется истинным и правильным. Смысл существования Хуа Чэна —следовать за Ним, какую бы дорогу тот не выбрал, а не браться оценивать поступки и действия Божества. — Деревенские не могли разобраться с причиной своих несчастий и решили, что это моя вина. Их решением проблемы стала попытка подпортить жизнь мне и городу призраку и вынудить прекратить портить жизнь им. Они перекрыли всю южную границу мира мёртвых, организовали патрули и истребляли всякого демона, решившего пройтись теми путями. — На самом деле, ничего серьёзного, это даже не большой город, чтобы представлять реальную угрозу или помеху. Действительно могущественные существа, не достигшие звания Непревзойдённый, но хотя бы статуса свирепый, даже не заметят ополченцев, пройдя мимо смертных, не обратив внимания. В то время как для злобных и даже многих жестоких демонов такая линия обороны оказалась неожиданной неприятностью. Благо копья и вилы — недостаточная сила, чтобы рассеять призраков, но никто не рад по дороге домой обнаружить у себя в животе три новых отверстия. — Очаровательно. — Его Высочество раздраженно фыркает, запуская маленькие мурашки по рукам своего слуги. — То есть они устроили охоту на нечисть в ближайших лесах, в то время как их собственные восставшие мертвецы продолжают разгуливать по округе и мешают им самим жить? Разве не логичнее сначала разобраться с этим. — Они думают, что легче повлиять на меня, абстрактного и далёкого князя демонов, нежели решить вопрос с нечистью, ломящейся в двери. Будто переловив пару слабых духов, обитающих в городе Призраке, они вынудят меня одуматься и отозвать насланную на них беду. Наследный принц закатывает глаза, а его верный слуга улыбается от всей души на такую несдержанность. — Привлечь к себе внимание Бедствия вместо того, чтобы упокоить парочку восставших — очень разумно. Я восхищён их дальновидностью и стратегическим мышлением. — Это могло быть смешным, если бы не сквозило тяжестью личного неудачного опыта наследного принца разрушенного королевства, уничтоженного демоном ранга Непревзойдённый. Горькое напоминание после всего произошедшего минувшим днём, о том, как одна тварь может оставить отпечаток, который будет напоминать о себе даже спустя столетия. — Я не стал их убивать. Не хотелось пачкать руки об идиотов. — Он откладывает ткань, закончив вычищать кровь из-под идеально ровных ноготков, но руку не выпускает, удерживая и мягко проводя большим пальцем по центру ладони. Он не знает, о чём думает его Бог, но по крайней мере это помогает самому не провалиться в тёмную бездну мыслей и образов, наполненных безликой тварью. Хуа Чэн никогда его не боялся, но видя, как много боли тот причинил его возлюбленному, алый призрак ненавидел другого Непревзойдённого всей душой. — О, в прошлый раз тебя это не остановило. — Его Высочество расплывается в хитрой улыбке, слегка прищурив сверкающие золотом глаза. В голове всплывают воспоминания об их совместном посещении мира смертных и о горстке крестьян, хладнокровно убитых во имя кровавого подношения для Бога. Чудесная, милая прогулка, не то что бесполезная вылазка сегодня. — Это другое. Тогда они посмели разозлить Ваше Высочество. — Разве нужно другие причины для убийства? Как что-то в этом мире может быть важнее покоя Бога? Как можно не выполнить прямого приказа, отданного Им. — Сань Лан так говорит, но неужели это единственная причина? Хочешь сказать, ты бы не убил их тогда, если бы не я? — Принц выглядит игривым и расслабленным, но демон ощущает, как внимательно тот наблюдает за его лицом. В тот раз они не договорили, их прервали, а после небожитель сам не пожелал продолжать разговор. Хуа Чэн не знает, на что его проверяет наследный принц, но то, что за каждым его словом внимательно следят — уверен. — Они были идиотами, решившими, что могут размениваться чужими жизнями, а значит заслужили смерти. — Это не ответ на мой вопрос. — Спокойно замечает Божество, и призрак опускает взгляд, уловив холодные нотки, скрытые в любимом голосе. Ошибка. С чего он решил, что может увиливать от прямых вопросов своего Бога? — Прошу меня простить. — Он, извиняясь, улыбается, надеясь, что мелкая дрожь не заметна. Бог задал вопрос, как он может заставлять Его ждать? — Мне плевать на их жизни и на их поступки. Если это не касается меня лично, то я не вижу причин вмешиваться и тратить на них своё время. Скорее всего я бы не убил их, как и крестьян сегодня, но... Это не милосердие, лишь безразличие. — Но... Если бы я был с тобой и вновь разозлился... — Небожитель не заканчивает мысль, поэтому Бедствие позволяет себе поднять взгляд, встречаясь с холодным омутом золотистых глаз, переполненных любопытством и тёмным весельем. У Хуа Чэна нет проблем с ответом на этот вопрос. — Они все уже были бы мертвы. — Небожитель склоняет голову на бок, обдумывая прозвучавший ответ, и Бедствие может увидеть, как удовлетворение растекается внутри Божества. Улыбка становится шире, хитрее, и демону стоит больше остерегаться маленьких огоньков, пляшущих во взгляде возлюбленного, но, конечно же, он этого не делает. Божество поднимает удерживаемую до этого демоном руку и ласково оглаживает бледную кожу щеки и линию челюсти, склоняясь ближе. — Какой хороший мальчик. «Блять.» Блять. Блять. Блять. Он сдерживает унизительно-блаженный звук тихого стона, до этого момента не подозревая, как всего три слова способны срезанировать во всём теле. И пусть мозгу требуется пара секунд, чтобы осознать брошенную с небрежностью фразу, зато когда процесс завершается, возбуждение и слабость охватывают теплом, жар опаляет кожу щёк. Жарко. Невыносимо душно. Он ненавидит, когда грязное сознание берёт верх, но просто физически не способен остановить жар, растекающийся внизу живота. Греховно. Запретно. Невыносимо. Нет шанса остановить образы, охватившие сознание. У Хуа Чэна нет сердца, чтобы замереть, нет лёгких, чтобы прекратить дышать, но тело парализует под тяжестью взгляда наследного принца. Это просто игра, очевидно, Божеству нравится дразниться и играть со своим слугой, но разве понимание остановит онемение, растекающееся по венам? Он хочет услышать подобное обращение от Бога ещё раз. Желательно стоя на коленях, с идеальными длинными пальцами в своих волосах, удерживающими голову на месте, с широко раскрытым ртом и опухшими мокрыми от слюны губами, растянувшимися вокруг... Стоп. Блять, стоп. «Остановись немедленно! Грязное животное, когда ты уже угомонишься?» Самокритика не помогает унять жар. Вообще бесполезна в сложившийся ситуации. Боже, все неудачи в жизни и посмертии стоят того, чтобы оказаться здесь и услышать такое от Его Высочества. Кажется, растерянно-благоговейный вид забавляет возлюбленного Бога, тот заходится звонким смехом, откидываясь обратно на мягкие подушки. Хуа Чэн влюблён в него десятки тысяч раз и влюбляется вновь. А ещё сходит с ума от желания отдаться тому прямо здесь без промедления, но это совершенно не имеющий значения факт. — Думаешь, эти инциденты и регулярные нападения на город Призрак связаны? — Отсмеявшись и безжалостно наигравшись с беззащитным сердцем своего верующего, Божество милосердно переводит тему. — Скорее всего. — Говорить немного тяжело из-за белого шума в сознании и одеревеневшего языка, но он достаточно времени провёл, обдумывая происходящее за последние недели, чтобы иметь подготовленное мнение насчёт сложившейся ситуации, даже без способности соображать в настоящий момент. — Кто-то очень рьяно старается подпортить мне настроение. — Есть предположения кто? — Список имён можно продолжать до утра. — Без раздумий отзывается призрак. Почти весь небесный пантеон, большинству из которых он насолил лично, когда те решали встать у него на пути, или же просто косвенно не выносящие его персону. Десятки школ заклинателей, движимые желанием развеять одно из четырёх Бедствий или так же имеющие на него личные обиды. Различные сильные демоны, желающие урвать кусок власти и могущества. Он действительно может перечислять очень долго. — Сань Лан популярен. — Кажется, Божество факт бесчисленного количества врагов у своего слуги больше забавляет, нежели беспокоит. — Слишком многие не умеют проигрывать или держать своё слово, из-за чего потом болезненно расплачиваются. — В прошлый раз юг, в этот юго-запад. Может стоит уделить этому направлению больше внимания? — Хуа Чэн думал об этом, ведь и нападения на город различного сброда во многом приходятся на эту сторону света, но никакие поиски до сих пор не принесли плодов. — Бабочки ищут. Если там и есть какая-то тварь, то лишь вопрос времени, прежде чем она попадётся им. — Его Высочество кивает, внезапно приподняв руку. — Позови их. — Короткий спокойный приказ и несколько малюток послушно появляются в воздухе, наполняя пространство мерцающим светом, даже раньше, чем сам демон успевает осознать, как призвал их. Подсознание намного быстрее отзывается на приказы Бога. Бабочки стремятся к принцу, как истинные мотыльки, летящие на свет, коим и является небожитель. Две из них приземляются на кончики тонких пальцев, а третья подлетает к прекрасному лицу, освещая то призрачным сиянием, устраиваясь среди шёлковых прядей. Выражение лица Бога смягчается. Задумчивость сменяется нежностью, хотя взгляд золотистых глаз остаётся цепким и изучающе внимательным. Жое, спокойно отдыхающая, замечает появление новых существ и, обмотавшись вокруг запястья небожителя, любознательно тянется к призрачным насекомым. К ней малютки относятся более осторожно, но не пугаются, улетая, а неохотно позволяют ленте кружить рядом. — Ты говорил, что они сообщают тебе, когда происходит что-то чрезвычайное в поместье. Благодаря им ты узнал о… о том, что произошло сегодня? — Он бы появился намного раньше, если бы бабочки присутствовали в спальне. Но после отвратительно неловкой ошибки, совершённой не так давно, когда Его Высочество обнаружил одинокую малютку у себя в комнате, уличив в последствии Бедствие в слежке, Хуа Чэн строго запретил бабочкам проникать внутрь Божьих покоев. Как бы сильна не была тревога, он слишком корит себя за тот инцидент, даже если сам наследный принц отмахнулся, не сильно концентрируя внимание на дерзкую ошибку своего верующего. — Нет. Инь Юй связался со мной сразу, как услышал крики служанок. — Ему безумно повезло, что деревня находится у самой границы. Эмину потребовались считанные минуты, чтобы оказаться в радиусе действия кубиков. Два броска. Первый до черты города, второй до поместья, материализуясь у двери Божества, а через секунду Хуа Чэн в оцепенении застывает перед залитой кровью комнатой и образом возлюбленного, дрожащего от страха и злости, сидящего верхом на слабо вырывающемся Инь Юе. — После прошлого раза я приказал бабочкам больше не нарушать личное пространство Вашего Высочества… — Он хочет, чтобы принц знал — Его частной жизни ничего не угрожает в стенах дома Блаженства. За Ним никто не следит, и Он волен заниматься чем угодно без стеснения и оглядки. — Я ведь говорил, что не против. — Спокойно фыркает небожитель, слегка шевеля пальцами, наблюдая, как бабочки цепляются за те, пытаясь удержать равновесие. Играется, прекрасно зная о их смертоносной сути, но не сомневаясь в абсолютной безопасности лично для Него. Правильно. Так и должно быть. Хуа Чэн в восторге, что Его Высочество находит призрачных бабочек очаровательными, но ещё большее удовлетворение приносит лёгкость, с которой возлюбленный наслаждается их присутствием и компанией. — На самом деле, после сегодняшнего я подумал, может Сань Лан не откажет подарить мне парочку? — Они все уже принадлежат Ему, но Божество ожидает не такого ответа. — Сколько угодно, Ваше Высочество. Вы хотите, что бы они делали что-то конкретное? — Они уже весьма талантливы и многофункциональны, но для Хуа Чэна честь создать новый вид призрачных существ, отвечающих специально под запросы Божества. — Нет, ничего такого, просто… Думаю, мне станет спокойнее, если я буду знать, что могу обратиться к Сань Лану в любой момент. Спокойнее… Обратиться в любой момент… Есть ли что-то, что может заставить Хуа Чэна чувствовать себя счастливее? Его Высочество доверяет ему, считает достойным являться тем, к кому Бог обратится в случае неприятностей. Признание, о котором жалкий безымянный сирота и один из тысячи безликих солдат в армии наследного принца Сянь Лэ, не мог даже мечтать. Ощущение гордости и лёгкости настолько сильное — он начинает волноваться, насколько счастливым может показаться, не совладев с лицом, поэтому прячет свои эмоции под единственный слой защиты, который умеет лучше всего: игривость и напыщенная самоуверенность. — Но ведь… — Он едва способен контролировать тело, поэтому лишь слегка склоняется к небожителю, боясь рухнуть на того целиком, потеряв равновесие из-за кружащейся головы. — Ваше Высочество всегда может обратиться ко мне по внутреннему массиву, если только решит позаимствовать немного духовной силы. Вообще-то, он не достоин о таком просить и ведёт себя вульгарно, намекая Его Высочеству о последнем случае передачи духовной энергии между ними, именно с тем подтекстом, от которого у самого слабеют конечности, но альтернатива — растечься бесформенной лужицей на полу у кровати Божества, впитывая и осознавая честь, которой удостоил его возлюбленный. И до сих пор Его Высочество никогда не выражал недовольства к такому рода игривому флирту призрака, кажется, забавляясь жалкими попытками своего верующего показаться смелым и производящим впечатление перед лицом Божества. Как будто Хуа Чэн способен чувствовать хоть толику реальной смелости, разговаривая с самым совершенным мужчиной на свете? И пусть куда чаще подобные моменты заканчиваются тем, что сам Хуа Чэн не может подобрать слов, заливаясь краской от действий и реплик небожителя, это не мешает ему вновь и вновь нарываться, искренне желая оказаться поставленным на место за проявленную дерзость. Его Высочество, как и ожидалось, ни капельки не смущается, расплываясь в ухмылке. Хуа Чэн уже знает, что проиграет битву, остаётся лишь принять поражение достойно, не выдавая получаемого блаженства. — В самом деле? — Он склоняется в ответ, куда сильнее, не боясь потерять равновесие, оперевшись одной рукой на мягкий матрас. Бабочки суетливо взлетают, испугавшись резких движений, и Хуа Чэн тонет в призрачном свете, бликами играющем в медово-солнечных радужках. — Но тогда получается… — Вторую руку Божество возвращает к лицу демона, оглаживая и спускаясь ниже, касается кончиками пальцев чёрного ворота. Непревзойденный дрожит, ощутив прикосновение к шее. Не задерживаясь, Его Высочество двигается выше, недвусмысленно зарываясь в тёмных прядях на затылке. «Боже. Боже, Боже, Боже, Пожалуйста, Боже, да.» Есть опасение, что повторяющаяся мантра в голове невольно сорвётся с языка в слух. — …Мне придётся заимствовать у Сань Лана силу перед каждой разлукой. — Мурлычет небожитель, не отводя взгляда, наклоняясь так близко, что затмевает собою весь мир. Дыхание Божества обжигает холодные губы демона, и Хуа Чэн хочет дышать этим воздухом оставшуюся вечность. — Разве это проблема? — Боже, у него не получается скрыть то, насколько сильное желание бурлит внутри, и лишь надеется, что, по крайней мере, голос не звучит умоляюще. Хоть Непревзойдённый и готов просить о подобном, валяясь у Божества в ногах, но разве такому жалкому существу позволено? — Ваше Высочество может брать столько духовной силы, сколько пожелает. В любое время. Этот слуга будет рад послужить своему господину. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.» Его Высочество не двигается, сводя с ума недоступностью, самое заветное желание, к которому нет права прикасаться, несмотря на разделяющие жалкие сантиметры. С каждой секундой призрак боится издать жалкий звук, сродни скулежу, уподобляясь собаке, привязанной на цепь возле миски, наполненной едой, неспособный прижаться к самым желанным губам на свете. Больно. Невыносимо. — Сань Лан так старается убедить меня в своей щедрости. Этому принцу начинает казаться, что на самом деле за ней кроется какой-то корыстный интерес. Моему слуге настолько нравится делится духовной силой или… — Бог беспощаден. Он абсолютно точно знает, что делает со своим верующим, видит Хуа Чэна распростёртым на ладони, подобно безвольной бабочке, и с удовольствием дёргает за тонкие крылья и отрывает маленькие лапки, любуясь жалкими трепыханиями истерзанного существа. Хуа Чэн не находит слов для ответа, не способен мыслить находясь в руках Бога, продолжая ощущать не сильную, но крепкую хватку в волосах, и растворяясь в обжигающем дыхании на своих губах. Его Высочество не спешит, наслаждается беспомощностью своего верующего, любуясь нуждой и мольбой. И лишь утолив садистский голод, с разрушающей небрежностью отпускает невольную куклу, коей ощущает себя призрак. Каждый миллиметр, образующийся между ними, пронзает иглами, и призраку приходится учиться жить, ощущая каждую из них в теле. — Так или иначе, сейчас Сань Лан здесь, и пока его духовные силы мне ни к чему. — С улыбкой произносит небожитель. Спокойный и собранный, с нескрываемым самодовольством любующийся тем, как его призрак пытается научиться дышать, не нуждаясь в кислороде. — Так что насчёт бабочек? Можно ли считать этот жест наказанием за проявленную дерзость и до наглости непозволительные намёки в адрес небожителя? Хуа Чэн не знает, но покорно принимает уготованную участь. В конце концов, не марионетке диктовать кукловоду, какие нити стоит дёргать. Если Его Высочество желает мучить предложенное Ему сердце призрака, последователь счастлив вырвать то из груди и подержать на своих ладонях для удобства Божества. Он слишком отвлекается, хотя и не представляет, как иначе, когда фантомное тепло всё ещё греет поверхность губ, возлюбленный принц задал вопрос, а он молчит как рыба, выпучив единственный глаз. Бабочки. Что насчёт бабочек? — Они Ваши. Исполнят любой приказ и сопроводят Ваше Высочество в любую дорогу. — Он уже ощущает охвативший малюток трепет и восторг. Три счастливицы возбуждённо порхают под сводами струящегося балдахина, и он не может их винить. — Но уверяю, даже без бабочек, если что-то произойдёт, этот слуга придёт к Вам в случае опасности, где бы Вы ни находились и что бы ни случилось. — Он столько раз облажался, так много раз отсутствовал, когда должен был стоять рядом, и не позволит этому повториться вновь. — Но если моему принцу так спокойнее, у этого призрака есть ещё одна вещь, которую он может подарить Вашему Высочеству. — На самом деле, он сам создал этот артефакт уже очень давно, в моменте охваченном волной страха и отчаяния из-за невозможности найти своего Бога. Одна единственная мысль, что однажды, даже отыскав Божество, неизбежно вновь потеряет, почти свела его с ума. Маленький артефакт стал слабым, но утешением, и сейчас волнительно предлагать его небожителю. Он берёт ладонь Его Высочества, невольно задумываясь, как много невесомых прикосновений наполняют этот вечер. Приходится заставлять собственные руки не дрожать, когда завязывает на среднем пальце Бога аккуратный узел красной нити, такой же, как у него самого. Наполнить артефакт духовной силой, вынуждая нить проявиться, показывая их связь — не сложное действие, но оно вызывает мурашки и имеет гипнотический эффект. Связанные. С самого детства было очевидно, что у них с Его Высочеством нет ни одной общей дороги, ни одного шанса пройти через жизнь рядом. Сирота из трущоб и наследный принц королевства. Проклятый, рождённый под звездой одиночества и благословенный любимец небес. Сколько бы лет не прошло, их дороги всегда расходились, как бы Хуа Чэн ни рвался, ни тянулся к Его свету, жизнь всегда с силой отталкивала назад, напоминая уготовленное место. Слишком грязный, бесполезный и жалкий, чтобы осквернять сияние небожителя. И даже смерть не смогла изменить его судьбы. Сирота вырос, возмужал, а став демоном, обрёл власть и могущество, но сколько бы не прошло времени, не мог дотянуться, не выходило оказаться рядом с тем, кого любил всем сердцем, их пути расходились, едва коснувшись, и небожитель оставался лишь исчезающей иллюзией в пелене утренней полудрёмы. Но сейчас… Он смотрит, как Божество поднимает руку, задумчиво изучая узел. Красную нить судьбы, которую Хуа Чэн посмел завязать, наплевав на всё, что было уготовано ему при рождении. Несмотря на то, что их дороги никогда не шли рядом и не должны были пересечься. — Как она работает? — Спокойно спрашивает небожитель, как всегда в начале собирающий всю информацию о чём-то новом, прежде чем делать выводы. Милосердно даёт шанс доказать, что проявленный жест не просто экстравагантный и самодовольный проступок возомнившего о себе невесть что убожества, а имеет хоть какую-то ценность и практическую пользу для прекрасного Божества. — Она не позволяет двум людям потерять друг друга, указывая путь. Её невозможно порвать, сжечь или повредить, но она исчезнет, если кто-то из двух окончательно покинет этот мир. Чтобы второй знал, что уже нет ни одного шанса вернуть возлюбленного обратно. Чтобы не плутал по бренному миру в одиночестве, питая иллюзию о том, что никогда уже не вернётся и не станет явью. Его Высочество слегка хмурится, обдумывая слова своего призрака, и Хуа Чэн соврёт, если скажет, что не нервничает, ожидая приговора на своё наглое самоуверенное предложение, связать себя с Богом. — А если один из двух решит снять её? — Любимый голос звучит спокойно, наполненный простым любопытством, но демон уверен, вопрос обдуманный и задан не просто так. Игнорируя, как мысль о таком исходе вонзается маленькими осколками в сердце, Бедствие даже не думает о том, чтобы обмануть Божество. — Достаточно просто развязать узелок, и нить превратится в обычную веревку. — Потому что для Хуа Чэна никогда не будет судьбы страшнее, чем навязаться Его Высочеству. Сделать своё присутствие в Его жизни чрезмерным и приносящим неудобство. Он искал наследного принца пять сотен лет, но если тот пожелает, демон исчезнет из Его жизни в ту же секунду, не посмеет более тревожить или появляться рядом. Призрак не искал Бога для своей выгоды, лишь хочет предложить себя Ему. — Занятно. — Небожитель спокойно изучает артефакт, перебирая ту между тонкими пальцами. Когда Он на пробу тянет нить на себя, та послушно удлиняется, подстраиваясь. — Она может растянуться на любое расстояние? — Даже сквозь миры, если понадобится. — Согласно кивает демон. — Не очень удобно, Сань Лану так не кажется? — Хуа Чэн улыбается, сдерживая тихий смешок в ответ на скептический взгляд небожителя, и послушно пускает ещё один маленький поток духовной энергии. Нить исчезает, оставаясь лишь в виде двух узелков на их пальцах, чьи кончики едва заметно натянуты в сторону друг друга. — Да, так действительно лучше. — Выносит своё решение Божество, распуская гнетущий тугой узел напряжения внутри демона, в итоге не отвергая предложенный подарок. Теперь демон может ответить Ему искренней, сияющей улыбкой. Вот только на этом небожитель не заканчивает говорить. — Я и раньше видел эту нить на руке Сань Лана. У меня сложилось ощущение, что она означает не что-то личное, разве второй конец не должен находиться на руке кого-то другого? — Прямой намёк невозможно пропустить, и это вызывает у демона совсем другую эмоцию. Смесь страха и неловкого стыда. Каждый раз, когда Божество напоминает о возлюбленном демона со смесью странных, подавляемых эмоций под маской легкомысленного интереса, у Бедствия скручивает живот от ощущения, что он нагло врёт своему Богу. Так по факту и есть, но разве можно сознаться в уродливой правде о своей одержимости Им? — Вовсе нет. Раньше это была обычная нить, а в артефакт превратилась относительно недавно. Я создал её только для Вашего Высочества. — Он скорее отрежет руку, нежели позволить связать себя с кем-либо кроме принца. Его Высочество приподнимает руку к самому лицу, и одна из бабочек решает, что это самое удачное время для возвращения, приземляясь поверх алого узелка, подобно драгоценному камню, увенчивающему перстень. И Се Лянь улыбается, приветствуя её. — Мне нравится. — Заключает Божество. Хуа Чэн может сделать первый вдох, не скованный напряжением и страхом. — Теперь я могу быть уверен, что уходя, Сань Лан точно сможет найти дорогу ко мне. Это мечта, о которой призрак грезил на протяжении столетий одиночества. Сожаление о каждом упущенном дне. И пускай он никогда больше не намерен покидать своего Бога, слышать, как принц озвучивает самое сокровенное желание своего верующего, признавая то, как положительный, радушно принятый ход вещей — целительный и невероятный опыт. Они не выходят из комнаты до самого заката, и Хуа Чэн не позволяет никому потревожить их уединение. Демону кажется, что он переполнен, раздут изнутри от всеобъемлющего счастья, которым может наполнить лишь время проведённое с Божеством. Его внимание, даруемое общение, тихий смех и игривые поддразнивая. Он выглядит лучше, отдохнувший и менее встревоженный, успокоенный — гордость для Бедствия и свидетельство его не полной бесполезности. Сомневаясь, что Его Высочество обрадуется посторонним после пережитого стресса, демон отправляет приказ никому не приближаться к покоям принца. Ужинают они той же едой, которую оставили служанки минувшим днём, только согретую духовной энергией. К боли Бедствия Его Высочество почти не ест, лишь символически притрагивается к паре блюд, Хуа Чэн не настаивает. Организм слишком потрясён пережитым и не готов к перевариванию тяжёлой еды. Они провели вместе весь день не делая, по существу, ничего важного, не выходя наружу, не позволяя мыльному пузырю лопнуть под влиянием посторонних. Череда прекрасных часов, и хоть призрак считает даже секунды, храня каждое созданное воспоминание подобно сокровищу, время проведённое вместе всегда ускользает болезненно мимолётно. В конце концов, Его Высочество начинает клевать носом, Его взгляд в процессе разговора становится туманнее и рассеяннее. Он начинает заговариваться и иногда прикрывать рот ладонью, подавляя зевок. — Уже поздно. — Прежде всего желая небожителю заслуженный отдых и возможность перевести дух, Хуа Чэн не позволяет себе более задерживаться. — Этот демон оставит своего принца, надеюсь тот хорошо отдохнёт. — С мягкой улыбкой произносит призрак, когда Его Высочество в очередной раз потирает уголок глаза, не давая тому закрыться. Но в отличии от минувших вечеров, когда Бедствие точно так же засиживался допоздна в покоях своего Бога, а после откланивался, в этот раз небожитель не спешит прощаться, слегка сведя брови в хмурой растерянности. Взгляд проясняется, прогоняя сонливость. — Разве так уж поздно? — Задумчиво протягивает Его Высочество, переведя взгляд к резным панелям, прикрывающим ведущие в сад окна. Привычные сумерки призрачного города сгустились, удлиняя отбрасываемые фонарями тени. — Мне кажется, у нас ещё есть время, Сань Лану не обязательно уходить так скоро. Да. Абсолютно точно да. В мечтах Хуа Чэн не против остаться навсегда, вообще не покидать возлюбленного, провести вечность возле широкой кровати, сторожа сон, разгоняя кошмары и подрываясь по единому жесту, готовый служить любимому в любом виде, который тот позволит. Услышать, что после всего дня его Бог всё равно хочет, чтобы демон остался с ним на подольше... Появляется желание закрыть глаза и кричать от охватившего восторга. Хуа Чэн чувствует, как радость и гордость искрятся в груди, но даже охваченный ярким дурманом эйфории, не позволяет тем вскружить голову. Соблазн остаться бесконечен, но разум беспощадно возвращает в реальность, напоминая о приоритетах. Божеству нужен отдых. И пускай Бедствие ненавидит даже косвенно оспаривать прямые желания Его Высочества, тем более от которых он сам эгоистично может получить невообразимое удовольствие, оставшись подле небожителя подольше, он заставляет себя проявить упрямство и настойчивость. — Мы увидимся сразу, как Ваше Высочество проснётся утром. Ваш слуга обещает в этот раз никуда не уходить и дождаться своего господина. — Столько, сколько потребуется, даже если это будет обозначать очередную вечность. Опыт уже имеется. На прекрасном лице проскальзывает лёгкая тень неуверенности, и небожитель не спешит согласиться с приведёнными доводами. Он отводит взгляд подбирая слова и демон успеет заметить… тревогу? Хуа Чэн мгновенно напрягается, а блаженная нега сменяется волнением. Несмотря на то, что эмоция небожителя мгновенно оказывается скрыта, Бедствие ясно успел увидеть её рябь в глубине золотистых глаз. Хуа Чэн уже знает, Его Высочество склонен не показывать своей «слабости», и проведя вместе достаточно времени, Бедствие сразу осознаёт — прямо сейчас тот планирует подавить свои эмоции и выдать очередную безмятежную улыбку. «Пожалуйста, не надо.» — Молится призрак. Ему всё равно, что Бог лжёт ему, единственная мука — понимать, что терзающие эмоции остаются внутри Божества, а жалкое ничтожество вновь доказывает свою бесполезность. — Или Ваше Высочество хочет ещё что-то сказать? — Прежде, чем Бог успеет закрыться окончательно, быстро спрашивает Бедствие, коря себя за то, что до это вообще решил возразить предложению Божества задержаться. Идиот. Мысль, что небожитель может желать провести с жалким зверёнышем больше времени настолько вскружила голову, что тот упустил возможный подтекст, скрытый в осторожной просьбе наследного принца — какой? Теперь право узнать придётся заслужить. — Нет. Всё в порядке. — Безмятежная лёгкая улыбка приносит физическую боль. Хуа Чэн сдерживает желание упасть на колени и умолять Божество прекратить притворяться. — У Сань Лана наверняка много дел, он может идти. Мне действительно пора отдохнуть. Наследный принц подтягивает одеяло ближе, укрывая ноги и комкая то у живота, давая понять, что готов укладываться спать, и Бедствие тут ничего более не задерживает. Хуа Чэн не может ненавидеть себя больше, чем уже. — Ваше Высочество, пожалуйста... — Слова даются тяжело, проталкивая вставший поперёк горла ком вины, но он не позволяет слабости сделать ситуацию ещё хуже. Умолять — не сложно, когда слова обращены к Нему. Осознавать, что Бога терзает тревога, и тот предпочитает похоронить её в себе, лишь потому что Хуа Чэн облажался — легче умереть, чем вынести этот груз. Божество растерянно возвращает взгляд и, по-видимому, Хуа Чэн выглядит достаточно жалко. Небожитель замирает, словив зрительный контакт. Никчёмный верующий не посмеет упустить дарованный шанс. — Пожалуйста… — Умоляю. — Если Вас что-то беспокоит, скажите об этом. Ваш слуга сделает всё, что бы помочь, но он не посмеет действовать без Вашего дозволения. Бросится в огонь или жерло вулкана, отправится в одиночку сражаться с многотысячной армией, принять меч направленный на Бога или выпить яд, подмешанный в Его пиалу, разорвать небеса, утопить мир смертных в крови, самолично уничтожить себя, обратив в пыль — нет ничего, чего бы он не сделал по желанию Его Высочества, но если Бог не пожелает участия своего верующего… Всё, что останется отвергнутому призраку — раствориться в пустоте без права приблизиться и служить своему господину. Быть клинком, которым не воспользовались для защиты, мостом, по которому не прошли, предпочтя идти вброд — пытка, подчеркивающая его бесполезность и ненадёжность, незаслуживающего доверия и внимания. Его Высочество молчит, прожигая призрака взглядом, в золотисто-медовых омутах буря из непринятых решений, одно из которых станет приговором для демона. — Это мелочи. — Спокойно произносит наследный принц, в конце концов, отведя взгляд. Слова, являющиеся отказом в предложенной мольбе, которые должны окончательно разбить призрака, но… Его Высочество не отрицает. Он не стал делать вид, что Непревзойдённый выдумывает или ему мерещится. И это… Хуа Чэн не заслуживает второго шанса, никогда не заслуживал, но Бог потрясающий, милосердный и всепрощающий. Тело потряхивает от нервного напряжения в смеси с благодарностью. Остаётся надеется, что слабость окажется незамеченной. Не время рассыпаться на глазах небожителя, не тогда, когда он пытается доказать свою компетентность. Хочется заверить, убедить, что ничего, касающееся Его Высочества не может быть мелочью, что абсолютно всё исходящее от Него — значимо и является первостепенным приоритетом в существовании Бедствия, но догадывается, сейчас, Бог не услышит его, а лишь воспримет как лесть или пустое подхалимство. — Все, что касается Вашего Высочества: важно. — Всё же неспособен не подчеркнуть истину вслух. — Но если по мнению моего принца вопрос не столь значим, то нет и повода о нём не рассказать. «Умоляю, позвольте мне помочь.» Его Высочество недовольно прикусывает нижнюю губу, но в конце концов, к глубочайшему облегчению демона, уступает. — Ладно, просто... — Он напряжён. Идеальные брови хмурятся, и небожитель поднимает руку, слегка разминая двумя пальцами точку в середине лба. Подбирает слова, борясь с желанием не говорить вовсе, и Хуа Чэн так сильно благодарен ему за оказанное доверие. — Иногда... иногда мне мерещится что-то из прошлого, и случается, что отличить образы из сознания от реальности очень сложно. Тревожный факт, которому призрак пока не даёт охватить себя, сосредоточившись на тихом повествовании Его Высочества. Хуа Чэн никогда не испытывал подобного наяву, но слишком хорошо знаком с концепцией, когда сны, а вернее кошмары, настолько реалистичны и правдоподобны, что замещают собою реальность. Если Его Высочество сталкивается с таким без возможности открыть глаза и развеять пугающий туман… — Как сегодня, когда Ваше Высочество приняло Инь Юя за Безликого? Ярость, страх и ненависть во взгляде невозможно подделать. То, что так сильно дезориентировало и парализовало демона, когда он вернулся. Буря, вызванная не случайной ошибкой. Его Высочество смотрел на жертву в своих руках и отчетливо видел худший кошмар, ничего удивительного, что охватившая ярость оказалось столь сильна. Инь Юю невероятно повезло, что он пережил минувший день, и ему явно стоит вознести молитву у алтаря наследного принца. — Да. Но помимо этого, часто, когда я остаюсь по ночам один, мне тоже кое-что мерещится... — Золотистые глаза упорно отказываются смотреть куда-либо, кроме сомкнутых на коленях рук. Любимый голос становится тихим и неуверенным, сомневаясь, стоит ли продолжать. Достоин ли демон правды? Хуа Чэн замечает, как небожитель, погружённый в тяжёлые раздумья, царапает кутикулу большого пальца, травмируя нежную кожу, и неспособный сдержаться, призрак протягивает бледную руку, накрывая поверх Божественную. Обе с повязанной красной нитью. Хуа Чэн, зная, что его собственная кровь не источает тепла, слегка согревает пальцы духовной энергией, не желая касаться Божества холодными руками. Его Высочество вздрагивает, удивлённо замирая. Неясно, принял ли короткий жест или напротив расценил ребячеством, но тем не менее, Его плечи расслабляются, а губы растягиваются в невесёлой, отстранённой улыбке. — Когда всё вокруг становится тихим, пустым, и я знаю, что поблизости никого нет, это очень похоже на могилу. Слова не могут принести физическую боль, но Хуа Чэн отчетливо ощутил удар в живот, выбивший воздух в лёгких. Могилу. Похоже на могилу. На могилу, в которой его Бог провел больше десяти лет, потому что ничтожный верующий облажался. Хуа Чэн облажался. Обрекая Его Высочество на этот ад. И даже после освобождения, спустя столько сотен лет… Как часто Божество мучается от подобных кошмаров? Он хочет умереть. Хочет прекратить существовать, в ужасе от того, насколько сильный вред нанёс своему возлюбленному, и не в силах ничего изменить. Поздно. Так сильно поздно. Всё, что он может, это инстинктивно отдёрнуть руку, ясно осознавая, насколько недостоин прикасаться к Его Высочеству, но и здесь, у него нет права выбора. Божество перехватывает его ладонь, вкладывая в свою и надёжно удерживая. Несильно, но демон больше не пытается вырваться, лишь поднимает болезненный извиняющийся взгляд и тихо скулит, в попытках выдавить подобие слов. — Как этот слуга может помочь своему принцу? — Вскрыть себе вены и уничтожить чёртов прах, чтобы никогда больше не вредить — отличный вариант. Другого просто не существует. Как Божество вообще терпит его присутствие, когда очевидно, что все страдания небожителя – вина Хуа Чэна. «Ты сражался за звание Непревзойденного, у тебя явно были дела поважнее.» Болезненное напоминание, что Он считает иначе. Худшее свидетельство того, насколько сильно Хуа Чэн отвратителен. Столько лет предпочтя упиваться своей тоской о Боге, о мечте в голове и нереальном образе, пока настоящий, живой наследный принц был заточён в смертельной, мучительной ловушке прямо у него под ногами. Чем он лучше выродков Сянь Лэ после этого? Чем отличается от зверей, вонзивших клинки в тело небожителя на Его же алтаре? — Холод — худшее в этом. — Тихо продолжает принц, не замечая или игнорируя, как разрушает своего верующего каждым словом. Спокойное повествование человека, уже давно свыкшегося с мучающей болью. — Как бы не было тепло в комнате, рано или поздно, я перестаю его ощущать, поэтому... — Мягкое поглаживание большим пальцем запускает электрические разряды по всему телу демона. Хуа Чэн не может поднять взгляд, не может встретиться с Его Высочеством и поэтому наблюдает за мимолетным контактом их рук. — Если бы рядом находился кто-то живой, кто источает тепло, мой разум не смог бы начать меня обманывать... «И поэтому Сань Лан решил начать сторониться меня?» Вот почему Его Высочество не хотел, чтобы демон уходил. После пережитого страха, наполненный дневными переживаниями, Божество не готов оставаться в одиночестве, остерегаясь возвращения кошмаров. И пускай сам Хуа Чэн убеждён, что он последний, кто смеет сейчас находится рядом, он не слепой и не глупец, отчетливо осознаёт, что никому более наследный принц в поместье не доверяет достаточно. Впервые данный факт вызывает больше стыда, чем гордости. Он точно обманул своего Бога, раз у того сложилось такая привязанность по отношению к нему. Но теперь уже поздно. Демон не смеет пренебрежительно относиться к сложившейся ситуации, к доверию, которым его благословили. Не имеет значение, насколько ужасно он чувствует себя из-за открывшейся правды, когда в первую очередь это касается Его. Бог прав, конечно прав. Верующий не имеет права отстраняться или убегать от своих ошибок, наказывать себя отдалением от Божества, если в конце концов таким образом лишь причиняет ещё больше боли. Он запускает ещё немного энергии по своим венам, не просто разгоняя холод мёртвой плоти, но и позволяя телу источать тепло сильнее, сжигая духовные силы. — Так достаточно тепло? — Тихо спрашивает призрак, и Его Высочество удивленно замирает, ощутив перемену, и Хуа Чэн дрожит, видя, как напряжённые до этого плечи Бога окончательно расслабляются. — Сань Лан очень талантлив. — Смешок выходит напряжённым, и поэтому небожитель морщится, по-видимому недовольный тем, как Его самого волнует происходящее, но… разве это может не волновать? Хуа Чэн сам бы закопал себя под землю, если бы Его Высочество в самом деле остался безразличен к пережитому Им опыту. — Тогда этот слуга будет счастлив остаться здесь, пока Ваше Высочество отдыхает. — Он так сильно этого не заслужил, что хочется выть от неправильности происходящего. Но Бедствие затыкает внутреннюю ненависть, направленную на себя, ясно осознавая, насколько та будет неуместна в данный момент. «Прежде всего позаботься о Нём.» — Не думаю, что Сань Лану будет удобно сидеть там всю ночь. — Тихое фырканье звучит чуть более расслаблено, словно небожитель начинает потихоньку отпускать ситуацию, убедившись, что глупый верующий не собирается более покидать Его. Алому Бедствию стыдно, что принцу вообще пришлось об этом переживать. Он ведь действительно почти ушёл. Почти оставив возлюбленного в ловушке наедине с преследующими Его кошмарами. Как же он чертовски отвратителен. — О, не беспокойтесь, мне очень удобно. — В комнате Божества, сидя на мягком матрасе Его кровати, удерживая Его руку, ощущая продолжающиеся нежные круговые поглаживания. Как, ради Бога, ему может быть неудобно? Но Его Высочество не впечатлён уверенным ответом. Он тихо фыркает, откидывая одеяло чуть в сторону, освобождая пространство рядом с собой, и невесомо тянет вмиг застывшего призрака на себя. — С моей стороны будет крайне негостеприимно вынуждать тебя проводить ночь сгорбившись. Просто иди сюда, места хватит для двоих. Просто… иди... Просто… Боже… Разве такое может быть «просто»? Хуа Чэн смотрит на пустое место рядом с Его Высочеством и ощущает, что ещё немного и точно потеряет сознание, или развеется, или его стошнит от переизбытка эмоций, или… — Если Его Высочество настаивает, разве я могу отказаться? — Господи, у него вырывается нервный смешок. Отказаться не смеет, но вот к потере сознания находится критически близко. Бедствие делает первую попытку, пододвинувшись ближе, но его настигает осознание о том, что нельзя лезть в кровать Его Высочеству в грязной одежде. Слабый поток духовных сил окутывает тело, алые одеяния и сапоги исчезают, так же как и различные серебряные украшения. Волосы, частично собранные, распускаются, опадая с плеч. Черная повязка исчезает, а на её месте появляется второй здоровый глаз — последнее чего желает призрак, тащить уродство к Нему в кровать. Но облачившись лишь в тонкие нательные одеяния, он определённо не улучшает ситуацию со своим моральным спокойствием. Каким-то чудом он находит силы забраться на кровать полностью, опускаясь на предложенное место. «Его Высочество сам предложил. Его Высочество захотел этого. Его Высочество не против.» Это не помогает Бедствию не ощущать себя грязной собакой, посмевшей сунуться на кровать к своему хозяину. Сравнение слишком близкое к реальности. Первый порыв — лечь у самого края, сжаться, стараясь занимать как можно меньше места и не мешать Божеству неуместным присутствием. Но Хуа Чэн не посмеет пренебрежительно отнестись к первопричине, почему он удостоился чести оказаться на этом месте. Не по счастливому стечению обстоятельств, а из-за желания необходимости Его Высочества находится с кем-то живым. Отдалиться — на прямую облажаться в исполнении приказа. Бедствие заставляет себя не сбегать, укладываясь рядом, опускаясь на спину и подгибая руку, подкладывая ту под голову. Попытка выглядеть естественно и непринуждённо по ощущениям полностью провалена. — Спокойной ночи, Сань Лан. Надеюсь, я не слишком помешаю твоему сну. — Пожелание получается скомканным, потому что Его Высочество подавляет очередной зевок. Он слегка привстаёт, и Хуа Чэн, понимая, что не может смотреть на Божество прямо сейчас, опасаясь не выдержать открывшейся картины, лишь краем глаза замечает, как тот подтягивает одеяло ближе, укрывая их обоих. — Ваш слуга совсем не против, если ему «помешают». — Он не уснёт вовсе. Даже в теории не представляет, как возможно, когда Его Высочество находится настолько близко, что он ощущает живое тепло, распространяющееся под одеялом. Небожитель издаёт тихий смешок и больше не произносит ни слова. Его верующий прикрывает глаза, пытаясь сделать вид, что тоже засыпает, на деле старается унять сходящее с ума сердце и сбившееся дыхание. Чёртово смертное тело. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох… У него нет шансов. В живом теле унять волнение почти невозможно. В голове проскальзывает возмутительная мысль, что теперь он выступает в роли грелки для постели Его Высочества. Буквально. Правда от такого сравнения по телу раскатывается новая волна жара, и желание закрыть лицо руками, испустив тихий обречённый стон, становится почти невыносимым. Демон запрещает себе развивать мысли, осознавая, что дальше те растекутся в совсем уж порочные, грязные фантазии. Но в звенящей тишине Хуа Чэн растворяется в происходящем. В жизни есть много незабываемого опыта, который можно получить и пронести с собою через вечность. Момент перерождения в руках Бога, обретение утерянного смысла жизни, клятва, приносимая перед возлюбленным, возможность рассеяться за самого дорого человека, первый поцелуй, забранный им же. Каждый из них формировал Хуа Чэна как личность, и связывал нерушимыми путами любви и преданности. Иногда кажется, что он познал все грани благоговения, которое возможно испытать перед другим человеком. Этой ночью Непревзойдённый князь демонов переживает новый незабываемый опыт, в очередной раз показывающий, для чего он продолжает существовать в мире. Тихое откровение, которое ощущается не как грандиозное происшествие, а как сокровенное, личное, почти интимное. Дыхание возлюбленного раздаётся совсем рядом, он слышит, как то наполняет комнату, вытесняя тишину, едва уловимый звук, для призрака громче грохота небесного колокола. Его Высочество засыпает быстро, измученный минувшими событиями. Дыхание выравнивается, и Хуа Чэн искренне борется с желанием взглянуть на отдыхающее Божество в течение первых двух минут. Бой неравный, и Бедствие обречён на поражение. Он слишком слабый, всегда таким был и уже не поменяется. Не тогда, когда дело касалось Его Высочества. Движения медленные, осторожные, не зная, насколько чуток сон небожителя, Бедствие старается не потревожить тот по неловкой случайности. Он переворачивается на бок, подкладывая локоть под голову и сразу замирает, поражённый. Стоило подготовиться лучше, но разве помогло бы? «Боже…» Его Высочество совсем рядом, фальшивое тело перестаёт дышать, созерцая неземное лицо намного ближе, чем расстояние вытянутой руки. Настолько красивый, насколько вообще возможно. Любая хмурость исчезла, все мышцы расслабились, остался лишь покой. Пушистые ресницы подрагивают, а желанные губы самую малость приоткрылись. Идеальный. Прекрасный. В самой интимной и сокровенной ипостаси. У Хуа Чэна не хватит слов описать мягкую, но холодную красоту изящного лица, ощущение тепла и защищенности. Внутри так много неозвученных «Вы прекрасны» и желания смотреть вечность, почти обидно, что для созерцания небожителя у демона остался только один видящий глаз, хоть он и не скучает по своей потере... Влага застилает взор, но он не плачет. Князья демонов никогда не плачут. «Ваше Высочество, я так сильно Вас люблю…» Не плачет, просто не может позволить себе моргнуть, боясь упускать мгновения созерцания, и от того глаза начинают слезиться от покалывающей сухости. Как ради всего сущего, ему могло настолько повезти? Он до сих пор сомневается, что всё происходящее не сон. Пять сотен лет одиночества развеялись одним днём, и до сих пор настоящее кажется бесконечной счастливой галлюцинацией. Больше месяца с момента, как он обрёл своего Бога, и теперь удостоен чести сторожить Его сон, согревать постель и созерцать так близко, влюбляясь вновь и вновь. «Боже, пожалуйста, я просто не могу любить тебя больше.» Он обречён ошибаться бессчётное количество раз, влюбляясь с новой силой из-за дня в день. «Такой красивый…» — Тихо шепчет восхищенный голос в голове. «Спасибо.» — Кричит необъятная благодарность, переполняющая душу. А сам демон молчит, неспособный ни говорить, ни отвести взгляд, ни дышать, ни даже связно мыслить. Обречённо влюбленный в Бога, который находится прямо перед ним. Только протянуть руку и получится прикоснуться к нежной коже или шёлковым прядям. Мечта, ставшая реальностью. И рука действительно непроизвольно тянется, неспособная сопротивляться притяжению, но демон прекрасно осознаёт — нельзя. Конечно же нельзя. Он лишь испачкает небожителя, какое право имеет даже помыслить? Тонкие пальцы замирают возле аккуратной прядки у виска, но не касаются. Как бы близка не была мечта, он никогда не посмеет сделать шаг ближе без разрешения. Перейти черту дозволенного, эгоистично воспользоваться даром находиться рядом, доверием, оказанным со стороны небожителя. Хуа Чэн может жалок и слаб, когда речь заходит о Его Высочестве, но он никогда не станет таким верующим. Рука опускается. Демон прекрасно знает границы дозволенного, и невозможность прикоснуться неспособна опечалить преданного верующего. Исключено. Как, если возлюбленный, которого он ждал так долго, которому посвятил всего себя, сейчас мирно спит рядом, настолько реальный, что почти больно? Где-то у самых ног тихонько возится Жое, устраиваясь по удобнее. На стенах комнаты играет мягкий свет одинокой свечи, оставленной у окна. Воздушная ткань балдахина раскачивается от лёгкого ветерка, мерцая бликами призрачных бабочек. И Хуа Чэн не против остаться здесь навечно. Ощущая вес Божества на прогнувшемся матрасе, видя, как медленно вздымается грудь под тонкими ночными одеяниями, с трепетом замечая блеск цепочки, на конце которой — кольцо, выпавшее из складки на вырезе, от которого демон стыдливо отводит взгляд. Маленькая безделушка, которую Его Высочество оставил при себе, храня у сердца. Достоин ли такой чести Хуа Чэн? Конечно же нет, но и не способен сдерживать счастье, кружащее голову, от доброты и привязанности, которые по необъяснимой причине дарит ему Божество. Даже если кажется, что он где-то обманул Бога, раз небожитель подпустил его столь близко. Но оспаривать Его волю не посмеет. Этой ночью призрак не смыкает глаз, не засыпает, не может даже помыслить о том, чтобы отправиться в туманное забвение, когда альтернатива — возможность оставаться рядом, наблюдать и наслаждаться каждой секундой. Не шевелиться, даже когда рука начинает затекать, боясь разбудить. Ближе к полуночи сам Его Высочество приходит в движение, слегка хмурясь во сне, из-за чего демон испуганно напрягается. Кошмары? Он боится того, что может видеть Его Высочество, и ощущает беспомощность от невозможности помочь возлюбленному. Хуа Чэн вглядывается в хмурый излом бровей, поджатые губы. Вытягивает руку, прикасаясь кончиками пальцев к белоснежной ткани на плече Божества, аккуратно поглаживая, даже не осмеливаясь опустить ладонь полностью. — Ваше Высочество… — Одними губами шепчет Бедствие, разрываясь между желанием разбудить Бога и страхом прервать Его сон. Но Его Высочество, ощутив тепло прикосновения, сам принимает решение о том, как использовать призрака для успокоения. И выбирает самый немилосердный вариант. Вернее сказать, невероятно жестокий, беспощадный, от которого внутри демона поднимается необъятная волна паники. Хуа Чэн давится воздухом, когда Его Высочество, ища то самое тепло, о которым просил перед сном, пододвигается ближе, вытягивая руку и обнимая демона, пряча лицо у того на груди. Изящные пальцы держатся за тонкую ткань на спине. Горячее дыхание обжигает кожу ключицы, а по всему телу призрака растекается пожар множества мелких соприкосновений. Хуа Чэн в панике. Вернее в ужасе. Точнее, абсолютно шокирован, потрясён и беспомощно скован. Первая мысль — убежать. Смущающая, паническая, яркая. Рождённая чистым страхом от осознания, как сильно это неправильно по отношению к Его Высочеству, зная, насколько грязным и порочным существом является Его верующий. Он уверен, что заливается краской до кончиков ушей. Будь проклято живое тело. Но невозможно реагировать иначе. Демон ощущает жаркое соприкосновение их бёдер, давление колена небожителя, желающее переплестись с ногами призрака. Щекотку мягких прядей у самого носа, дыхание Бога на своей коже, давление Его плеча на рёбра и крепкую хватку цепких пальцев на спине. Всего две тонкие ткани между ними. Почти ничего. Уж точно не способны скрыть рельеф крепкого, стройного тела наследного принца. Того самого мужчины, о котором Хуа Чэн грезил во всех своих влажных фантазиях и с чьим образом перед глазами просыпался от самых грешных снов, ощущая болезненную крепость и невыносимую слабость или, что намного хуже, прохлады от влажной ткани запачканных штанов. Ему нельзя здесь оставаться. С каждой секундой, всё больше изучая и осознавая, как естественно и восхитительно их тела переплелись, демона охватывает пожар желаний и порочных мыслей. Но вот только второй порыв, охвативший Хуа Чэна — замереть. И к своему же ужасу, именно ему он подчиняется. Ведь наследный принц, оказавшись во объятиях, замирает, расслабляясь, с удобством устраиваясь на послушно вытянутой руке демона и совершенно не беспокоясь о неспособности того сделать хотя бы один необходимый в смертном теле вдох. «Его Высочество ведь сказал, что ему нужно живое тепло.» Настаивает голос в голове, почему-то звучащий как оправдание или даже жалостливое хныканье. Третья и последняя — эйфория. Мертвец не может чувствовать так много. Просуществовав пять сотен лет призраком, Хуа Чэн впервые вспоминает, что значит быть по-настоящему живым. Ощущать, как всё тело дрожит от слабости, как кровь шумит в ушах, а глаза застилаются прозрачной пеленой. Хуа Чэн всегда знал, как ощущалось счастье — невозможно не знать, когда тебя ловит в объятия сам Бог или когда ты вновь встречаешь возлюбленного после столетий ожиданий. Ему легко распознать счастье среди множества эмоций, ведь оно ассоциировалось с тем, о ком думать проще и приятнее всего. Прямо сейчас Хуа Чэн счастлив. Ему несложно в этом признаться, было бы смешно, будь это не так. Счастлив настолько сильно, что эмоция пузырится в лёгких, в крови, мыслях и наполняет желудок. Руки, кажущиеся слишком большими и нелепыми, обнимают прекрасное тело в ответ, наконец-то, позволяя себе мягким движением проскользить по белоснежной ткани, оглаживая крепкую спину, ощутив тренированные мышцы. Восхищение и трепет мешаются в коктейле, но тонут в нежности, которая охватывает призрака, когда тот поднимает ладонь выше, запутываясь длинными бледными пальцами среди каштановых прядей, переливающихся серебром и бронзой в полумраке комнаты, ловя редкие блики свечи и отдыхающих бабочек. Он ощущает каждый волосок, не способен больше видеть лица небожителя, когда тот прижался так близко, и может лишь завороженно смотреть, как тонкие пряди рассыпаются, проскальзывая сквозь пальцы, опадая обратно на белые простыни. Стоит начать дышать, попытаться вспомнить какого это и услышать хоть что-то кроме собственного громкого стука сердца. Он ведь не разбудит им Его Высочество? Принц так близко, а дурацкий орган стучит неприлично громко. Чёрные глаза закрываются, верующий склоняет голову, и первый вдох, который он совершает наполнен ароматом волос Божества. И конечно же, Хуа Чэн не плачет, удерживая в объятиях возлюбленного, будучи удерживаемым Им в ответ. Он просто счастлив и бесконечно влюблён. А влага, стекающая из уголков глаз — нелепая случайность, которой демон не намерен искать оправдание.