Гегемония веры

Се Лянь ищет и невольно знакомится с необыкновенным местом ближе, чем желает. Храм великолепен до скрипа зубов. Чарующий, пропитанный благодатью, светлый и чистый. До тошноты пронизан трепетом и благоговением. Не просто культовая постройка, а молитва, запечатанная в золоте и нефрите. Кропотливая работа архитекторов, возводящих святыню, и неустанный труд служащих, поддерживающих храм в идеальном виде. Падший заглядывает в каждый уголок и везде натыкается на пропитавшую место заботу, тщательность и педантичность. На лицевых фасадах, резных панелях и в неприметных уголках помещения. Первое впечатление — яркое, светлое помещение, наполненное светом и воздухом, но его красота раскрывается, лишь когда начинаешь изучать детали. Тонкие орнаменты рельефа; дымчатая роспись цветов и птиц, украсившая стены и потолки — прозрачная вуаль, смягчающая блеск белоснежных стен; мисочка с ягодами, разложенными на фарфоровом подносе, свежие фрукты у алтаря — спелые очищенные плоды, нарезанные дольками, словно только принесённые слугами ко столу, будто небожитель может заглянуть в любой момент и пожелать отведать их. Се Лянь часто находит такие у себя в комнате при пробуждении и почти чувствует сладость на кончике языка и сок, пачкающий губы; живые цветы, украсившие помещение — нежные бутоны, с заботливо подрезанными шипами на тонких стеблях и срезанными лишними листьями. Се Лянь разглядывает их некоторое время и не находит ни единого увядшего лепестка; картины, изображающие пейзажи рек и горных пиков, усаженных кленовыми деревьями; фонари ручной работы, озаряющие пространство, на чьих бумажных стенках порхают кружевные бабочки, или же напольные, установленные на тонких ножках, отлитые из золота в форме лотосов, пионов и плодов долголетия — не слепящая демонстрация богатства, режущая глаз, а заботливо расставленные огоньки, мягким светом озаряющие каждый уголок храма; золотые нити удерживающие жемчужные бусы, дождём ниспадающие вдоль стен; даже кисть из шерсти мифической твари, а бумага — тончайший шёлк, мягкое приглашение «если вдруг, вы решите заглянуть, возможно, вам пригодиться что-то из этого?» и ни единой пылинки даже на белоснежном полу. Он всегда знал, что его демонёнок умеет преподносить себя на раскрытой ладони — навык, повергнувший падшего Бога до глубины души. Открытость и искренность, те самые, что разрушили выстроенные слои защиты самого Се Ляня, но здесь, в месте сосредоточения его преданности и трепета, принц видит истинную форму поклонения, которую может принять демонёнок. Обнажённая душа, воплощённая не в физическом теле, а в созданной им материальной молитве. Именно здесь, Се Лянь понимает, почему мучающее его «люблю» никогда не могло стать «любил». Тот, кто создаёт подобное, не способен оставить сжигающие душу чувства просто так. Забыть или отбросить. Возможно, именно из-за прошлого, Се Лянь видит всё это кристально чисто, не обманываясь. Несмотря на роскошь и богатство, он слышит не громкий крик: «смотрите, как много я для вас сделал!» А скромный шепот: «я приготовил для Вас лучшее, что есть в моём мире. Может быть, Вам здесь понравится?» Видеть, как кто-то способен столь искренне преподносить свою любовь, вызывает желание зажмуриться и отвернуться. Демонёнок преподнёс всего себя в этом месте, и, если по началу Се Лянь ещё сомневался в своей догадке, теперь абсолютно уверен. Прах точно где-то здесь. На мгновение даже кажется не столь значительным на фоне остального, но найти его всё равно не удаётся. — Уверен, ты хорошо его спрятал. Такая ценность, должна храниться у самого сердца, не иначе. — Раздражённо фыркает падший, невольно оглядываясь на пустой постамент. Неуютное чувство нахождения под пристальным наблюдением лишь сильнее, когда следить некому. Непонимание откуда ждать удар вызывает тревогу, но Се Лянь игнорирует навязчивое ощущение. Уж лучше он поживёт со скручивающимся комом в груди, чем упустит бесценные мгновения, отведённые на поиски. Он и так провозился дольше желаемого, обыскивая пространство. — Наверняка ты представлял из себя славного Бога. Доброго, всепрощающего. Готового отдать всего себя во благо верующих. — По-другому быть не может. Никто иной не мог заслужить подобное поклонение. Он отворачивается обратно к цельной колоне, изучая инструктированные серебряной нитью, складывающуюся в витиеватые облака. Интересно, возможно ли их знакомство? Вдруг встречались на просторах небесных улиц и дворцов? Вряд ли. В то время молодое дарования королевства Сянь Лэ был ослеплён собственным великолепием и мало обращал внимания на окружающих, да и Сань Лан младше него, вероятно, блистательный Бог засиял на небесах уже после падения Сянь Лэ. — Интересно, Сань Лан распинался перед тобой также, как передо мной? Уверен, ты бы ответил большей заботой на все его старания. Был бы добр, уважал, лелеял. — Интересно, если бы он мог притвориться… Действительно хорошо отыграть роль идеального Бога… Когда-нибудь… Смог бы он получить подобное подношение, равное этому храму? — Уверен, ты бы настаивал на равенстве, несмотря на то, как Сань Лану нравится отыгрывать роль слуги. О, он был бы так счастлив. Ему бы так повезло… — В голосе сквозит язвительное злорадство. Се Лянь знает, что ведёт себя несправедливо по отношению к Сань Лану, но не может сдержать желчь, представляя незнакомца, претендующего на верность его демонёнка куда больше, чем он сам. Как будто не Се Лянь отталкивает Непревзойдённого каждый раз, когда тот пытается сделать шаг навстречу. Но ведь он мог бы… Способен притвориться кем-то другим. Он умеет. Тренировался столетиями и примерно помнит, как выглядит маска принца, угодившего Богам. Её неровности, шероховатости, идеальный блеск золотой краски. Он может желать Сань Лану «доброго утра» с мягкой улыбкой, всегда отвечая взаимностью на игривый флирт. Может потушить желание увидеть, как прекрасен демонёнок окрашенный кровью, унять зуд, рождающиеся в моменты совместных поединков, в моменты, когда клинок падшего Бога рассекает призрачную плоть, больше не стремиться увидеть призрака стоящим на коленях, ощущая трепет от главенствования над столь могущественным существом. Если он так сделает… Если сможет обмануть призрака и приблизиться к образу чистого, доброго и просветлённого Бога… Его станет… Достаточно? «Идиот.» Лучше оставить глупые мысли о том, чему не бывать. Не потому, что Се Лянь не справится с подобной ролью, пусть даже, театр растянется на года, а потому что его демонёнок никогда не примет пустышку за истинного Бога, достойного подобного подношения. «Сосредоточься на поисках.» Глупо искать прах Бедствия лежащим на золотом блюдце на видном месте. Двери в храм не заперты, заходи кому вздумается и, судя по свежим подношениям и дотлевающем благовониям, посетители захаживают прочитать молитву время от времени. Хотя Се Лянь не может представить, что Сань Лан пустил бы кого-то постороннего в храм своего Бога, но лучше принц представит такой исход, чем предположит, что сам демон был здесь не так давно. Приклонил колени перед… сразу после… «Ты пришёл искать его прах, чтобы иметь возможность подчинить, а теперь устраиваешь драму, что он верен кому-то ещё?» — Но ведь Се Лянь никогда не отрицал, что является лицемером. Искать на видных местах — нелепость. Се Лянь старается найти нечто более неприметное. Подсказку, ключ, проход, заклятье, что угодно. Изучает щели, выступы и бороздки, в надежде ухватить юркую птичку за хвост и вытащить на свет. — Не удивительно, что в итоге ты исчез. Такие наивные неженки долго не живут. Он знает. Неудачный личный опыт, вынудивший когда-то добросердечного принца прославленного государства возненавидеть весь белый свет, растеряв честь и достоинства порядочного человека. Да и моральные ценности сильно исказились с тех пор, иначе он не испытывал бы столько злорадства, насмехаясь над ушедшим призраком возлюбленного своей личной привязанности. Жое случайно роняет что-то на длинном столе. Се Лянь подходит ближе, оглядывая подношения. В нефритовой вазе веточка цветущей сливы, на фарфоровом подносе — фрукты, нарезанные дольками, а в глубокой чаше — сияющие спелые очищенные ягоды личи, одну из которых падший Бог подцепляет пальцами и с удовольствием кладёт в рот. Мёртвому исчезнувшему небожителю ведь уже всё равно? Жое уронила подставку с кистями, и Се Лянь со вздохом наводит порядок, устанавливая ту обратно. «Не стоит оставлять следы своего присутствия.» — Рассуждает падший небожитель, подцепляя ещё одну спелую ягоду. Уж больно приятен вкус. Он продолжает говорить, сам не заметив, как начал осмысленную беседу. — Готов поспорить, он ничего тебе не сказал. — Красивое признание любви? Верный помощник, являющийся правой рукой Божества? Неразлучные любовники, разделяющие ложе, кров и каждый вздох друг друга? Какими они были? Се Лянь хочет сжечь каждый образ, но невольно воспоминает короткие слова Сань Лана о их связи с Божеством при земной жизни. Они не пересекались. Демонёнок был солдатом в армии своего кумира, но так и не посмел приблизиться. Возможно, он не признался в своих чувствах до самого конца? — Я бы никогда не рассказал. Такой абсурд — раскрыться в беспомощности перед кем-либо. Сейчас Хуа Чэн лёгок на яркие высказывания и откровенные речи, широко раскрывает душу и обнажает эмоции, но Се Лянь уверен — это лишь последствие однажды упущенной возможности высказаться в нужный момент нужному человеку. Несмотря на пылкость чувств Хуа Чэна, обожаемую искренность, однажды демон промолчал и до сих пор не смог себе этого простить. Или же растерял силу своих чувств и лишь потом опомнился? Слишком поздно осознал их? Не важно. Результат один — Бог рассеялся, не найдя якоря, способного удержать в материальном мире. — А может он полюбил тебя только когда потерял? — Падший небожитель отходит от стола, слушая эхо шагов, уходящих под потолок. Жое следует по пятам, взлетает, возвращаясь на запястье и обматываясь вокруг предплечья. — Чувство вины — немалая причина задержаться. Представляешь, как ты облажался, упустив подобную преданность? А стоило лишь остаться в мире чуть подольше… Пустой алтарь продолжает насмехаться невидимой улыбкой. Сколько бы Се Лянь не злорадствовал, они оба знают, кому принадлежит преданность Хуа Чэна. «Ну и к чёр… пошёл ты.» — Не беспокойся. Теперь у него новый хозяин. И я позабочусь, чтобы все усердия демонёнка пошли на пользу. «Мою пользу.» Принц скалится, направляясь к широкой платформе. Скидывает серый плащ, позволяя тому с шумом упасть под ноги. Легко взбирается на пустующее место божественной статуи, высоко задрав подбородок. — Ты ведь не против, если я займу твоё место и попользуюсь твоим брошенным верующим? Знаешь, кажется, он сам только этого и ждёт. — Возможно не настолько нагло и пороча имя возлюбленного, но ведь Сань Лан ни раз высказывался красноречиво о готовности служить и следовать за принцем Сянь Лэ. Се Лянь почти не лукавит и не обманывает. — Но если тебя что-то беспокоит прошу… только скажи… Ах да… Ты ведь не можешь. — Тишина — ожидаемый ответ, в отличии тихого скрипа двери за спиной, от которого волосы на затылке принца встают дыбом. Жое реагирует первая, нервно дергаясь, она перебирается на шею хозяина, мгновенно скрывая канги — мало ли кем окажется нарушитель спокойствия? Как будто есть много вариантов. Звук отворяемой двери, тихий шорох тканей за спиной, стук подошвы сапог, сопровождаемый знакомым звоном тонких серебряных цепочек, отразившемся от потолка и мгновенно стихшим. Все изменения уложились в пару мгновений, но их достаточно, чтобы желудок Се Лянь обрушился вниз, а холод пробежал по рукам. «Он ведь не слышал меня? Не слышал ведь?» «Сохраняй голову ясной. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям.» Принц разворачивается ко входу и не удивляется, обнаружив замершую фигуру в алом. Никто другой бы не появился, никому другому вход сюда не позволен. Лишь тот, кому принадлежит величественный храм. Тот, кто устанавливает правила и волен их нарушать. Хуа Чэн, на чью святыню Се Лянь позарился наихудшим образом. Из рассказов Непревзойдённого принц знает достаточно и про возлюбленного-небожителя, и про любовь, протянутую сквозь года, про сожаления, скорбь, утрату. Се Лянь способен сделать верные выводы о месте, в которое ворвался. Прикинуться дурачком не выйдет, да и призрак не обязан делать скидку на подобное. «Успокойся! Не смей вновь совершать глупости из-за испуга.» Вдох. Выдох. Очистить мысли. Успокоить сердце. Губы складываются в неловкую улыбку. Но Хуа Чэн не бросается с обвинениями, а Се Лянь, вспомнивший, что значит не открывать рот первым, подавляет нахлынувший страх и желание оправдаться, ожидая реакцию призрака. На пару мгновений сцена почти комичная. Две пары глаз, неотрывно глядящих друг на друга. И в обеих прочитывается нерешительность вора, пойманного на преступлении. С Се Лянем всё понятно, но почему Сань Лан выглядит так, словно его уличили в обмане? Или причина тому… Испуг и сложная потрясённая эмоция на изящном лице демона сменяется нейтральной улыбкой, отражая маску принца. Он делает первые несколько шагов вперёд, наполняя помещение эхом шагов и звоном украшений. — Ваше Высочество наслаждается прогулкой? — Голос ровный, взгляд спокойный. Ни следа, затаившегося мгновение назад страха. А Се Лянь думал, что это он здесь гениальный актёр. — Неожиданно увидеть Вас в этом месте. — Призрак складывает руки за спиной, оказываясь в свете тысячи фонарей. Ласковая улыбка на первый взгляд спокойная. Разве он не должен злиться? Или так умело прячет эмоции? Се Лянь не рискует. Он отвечает на мнимую вежливость, ненавязчиво делая шаг к спуску с постамента. Находиться на нём кощунство. Одно дело зазнаваться, когда единственный зритель — Жое, а совсем другое, оказаться застигнутым главным настоятелем святого пристанища. — Сань Лан не говорил, что в городе есть такое необычное место. Я очень удивился, обнаружив его и не смог пройти мимо. — Вместо «не говорил», уместнее использовать «намеренно скрывал», что не может служить в пользу Хуа Чэна, но ведь он Градоначальник и хозяин всего призрачного царства. Волен умалчивать и скрывать любые секреты. Се Лянь не в праве требовать большего, чем предложено. Если вопрос и вызывает смятение в душе призрака, тот умело скрывает. — Ваше Высочество уже успел оглядеться? Возможно, он не откажется от компании этого призрака? — Хуа Чэн разводит руками, миролюбиво склоняя голову на бок. — Куда Вы планировали отправиться дальше? Уже поздний час, Вы не голодны? Может стоит заглянуть… — Он пытается перевести тему? Настолько прямолинейно? Полагает, что у Се Ляня не возникло вопросов? Или позволяет избежать щекотливой темы меньшей кровью, не устраивая сцены? Проявляет заботу, давая Се Ляню выйти сухим из воды, как и множество раз прежде? Заманчивое предложение. Забыть о ярком сиянии фонарей, призрачном притяжении фресок, трепете и уважении, предназначенных другому. Пара шагов, и он стоит напротив призрака, продолжающего говорить о случайных заведениях, расположенных в округе. Возможно, стоит согласиться на предложение оставить непрошенную находку. Позволить очередной недосказанности повиснуть в воздухе до лучшего момента? Разобраться в происходящем самостоятельно? Иметь возможность вернуться сюда позже, убедившись, что Бедствие не потревожит? А будет ли подобная возможность? Или же Хуа Чэн предпримет меры, скрыв дорогу до Божьего дома? Для того, кто способен выстраивать сгоревшее поместья за один день, скрывать призрачное царство от взора небес, укрывая духовным куполом от проявлений внешнего мира, не составит труда растворить одно конкретное строение, скрыв от нежелательных глаз и любопытных рук. Нет. Нельзя уходить сейчас. Возможно, это очередной виток паранойи или его «гениального» плана, или же Се Лянь устал от недомолвок и недосказанности, муравьями разъедающих сознание. — Я думал, строить храмы в городе Призраке запрещено. — Он перебивает продолжающего говорить демонёнка, но это меньшая из забот. — Чей же тогда этот? И кто его возвёл? Очевидные вопросы, на которые Се Лянь хочет услышать ответ напрямую от Непревзойдённого. Голос мягкий с нотками повседневной любознательности. Словно буря, царившая в пещере Ци Жуна — далёкий сон и эмоции внутри падшего Бога давно улеглись. Словно принц не встречал только что на улице, среди толпы суетящихся демонов, двух личных призраков прошлого, заставивших сердце испуганно уйти в пятки. И не он в завершении обнаружил место, символизирующее любовь и благоговение к постороннему того, к кому он сам болезненно привязан. Иногда даже Се Лянь удивляется, как хорошо маска приклеена к лицу, и как многое он способен похоронить в душе, для достижения цели. — Ваше Высочество очень наблюдательны. Полагаю, Вы узнали о запрете от кого-то из персонала дома Блаженства? — Не ответ, лишь очередная попытка ускользнуть. Почему? — Сань Лан не ответил на мой вопрос. — Резче, чем хотелось. Даёт знать о себе ненужная привычка не сдерживаться рядом с демонёнком. Именно поэтому Се Лянь так злится на образовавшуюся привязанность — она мешает ему использовать привычные механизмы защиты. Сань Лан вздрагивает, а Се Лянь отдёргивает себя, напоминая о необходимости контролировать язык и проступающие эмоции. Он спешит исправиться, смягчив интонацию. — Тебе так интересно, кто растрепал твои секреты? — С ухмылкой утоняет принц. — Ваш слуга не собирался ничего скрывать от своего принца. «Лжец.» — Усмехается падший, но меж тем… «Ваш слуга.» — Даже находясь под куполом храма возлюбленного, Хуа Чэн не стесняется продолжать игру. Хорошо. Это лучший исход, на который падший небожитель может рассчитывать. Привязанность демонёнка в очередной раз поражает. Придаёт силы оголить нож в сторону него же самого. Нужны ли ещё доводы, почему не стоит открывать другим свою душу? Се лянь — самый наглядный пример предательства. — Мне показалось иначе. В прошлый раз ты намерено повёл нас другой дорогой. Не хотел, чтобы я увидел это место? — Хуа Чэн застывает. «Как некрасиво получилось, Господин Хуа. Кажется, я только что поймал Вас на вранье.» Для самого принца нет шока, нет удивления или ощущения предательства. Напротив. Он ощущает себя лучше и легче, загнав Хуа Чэна в маленькую ловушку. Нельзя бесконечно сидеть на двух стульях, разделяя сердце пополам. Пора уже ответить за красивые слова. — Я… — Он может отшутиться. Принц готов принять подобный исход, особенно зная игривую натуру демонёнка. Для Сань Лана лучшая защита — флирт, но уже много месяцев, ощущая поражения в противостоянии с принцем, он предпочитает сдаваться без боя. И сейчас поступает также. Призрак подбирает слова, кидая затравленный взгляд на падшего Бога, прежде чем ответить. — …Не был уверен, как Вы отреагируете… Не хотел смущать. Смущать. Интересное слово. «Смущать» тем, насколько преданность призрака ярче и сильнее по отношению к другому Богу? Нет… Эта причина навеяна личными комплексами Се Ляня и его ревнивым сердцем. Если же пытаться понять мотивы Хуа Чэна… О чём мог беспокоиться призрак? Какие мотивы им двигали? Добрый, очаровательный, заботливый демонёнок. Возможно, Бедствие пытался уберечь Се Ляня от напоминания об утерянной славе принца Сянь Лэ? Такой исход реалистичнее. Как бы Се Лянь ни хотел демонизировать Сань Лана, обличить в наихудших предположениях, стоит помнить: его демонёнок чаще действует из желания позаботиться о своём обожаемом принце. Мягко, всеобъемлюще, забираясь под кожу и сводя с ума вниманием к деталям там, где сам Се Лянь и не думает вспоминать. — Не стоило так переживать. — Если он покажет спокойствие, у призрака не будет нужды скрывать храм в дальнейшем, и у Се Ляня появится возможность вернуться позже и продолжить поиски, если уж сегодня момент безвозвратно утерян. «Продолжай притворятся, раньше у тебя хорошо получалось.» Он ласково улыбается, подходя ближе, почти вплотную, вынуждая призрака удивлённо приподнять брови. Это был тяжёлый день. Первая крупная ссора с момента появления Се Ляня в призрачном городе. Важно проявить немного мягкости и ласки, иначе падший небожитель рискует слишком дистанцировать Непревзойдённого от себя. Рука поднимается вверх, касаясь подбородка. Пальцы сжимаются, и Се Лянь без труда тянет призрака на себя вынуждая смотреть в глаза. Ну почему он такой высокий? Каждый раз приходится тратить столько усилий. Благо призрак напоминает мягкую глину, не противится плавным движениям, подчиняясь без сопротивления. — Мне оказалось интересно взглянуть и осмотреться. В этом нет ничего плохого. — Мурлычет принц, удерживая зрительный контакт. Ладонь поглаживает щеку и поднимается выше, накручивая несколько прядей вокруг пальцев. Видеть благоговейное неверие во взгляде — облегчение. Благословение в возможности также легко вызвать нужные эмоции и реакции. — Вы не злитесь? Вам не кажется это… чересчур? — Наблюдать, как Искатель Цветов под Кровавым Дождём запинается, путаясь в словах — блаженный опыт, помогающий успокоить нервы. Сделать глубокий вдох. Они возвращаются на привычные роли, занимают установленные позиции. Послушные марионетки в закрытом театре без зрителей. Се Лянь здесь и кукла, и кукловод. Блаженство ощутить привычное натяжение нитей, звук сдвигаемых шарниров в суставах. Увидеть, как постановка продолжает двигаться в нужном ритме. Контроль. Что можете быть восхитительнее? Даже улыбаться становится проще. Как будто он и не притворяется вовсе. — Конечно нет. Я ведь знаю как сильно Сань Лан влюблён. Было бы странно удивляться подобной находке. Учитывая, как открыто и трепетно демонёнок рассказывает о возлюбленном. Сколько нежности и трепета заключает в каждое упоминание… Не больно. Совсем нет. А глупая ревность и зависть могут заткнуться и не мешать марионетке исполнять отведённую роль. Всё ведь вновь под контролем? Нити натянуты, роли определены. Как и прежде, до злосчастной поездки к раздражающему дальнему родственничку… Почти. Второй актёр почему-то медлит с ответом. Ему стоит отшутиться или сокрушённо произнести трепетную речь о том, что его сердце, хоть и занято, но всё ещё способно принадлежать кому-то ещё кроме давно умершей любви. Что-то поэтичное, душевное. Привычное. Что заставит падшего Бога сжаться внутренне, как от хлёсткого удара, ощущая невозможные эмоции, не давая тем прижиться. Но Хуа Чэн молчит. Бледный, с перепуганным взглядом. Неправильная реакция. «Что я сказал не так?» — Ваше Высочество, Вы не… Вы не против? Вас не беспокоит, что я… Слова обрываются. Демон шумно сглатывает, когда Се Лянь в желании подбодрить проявляет ласку, скользя рукой на заднюю сторону шеи, зарываясь пальцами в густые пряди на затылке, невесомо проводя ногтями по коже головы. Хуа Чэн замолкает. А через мгновение прикрывает глаза, не выдерживая зрительный контакт и опуская голову ниже. Он распадается под невесомым прикосновением и не находит сил продолжать. Так забавно. Он говорит о своих чувствах к одному и при этом полностью разрушается от прикосновений другого. Хоть Се Лянь и ненавидит факт существования второго небожителя, способного удерживать контроль над их его Сань Ланом, он доволен, что может тянуть за невидимый поводок сильнее прежнего хозяина. Он будет верить, что это так — для благополучия собственной психики. — Пока ты продолжаешь служить мне, неважно кому принадлежит твоё сердце. — Успокаивает принц, продолжая убаюкивать прикосновениями. Почти правда. В первую очередь Се Ляня волнует исключительно функционал инструмента. На большее он не рассчитывает, поэтому не разочаровывается, не получив. Простая математика. Нельзя получить всё. Забирая одно, неизбежно теряешь другое. И если выбирать, что получить от Непревзойдённого демона — его силу или чувства?.. Се Лянь редко слушает сердце, нет проблемы игнорировать и сейчас. Хуа Чэн напротив растерянно раскрывает глаза и невольно втягивает воздух. Он растерянно замирает, прежде чем выдавить неуверенный ответ. — Что имеет в виду мой господин? Се Лянь ощущает легкое раздражение от необходимости продолжать обсуждать его, но если это необходимая плата, чтобы починить надломленный недавней сценой в пещере механизм… — Сердце Сань Лана принадлежат возлюбленному. Я понимаю, несмотря на утрату, ты продолжаешь любить его. То, что тебе нравится происходящее между нами… — Чем бы оно ни было. — …Я имею в виду… «Думай, исходя из его привычки заботиться о тебе. О чём может беспокоиться Сань Лан? Что можно от него ожидать?» — …Я не считаю это предательством. Сань Лан вправе любить кого угодно, меня не задевает это… — Или он слишком самонадеян, посчитав, что Хуа Чэн в полной мере заботится именно о чувствах Се Ляня? Могут ли произнесённые слова показаться оскорблением исчезнувшего Божества? Принц Сянь Лэ положился на раздражающе навязчивую манеру демонёнка заботиться о нём, но, возможно, ошибся? Тема возлюбленного слишком табуирована? Стоит сместить фокус внимания пока демон не зацепился за неуместное высказывание. — …Если ты не хотел показывать мне столь чудесное место из переживаний, что я… «Что ещё это могло быть?» — Из-за моего падения?.. Боялся, если я отреагирую остро, ведь я не… — И почему так тяжело сформулировать мысль, находясь под внимательным взглядом тёмных радужек? Только призрак должен терять слова в их близости, а не наоборот! — Всё в порядке. Мне бы хотелось знать о своем Сань Лане как можно больше… — Се Лянь одаривает его наглой полуулыбкой, помня, как сильно она нравится демонёнку, игнорируя, как кровоточит собственное сердце. Прикинуться той уверенной версией себя, что вынудила Хуа Чэна упасть на колени перед лжецом. Но вопреки ожиданиям, Хуа Чэн не тает. Напротив. Выглядит, словно Се Лянь ударил кулаком, выбивая воздух из мёртвых лёгких. — Мой принц…— И голос дрожит, перейдя на едва уловимый шёпот. Ну что такое? Почему снова не та реакция? Где Се Лянь опять оступился? — Я не… Этот призрак боялся смутить Вас по другой причине… простите, я… «Не угадал?» Ненавязчивые перебирания прядей и мягкие поглаживания больше сбивают, нежели помогают демонёнку сосредоточиться. А Се Ляню важно понять Хуа Чэна сейчас, не упуская возможность распутать клубок эмоций, стянувшийся вокруг них. Он проявляет милость, опуская руку и делая шаг назад. Во взгляде Сань Лана проскальзывает смесь благодарности и тоски, но он не комментирует действия падшего небожителя. — Тогда о чём переживает Сань Лан? — Подталкивает принц, сложив руки за спиной, остерегаясь желания прикоснуться. — Я… бесконечно восхищаюсь Вами. — Се Лянь уже слышал. Лесть приятна, но не продуктивна, однако, если она нужна, чтобы демонёнок выговорился… — Я не могу описать как много Вы значите для меня. Больше всего, что есть в нашем мире. Или любом другом… — Да-да. А ещё демонёнок бесконечно предан, искренен и далее по списку. Се Лянь знает, хоть ему и приятно слушать, он готов найти изъян в каждом пункте. — И никакое изгнание жалкого сброда, обитающего на небесах, не способны изменить Вашу Божественность. Вы единственный достойный Бог из когда-либо существующих. Единственный, заслуживающий поклонения. И я… я не показывал храм, не потому что… боялся вызвать не те эмоции, напомнив о Вашем падении ведь… Мой принц, Ваш свет не стал сиять меньше. Это их ошибка, их потеря, а Ваше Высочество… Вы всегда будете достойнее всех их, и поэтому… Сладко, почти приторно. Вот бы каждое слово являлось правдой. Хотя бы в глазах демонёнка, если в реальности невозможно и бесконечно далеко от истины, но… — А как же твой возлюбленный? — Падший Бог не должен заботиться об этом. Ему стоит радоваться, раз призрак предпочитает возносить его, даже находясь в храме другого небожителя. Но… он злится. За то, какими лживыми ощущаются восхваления от того, кто предан сердцем другому. Как изгнанный принц не может насладиться сладкими словами, слыша эхо правды, скрытой за ними. «Я не могу насладиться даже ложью, зная правду!» Почему он лишён даже подобных крошек чужого внимания? «А почему тебе вообще есть до этого дело?» Се Ляню должно быть плевать. Какая разница? Но всё внутри сжимается, а язык не может умолкнуть, сдержав резкие слова. — Не ощущаешь себя лицемерно, говоря мне всё это, особенно здесь? «Ты ведь хотел использовать его привязанность к Нему, как способ привязать к себе. Твой план получился. Что тебе опять не нравится?» Демонёнок вздрагивает словно от удара. Правильно. Се Лянь и не собирался щадить призрака. Или же он вымещает злость на себя, транслируя на удобную жертву? — «Единственный достойный Бог из когда-либо существующих»? — Слишком много насмешки, но язык не может остановиться. — Сань Лан… Ты ведь любишь Его, а не меня, не стоит говорить… Или это извращенная форма фетиша? — Стоит замолчать. Не давить. Сделать голос мягче. И так уже натворил дел за минувший день. Продавливать самую болезненную точку Алого Бедствия не лучшая идея после всего, что уже случилось. Но… Се Лянь смотрит на великолепие вокруг и ощущает бесконечную зудящую зависть, ненавидя себя за столь слабую эмоцию, но не в силах с ней бороться. А раз так, то он постарается очернить всё вокруг, заляпав своей грязью, чтобы яркий блеск перестал застилать взор белой пеленой. — Издеваешься над своей совестью? Я для тебя что-то вроде наказания? Отдать всего себя после того, как провалился в служении в прошлом? Бесконечно напоминая себе, что облажался? Се Лянь видит, как словами разрушает что-то внутри обожаемого демонёнка. Как тот становится всё меньше, вжимая голову в плечи, испуганно раскрывая глаза. Пытается подобрать слова, защититься, но принц не даёт ему возможности произнести очередную оду о верности и привязанности к ненаглядному принцу. — Ты так отдаёшься мне, но… Скажи, что ты будешь делать, если придётся выбирать? Если он вернётся? Воскреснет? «Зачем ты это делаешь? Просто прекрати. Ты должен убеждать его в обратном! Ты ведь знаешь, кого он выберет.» Прекрати. Прекрати. Прекрати. — Нет, подождите… — Сань Лан отрицательно качает головой, и принц желающий уколоть побольнее, ощущает себя главным злодеем, в очередной раз разбивший бесценный подарок, преподнесённый демонёнком на раскрытых ладонях. Почему нельзя было промолчать? Взять предложенное, и без того бесценное, вместо того, чтобы требовать непомерное. «По-моему ты собирался отыгрывать роль заботливого и доброго господина.» Провалился спустя пару минут, ну и позорище. — Ладно. Прости, мне не стоило так давить. Я знаю ответ, всё в порядке. «Ты знаешь, кого он выберет. Не надо напоминать и ему об этом, достаточно того, что это живёт в твоей голове. Если ты продолжишь давить, он перестанет понимать, зачем продолжает цепляться за тебя.» Он выдавливает извиняющуюся улыбку. «Пора закрыть эту тему, ни к чему хорошему она не приведёт.» Вот только если принц и берёт эмоции под контроль, призрак перед ним уже успел ощутить скольжение клинка по сердцу, растерянно замерев, округлив глаз. — Ваше Высочество… Я… Се Лянь знает наперёд всё, что он скажет. Слышал множество раз и так устал. Даже если демонёнок искренен. Се Лянь знает, он не достоин подобного. — Давай просто закончим. Это был трудный день, и это всё не стоит того, чтобы… Он так устал-устал-устал. Хочется прекратить. Забыть о минувшем днем. О Ци Жуне, Фен Сине, Му Цине, всех жителях призрачного города, Цзюнь У, Безликом, небесном пантеоне, обо всём-всём-всём. Перестать жить в страхе перед каждым действием, засыпать по ночам и не просыпаться от кошмаров, не просчитывать шаги и слова, не бояться услышать ответ. Перестать существовать. Ну или хотя бы выспаться? Отдохнуть? Он много просит? Слабый голос пробивается сквозь пелену мыслей. Се Лянь растерянно замирает, наблюдая, за складывающимися в слова движениями губ, но смысл не укладывается в единую картинку. Что? Что он только что сказал? Повторная попытка разобрать простые слова, складывающиеся из звуков, с трудом пробивается через толщу звенящей тишины, опустившейся на мир. Почему стало так тихо? Исчез звук шороха тканей, дыхание, даже биение сердца. Что он только что сказал? Он… Это определённо важно. Имеет какой-то смысл. Иначе бы пространство вокруг не превратилось в густой текучий поток, замедляющий поток времени. Что он только что сказал? Смысл просачивается в сознание. Губы образовывают форму слов, звуки их звучание. «Нет.» — Я люблю Вас. «Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.» — Нет. «Не говори. Не говори этого. Забери слова назад!» Что угодно, только не это. Маленький призрак молчит, растеряв красноречие, и выглядит так, словно мир рушится и падший Бог главный злодей, устроивший катаклизм. И это злит сильнее, ведь Се Лянь тот, чья земля обрушивается в пропасть от призрачной беспечности. Так не честно! «Ты не можешь об этом говорить. Ты не можешь вываливать на меня это, не беря ответственность за последствия.» «Забудь. Забудь. Забудь. Забудь.» — Это неправда. — Он давит, желая стереть эхо прозвучавших слов. Заполнить пустоту, образовавшуюся небрежным признанием, на которое демон не имел права. Обрушить мир падшего Бога, обнажая самую глупую потребность из всех возможных, о которой Се Лянь запрещает себе задумываться. Бедствие выглядит не лучше. Словно его ударили наотмашь, а то и хуже, но вымученная улыбка появляется на губах, и он произносит огрубевшим голосом на удивление собрано и чётко. — Могу Вас заверить, это правда. Нет. Нет. Нет. Нет. Это глупость. Нелепейшая глупость. И самое ужасное, что Се Лянь не видит лжи во взгляде напротив. Демонёнок искренен. Но верить, не обозначает… — Значит, ты ошибаешься. Даже если Хуа Чэн по нелепой случайности влюбился так сильно, чтобы называть воздушное чувство любовью — он обманулся. Искажённый, искривленный в кривых зеркалах образ, выстроенный задолго до появления на пороге дома Блаженства, оказался слишком удачно подобран, а принц распорядился им бездумно, не заметив, как заигрался. В нём нет истинны. Глупый демон повёлся на лживое отражение. И какой бы смысл Хуа Чэн не вкладывал в признание, он не готов к тому, как падший Бог видит любовь. Как эгоистично и потребительски принц относится к столь светлому чувству. Если однажды он действительно найдёт того, кто полюбит его (что само по себе невозможно), он не ответит взаимностью, а поглотит несчастное существо с костями и пережеванными органами. Выпьет до капли преданность и самоотверженность. Выдавит предлагаемую «любовь» подобно травяной мази на гниющие раны, и вотрёт в кровавые борозды, не оглядываясь на отдающего. Потому что Се Лянь — паразит, жаждущий закрыть потребности за чужой счёт. Слабый и немощный. И никто по доброй воле не согласится на подобную участь. Никто не захочет любить его. «Не надо.» А глупый-глупый призрак настаивает, пытаясь навязать то, о чём понятия не имеет. — Это невозможно, я уверен в том, что говорю. — Заткнись. — Се Лянь не выдерживает. Сам дёргается вперёд, выставляя руку и закрывает демону рот, вглядываясь в широко раскрытые глаза. Замолчи. Замолчи. Замолчи. Замолчи. Замолчи. Замолчи. «Пожалуйста, не надо.» «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.» — Прекрати. Просто… — Напряженный выдох сквозь сжатые зубы. Он ведь только взял эмоции под контроль! А Непревзойдённый всё рушит. Всё-всё-всё. Обрушиваются стены величественного храма, уходящие высоко вверх своды потолка, величественные колоны, земля под ногами, небосвод, укрытый туманном. Всё обрушивается в пропасть, теряя краски и материальность. Нужно остудить голову, унять бьющееся сердце и начать думать логически. Развеять образовавшееся недоразумение прежде, чем оно разрушит трепетно выстроенное между ними. Если призрак настолько глуп, и не способен понять простых вещей, Се Лянь проявит благоразумие за двоих, отстроив мир заново. — Чей это храм? — Возлюбленного Сань Лана. По-настоящему возлюбленного, о ком призрак говорит с придыханием и дрожью в голосе. Не фальшивка, возведённая в его честь, коей является Се Лянь. И падший небожитель заставит демонёнка раскрыть глаза, и озвучить очевидное. Восстановит цепочку ценностей, даже если самому Се Ляню это больше вредит. «Ты должен быть благодарен! Я не каждый день столь милосерден!» «Просто забери свои слова назад. Не надо. Пожалуйста, не нужно… только не меня…» Ведь было бы так удобно воспользоваться чужой глупостью. Почему Се Лянь вообще препятствует? Зачем пытается облагоразумить? Разве не этим являлась его цель изначально? «Потому что ты сам хочешь, чтобы сказанное оказалось правдой. А желать означает признать зависимость и слабость.» Нет. Ещё хуже. Причина кроится у самой поверхности, но, чтобы признать её, Се Ляню нужно так много мужества, коим он не владеет. «Только не ты.» «Ведь все… все, кто когда-то…» Он опускает руки, давая Бедствию шанс ответить. — Это просто вопрос, Сань Лан. Кому посвящено всё это? Он хочет, чтобы призрак огляделся, увидел всё великолепие храма, в котором они находятся. Вспомнил всю теплоту, что вложил в его создание, всю любовь, что видна невооружённым взглядом постороннего, впервые переступившего порог. Так отрицать очевидное станет невозможно. Даже Се Лянь не смог бы солгать, окружённый самым искренним проявлением правды. А ведь он куда лучший лжец, чем Сань Лан. По крайней мере, ему до сих пор удаётся лгать самому себе, а это не малый труд. Почему призраку тяжело признать очевидное? Се Лянь не хрустальный и не претендует на чужое. (Почти. По крайней мере, он ощущает грань, которую не стоит переходить, рискуя потерять больше, чем получить.) Так почему призрак продолжает вести себя с ним, как с ребёнком, боясь озвучить правду? Молчит, напоминая побитого щенка, загнанного в угол. — Или ты даёшь мне ответ сейчас, или я ухожу и больше не возвращаюсь в твой город. — Он блефует. Конечно же блефует, но готов зайти далеко для отрезвления глупого демонёнка. Даже если это понесёт большие последствия, чем Се Лянь планировал. — Я найду другого союзника, мне плевать. Если ты не намерен… Но Хуа Чэну не нужно большего устрашения. Он бледен, как мел, а ответ слетает быстро, испуганно, но чётко. Словно призрак боится необходимости повторять дважды. — Он посвящён Наследному принцу Сянь Лэ. — И собрав остатки мужества, дополняется вымученно горько, но болезненно нежно. — Он принадлежит Вам, Ваше Высочество. «Принадлежит… мне?» Се Лянь замирает, не готовый к такому ответу. Сдерживает желание оглядеться. Окинуть величественное светлое помещение совсем другим взглядом. Допустить на мгновение, что призрак говорить правду и всё вокруг… Его? С губ срывается смешок. — И после этого ты говоришь об искренности? Голос дрожит. Предательски и бесконтрольно. Всё происходящее кажется шуткой. Насмешкой. Жестокой издёвкой, но… — Я не лгу. Почему-то, вопреки логики, Се Лянь в ужасе верит. Потому что… Разве его Сань Лан не способен на подобный… подарок? Ещё в первый месяц знакомства, он озарил город Призрак светом трёх тысяч фонарей и признался, что весь устроенный фестиваль — подарок в честь прибытия наследного принца Сянь Лэ. Построить храм — намного больше? Да. Определённо да, ведь храм — не просто здание. Не предназначается кому попало, только… Божеству. Но имеет ли большое значение подобное для Непревзойдённого, желающего сделать широкий жест? — Я больше не Бог. — Хуа Чэн знает. Они оба знают. И именно поэтому объединили силы, чтобы Се Лянь мог освободиться, вернуть свои божественные силы и отомстить общему врагу. Возможно тогда, и то навряд ли, его можно будет частично счесть Божеством, но сейчас… — Молитвы до меня не доходят, а силы запечатаны. Зачем всё это? Он правда мог бы счесть происходящее злой шуткой, если бы оно не исходило от Хуа Чэна. Его демонёнка. Глупо влюбленного, заботливого, фанатичного, того кто… Нет. Даже в своей голове, Се Лянь не даст этим словам обрести материальность. Он не признает подобную чушь реальностью, хоть даже призрак и верит в озвученное. Вера — абстрактна и искажает реальность. Се Лянь знает. Поэтому давно от неё отказался. — Вы всегда остаётесь Богом… — Глубокий вдох. Тихий выдох. Се Лянь слушает, не перебивая. Редкий случай, когда он пытается услышать, понять. Ведь иначе не отследить, где именно демонёнок оступился, обманувшись на его счёт так сильно, что даже Се Лянь не смог остановить падение. — …Кандалы могут запечатать силы, врата небес — закрыться, но какое это имеет отношение к Вам? Вы — это всегда Вы. «Прекрати. » Глупый. Глупый. Такой глупый! Но Се Лянь ещё глупее, ведь цепляется за слова дурака как за спасительную соломинку. «Он правда так считает, что я…» — Тут пахнет благовониями. Хочешь сказать, кто-то возносил здесь молитву… мне? — Даже звучит смешно. Не весело. В чём смысл молиться Богу, который не слышит? Пустая трата времени, не полезнее обычного рассуждения в голове без каких-либо действий. Даже будь Бедствие одержимым проповедником, заставляющим горожан молиться безымянном Богу, в этом отсутствует какая-либо практичность. Се Лянь отрезан от молитв. Он не слышит ничего! И не получает дополнительных сил от подношений. Хуа Чэн вновь отпускает взгляд, и Се Лянь сердится, повышая голос. Боится, вдруг демонёнок замкнётся или решит начать увиливать от ответа, оставив принца самому разбираться с рушащимся миром вокруг. Нет уж, коль решил вывалить всё это, будь добр отвечать до конца. — Говори! Хуа Чэн вздрагивает. Се Ляню не стыдно. — Это был я. — На фоне прежних признаний уже даже не удивляет. — Ваш покорный слуга приходил сюда, когда Ваше Высочество ушёл из поместья. Всё ещё нелепица, но хотя бы слабо представляемая, а не полная небылица. — Зачем? Это даже не отчаянная попытка достучаться, а искреннее непонимание. Какой смысл? Сколько не прокручивай концепцию, что кто-то в здравом уме может начать молиться… ему? Как человек, привыкший мыслить и оценивать слова, поступки и мотивы себя и окружающих с точки зрения выгоды и рациональности, Се Лянь не может понять призрака. Даже если Хуа Чэн хотел получить что-то от падшего Бога, какой смысл в молитве, которую тот не услышит? Не легче ли дождаться момента и подойти в реальности? — Потому что Ваше Высочество — единственный Бог, кому я возношу молитвы… Хуа Чэн недоговаривает, выглядя виноватым. А Се Лянь прикусывает язык. «После…» —после того, как Се Лянь выбил его у призрака из-под ног. После событий в пещере Ци Жуна, о которых Се Лянь так и не позволил себе думать. После того как он облажался, сорвавшись подобной дикому псу и вывалил на Непревзойдённого непомерный ком слабости и уродливой открытости. После того, как оставил демонёнка разгребать последствия своего срыва. Между ними растекается густая неуютная тишина, но мысли принца заняты другим. Ему с трудом даётся мысль, что призрак не шутит и весь этот храм… Его? Не загадочного безымянного возлюбленного Хуа Чэна, а изгнанного принца Сянь Лэ? Хуа Чэн построил его после появления небожителя в городе? Как подарок? Как проявление расположения? Не имеет значение, что Се Лянь не может слышать молитвы, он сделал это показывая своё уважение? Заботу? Идеи, ломающие что-то внутри падшего Бога, но не в первый раз навязываемые призраком. И Се Лянь находит в себе силы оглядеться. Предположить. Допустить реальность, в которой всё это… Белые стены с акварельными фресками, переливающиеся перламутром жемчужины на позолоченных нитях, нефритовый пол, выложенный узорчатыми плитками, тонкая резьба рельефа, свежие фрукты, пришедшие Се Ляню по вкусу, догоревшие благовония (сандаловые, как всегда было заведено в его храмах, любимый запах, напоминающий о доме), живописные картины с пейзажами укрытых клёнами гор, тысячи фонарей, расписанных вручную или покоящиеся на тонких ножках, Весь храм… для него? Его храм. Место, в котором принц задохнулся от витающей в воздухе заботе и благовонии. В котором алый призрак читал молитву… Ему. Хуа Чэн читал ему молитву. Се Лянь оглядывает помещение новым взглядом, затуманенным эмоциями, и с лёгкой дрожью в голосе, обращается к призраку, сотворившему всё это. «Не надо.» — Скажи еще раз… То, в чём признался раньше. «Не говори. Никогда не говори мне этого.» Первые пару мгновений Хуа Чэн молчит, пытаясь осознать приказ, а когда понимает до слуха изгнанного Бога долетает проникновенный, мягкий голос, который и прежде запускал табун мурашек по спине и рукам. — Я люблю Вас… — Это похоже на наркотик. Дурман. Вызывает зависимость. Слабость. — …Люблю каждой клеточкой души… — Он так долго был один. Так сильно разочаровался. Убедился — неудачливого принца Сянь Лэ невозможно любить. Даже когда он сиял ярче звёзд, согревал и оберегал своим светом… Даже родители не смогли, как может посторонний? И всё же… Чувствуя, как что-то внутри ломается и переворачивается от мягкого голоса, Се Лянь с обречённостью смертника осознаёт — он хочет. Так сильно хочет найти того, кто правда может… Даже такого искалеченного, уродливого, эгоистичного… — …Каждое мгновение, вместе или порознь… — Хуа Чэн не имеет права говорить подобное. Не имеет права разрушать столетиями выстроенную крепость, обламывая шипы. Ведь теперь… Что остаётся Се Ляню? Как он должен существовать, зная, что внутри него ещё есть слабая уродливая, бесполезная часть, которая… Так хочет… — Я люблю Вас. Слезы подступают к краю век. Сложно не позволить им пролиться. Беспомощный, жалкий и слабый. Хуа Чэн любит его. Хуа Чэн любит его. «Он пожалеет об этом.» Он не может это отрицать, стоя здесь окутанный в огромное многослойное одеяло из самого чистого признания, на которое кто-либо способен. Хуа Чэн любит его. «Все кто пытался тебя любить в итоге мертвы.» Се Лянь не знал, что может быть способен желать что-либо настолько сильно. Что он способен испытывать столь многое. Хуа Чэн любит его. Хуа Чэн любит его. Хуа Чэн любит его. «Я не хочу, чтобы и ты… и ты тоже…» «Не хочешь? Как лицемерно.» А всё, что когда-либо планировал дать ему в ответ Се Лянь — подло предать, забрав силы и развеяв прах. Хуа Чэн любит его, но не знает о цене, стоящей за этим. Хуа Чэн будет любить его, если узнает правду о том, что хотел сделать с ним изгнанный Бог? А главное… Будет ли любить, если узнает, что мотивы принца так и не изменились, даже после всего? «Продолжай повторять это, не смей забывать об этом.» Потому такова правда. Правда. Правда. Правда? Как бы не хотел Се Лянь дать влюблённому призраку бесконечно многое, он не способен ни на что большее, чем является сам (не способен?). А истинная суть изгнанного принца Сянь Лэ — предательство. Лжец, обманщик и манипулятор. Предатель. Безумно желающий быть достойным того света, что видит в нём Непревзойдённый. Быть достойным алтаря в столь величественном храме. Быть Богом Хуа Чэна. Глупец. Он никогда не сможет. Но… Но возможно… Всего один раз… «Это ничего не значит. Не пытайся сделать вид, что если откроешься, это что-то изменит.» Он находит в себе силы, хотя бы один раз… Ответить честностью на честность. Чтобы глупый демон не клялся в том, что потом не сможет выдержать. (Чтобы забрал слова прежде, чем их проклятье настигнет его.) — А если я тебя нет? — Ведь он не может. Не способен. Лишь разрушает, предаёт и обманывает. «Разве это твоя проблема? Пусть глупый демон сам разбирается с тем во что ввязался!» — Если я лишь притворяюсь, играя с тобой? — Самое искреннее признание, которое падший Бог никогда не собирался давать. Более честное, чем разговор о бурлящих эмоциях, надломившемся стержне внутри, мурашках на руках, желании видеть призрачную улыбку в каждом новом дне; честнее загибов на страницах книг с цитатами, которые Се Лянь хочет пересказать; тонкого браслета из серебряных нитей по глупости начатый вместе и в тайне доплетенный под светом луны; зазубрин на поверхности белоснежного клинка, появившихся во время совместных поединков; смеха; обманом полученных поцелуев; лежащего в комнате принца веера, чья пара хранится где-то на просторах поместья; честнее совместных игр с Жое, мягких касаний Эмина; разговоров, эхом блуждающих по галереям. Единственное, не запачканное лживой натурой принца, никогда не планирующего строить то, что призрак с трепетом бережёт и во что верит. — Тогда надеюсь… — Се Лянь хочет заткнуть ему рот. Или себе уши. Или просто уйти, избегая невыносимой честности, о которой никогда не просил. К которой оказался не готов, получив. — …Что являюсь достаточно интересной игрушкой и не надоем хозяину слишком быстро. Се Лянь ненавидит его. Всей душой, всеми осколками мёртвого сердца. До зуда под кожей, до ломоты в костях тонких пальцах, до желания задушить, передавив бледную шею, и впиться поцелуем в призрачные губы. Почему? Почему? Почему?! «Не надо.» Он напоминает себе маленького ребёнка, желающего получить игрушку, устраивающего большой скандал, но стоит родителям пойти на уступки и протянуть желаемого — и любимое чадо отшвыривает то в сторону. Но дело ведь не в детской капризности. Се Лянь знает, если он получит что-то настолько драгоценное, как любовь Хуа Чэна, он не справится с её весом и разобьётся в дребезги. И тогда вместо всего, что имеет сейчас, останется с острыми осколками, впившимися в ладони. Он разобьёт любовь единственного человека, который обрёл значение. «Проклятый.» — Вы говорили, что не верите в искренность. — Да. Ведь если не верить, никогда не упадёшь, обнаружив пустоту на месте, где раньше находилась опора. — Рад, что хотя бы один раз ты послушал, что я тебе говорю. — Он испускает смешок. Выходит горько. Не смешно, ни разу. Демонёнок напротив — серьёзный, сосредоточенный, но неизбежно нежный. Переплетённый с понятием безопасности. Если ноги у принца подкосятся, не выдержав, призрак словит, не дав упасть? — Позвольте спросить, если не в неё, во что верит Ваше Высочество? — Се Лянь никогда не хотел этого разговора. Не планировал. Он собирался сохранить уродливые кусочки себя вдали от внимательного взгляда демона, боясь закономерного отвержения, неизбежного при обнажении. Теперь он хочет доказать демонёнку, что легче отступить, не прикладывая усилий. Он раздирает кровавую рану, глубоко внутри, желая, чтобы признание стало реальностью. Его жадность настолько сильна, что он хочет услышать его, вопреки всей гнили, что потечёт вместе с кровью. Чтобы «Я люблю Вас» было посвящено ему настоящему, а не образу, выстроенному для всеобщего обозрения. Хочет, чтобы Хуа Чэн любил его, даже если узнает о предательстве. Хочет этого, потому что сам… Се Лянь не может сказать. Ему никогда не хватит мужества признать. Если он скажет, даже просто подумает, то признает — на самом деле, его очень легко сломать. Признает, что оказывает, ещё способен… — Это просто. — Он знает правду о себе. В чём смысл пытаться убежать от неё, будучи запертым в клетке бессмертного тела? Се Лянь познал свои слабости и зависимости. Впитал их вместе с болью вошедшего в тело клинка на божественном алтаре, шёпотом призраков, проникающим в сознание на протяжении десятилетий погребения под проклятой землёй, вместе с видом повесившихся родителей, ушедших друзей, и дражайшего наставника, слившегося в единое целое с самым страшным кошмаром. Осознал и принял за пять сотен лет скитаний, обречённый умирать сотни раз, не имея возможности исчезнуть. Познавал в отвратительных проявлениях человечности, встреченных на пути и испытанных на себе. Се Лянь знал себя, и раз Хуа Чэн так наивно желает приоткрыть завесу… — Я верю в контроль. Во власть и подчинение. В знание о каждом слове, действии и мысли окружающих. В понимании мотивов, в предугадывании последующих шагов, даже эмоций, страхов, чувств. Не вера, абстрактная и эфемерная, а исключительно знание, дарующее уверенность. Но ведь подобное невозможно? А значит там, где не выходит знать наверняка, пробираясь под кожу, в жилы и кровь, необходимо обеспечить подчинение. Не гадать, а диктовать правила, по которым другой будет двигаться, мыслить и говорить. Только так рождается уверенность. Безопасность. — Ваше Высочество волен распоряжаться мною, как пожелает… До той поры, пока изгнанный Бог не перейдёт чёрту дозволенного. И тогда имеющий большую силу и власть демон перевернёт ситуацию… «А если это не так? Если он говорит правду?» «Не верь. Прекрати. Ты знаешь, что это невозможно.» Но Се Лянь хочет поверить в невозможное. Хочет хотя бы раз оказаться не за чертой мира. Не в одиночестве. Хуа Чэн любит его и верит в то, во что говорит. Каким дураком будет Се Лянь, если попробует допустить… «Не смей.» — …Если это позволит Вашему Высочеству чувствовать себя комфортнее, обладая этим призраком, я готов на всё. «Всё» — ласкающее слух, но как много оно вмещает в себя? — Зачем тебе это? Потому что любит. Он умеет в отличии от изломленного изгнанного Бога. Он раскрывает душу и обнажает её. И только Се Лянь знает, как горько призрак потом пожалеет. — Мы заключили союз, у нас общая цель… А ты сейчас… — он выглядит жалко цепляясь за привычную нить, удерживающую на плаву. План. Месть. Убийство Цзюнь У. «Не смей забывать, почему ты здесь.» Демонёнок редко перебивает, но кажется, признание придаёт ему отваги, что не может не вызывать досаду, ведь самому Се Ляню неоткуда черпать рвение в этом противостоянии. Хуа Чэну легко — ему не нужно вести двойной спор ещё и с самим собой. — Я не посмею забывать о нашей цели. Я лишь… Ваше Высочество, я бы не хотел, чтобы пока мы идем по намеченному пути, Вы сомневались… во мне. Опасались, что в один момент можете всё потерять. Что из-за случайного слова или действия я изменю своё отношение к Вам. Он опускается на одно колено, прикладывая руку к сердцу. Се Лянь отстранено подмечает, что видит призрака в последнее время чаще на коленях, чем на ногах, и не может не задуматься, сам ли Сань Лан желает подобного, или демонёнок столь хорошо учится, и давно разглядел слабости принца? Пока Се Лянь считал себя отличным манипулятором, кто-то сумел обойти его в этом мастерстве. — Если Вам необходим контроль надо мной — он Ваш. В любой форме, которую пожелаете. Для меня нет ничего важнее Вашего комфорта, чувств или… Настала очередь Се Ляня перебивать, не давая призраку забыться. — У меня их нет. Ты разве не слышал? Так ли это? Они не появятся. Не зародятся, даже если демонёнок вывернется наизнанку, преподнося себя на раскрытых ладонях. Даже окутав в бесконечные слои собственных чувств. Самое болезненное желание принца, услышать, что это не имеет значения. Вот только уколоть сильнее не получается, а на прекрасном лице, появляется раздражающая мягкая улыбка. Словно призрак привык, что его бьют достаточно долго, начав воспринимать жестокость за норму. — Я и не ожидаю взаимности, Ваше Высочество… Я… не ради этого. Слишком сильная буря эмоций проступает в демонических глазах, но ни лжи, ни грусти, ни разочарования принц не находит. Для Се Ляня подобная жертвенность абсурдна, но он впитывает её, пропуская под кожу, где она ядом проникает в кровь. Он хочет слушать заверения призрака вечность. «Именно поэтому надо остановиться! Ты становишься слабым.» — Проверьте меня. Внезапно Сань Лан поднимается, а во взгляде загорается упрямость и решимость. Почти самоуверенность. Словно отличник на экзамене, не страшащийся даже самого злостного наставника. Готовый не только по материалу лекций, но изучивший все свитки и рукописи в библиотеке, переписавший манускрипты и точно знающий, какой вопрос решит задать учитель. — Предложите. Скажите мне что такого Вы можете совершить, чтобы я отрёкся от сказанных слов? В пылающем взгляде лишь убеждённость. Чтобы изгнанный небожитель ни сказал, демонёнок с пеной у рта будет отрицать, но всё же… Он хочет, чтобы призрак позволил ему всё, но боится увидеть, как вновь разочаруется, когда этого не произойдёт. В ужасе от мысли, что будет если демонёнок действительно справится? А если не подведёт, а Се Лянь вновь… Проклятый. Проклятый. Проклятый. — Я жесток. — Первое пришедшее на ум, ведь привычный образ падшего Бога Сянь Лэ славился мягкостью и милосердием. Даже его имя несёт в себе всепрощение. А нынешний Се Лянь — неуверенный в существовании собственной личности, давно растерявший всякую мягкость, пробудиший глубокую тягу к приносимой окружающим боли. — Ваше Высочество уже не раз проявлял беспощадность. Этот демон видел, и сам убивал во имя… Для Искателя Цветов под Кровавым Дождём нет разницы щадить или убивать. Он циничен и хладнокровен. И жизнь смертных или подопечных, для Непревзойдённого — навязчивая пыль. Се Лянь верит и знает, призрак не врёт, говоря о реках крови, готовых пролиться во имя изгнанного небожителя. Легко убивать скот, накрывая на стол для дорогих гостей. — Нет. Ты не понял. — Се Лянь задает вопрос иначе. — Что если я буду жесток с тобой? — Не с жителями безымянной деревни или призрачного города, не со служанками или личным помощником, а с самим Бедствием. Легко наблюдать за пожаром со стороны, грея продрогшие руки, даже если в пламени тлеют человеческие останки. Готов ли Хуа залезть в огонь, согревая руки падшего Бога? — Ты видел, как я убиваю и пытаю других. Но что, если я решу причинить боль тебе? Это лишь вопрос времени. Но если попытаться представить… Всего на мгновение… что рядом будет тот, кого не выйдет отпугнуть. Что Се Лянь сможет жить с кем-то не оглядываясь на каждый жест. Не бояться брать в руки клинок. Знать — когда разрушительная натура выйдет наружу, а алая пелена застелет глаза, после, он не обнаружит себя в одиночестве, с испачканной в крови Жое, утягивающей свежие раны. «Этого не будет. Никогда не будет. Ты всегда будешь опасаться предательства. Ведь тот, кто имеет возможность предать…» Демонёнок не робеет, отвечая мягко и уверенно. — Это невозможно. — О, не пытайся выставить меня наивным. Даже призраки ощущают боль. Не так как смертные или Боги. У них нет земного тела. Они — обнаженная душа, её воплощение в материальном мире. Сгусток энергии, тёмной ци, обиды или желания. Но у них есть физическое тело. Реальное, способное на контакт с внешним миром. И пусть ощущения притуплены, призраки чувствуют жар, холод, боль. Не так как другие существа, но у них не атрофированно восприятие окружающей среды. — Я не о том. — Быстро соглашается призрак, улыбаясь смущённо, почти игриво. Он что ещё и развлекается? — Конечно, я могу ощутить боль, но если она исходит от моего принца… — Не похоже, чтобы он подбирал слова, будто они всегда были с ним. — Не важно. Боль или ласка, всё, подаренное Вашим Высочеством — благословение. Се Лянь очень сомневается, что призрак понимает о чём говорит. И даже если он по личным причинам имеет устойчивость к физической боли или же даже склонен к получению мазохистского удовольствия от неё, это не значит, что он готов ко всему, на что способен изгнанный небожитель в стремлении достичь цели. — Боль может быть не только физической. Непревзойдённый знает об этом больше прочих. Нельзя взобраться на вершину мира на одной прихоти. Демоны, сжирающие внутри, должны оказаться страшнее обитающих на склонах горы Тунлу, лишь тогда получится прогрызть путь к поверхности. С каждым днём Се Лянь видит монстров внутри Сань Лана всё отчётливее, учится их понимать, ощущать сжирающий голод. Наблюдает-наблюдает-наблюдает. Сегодня, он провалился в их жерло. И лишь вопрос времени, когда изгнанный принц не решит воспользоваться обретёнными знаниями. Хуа Чэн пытается сказать, что будет не против, если Се Лянь всковырнёт раны на его душе, разрывая гниющую плоть и выдавливая боль, скопившуюся внутри? Смешно. — Мой принц вправе терзать своего слугу как Ему будет угодно. Маленький призрак с болезненной утратой, надломленным представлением о вере и чувстве долга. Пытающийся заполнить абсолютную, разрастающуюся пустоту. В отчаянии, цепляющихся за первого встречного, лишь бы заглушить тишину. Хуа Чэн оголился, подставляя душу под отполированный клинок, вложенный в руки садиста, не обременённого моралью. Се Лянь в ужасе наблюдает, как демон улыбается, упрашивая на удар. «Ты сам об этом попросил.» Последняя мысль, прежде чем рука тянется к поясу, с закреплённым клинком. Сталь отражает свет фонарей, зажжённых в его честь. Се Лянь видит спокойствие во взгляде напротив, полное принятие и готовность — ожидаемо, после всех заверений. Хуа Чэн не настолько малодушен, чтобы рассыпаться с первой же проверки. Принц проявляет уважение к его упрямству, веря этой стороне медали. Но что касается обратной? Ведь ожидания призрака не оправдываются. Хуа Чэну не нужно времени, чтобы осознать допущенную ошибку. Краски сходят с его лица и ужас наполняет раскрывшиеся глаза, когда он осознаёт действия изгнанного Бога. «Ты ведь не думал, что будет легко?» Край клинка касается бледной кожи. — Ваше Высочество! — Не приближайся. — Огрызается принц, кидая предостерегающий взгляд, и призрак замирает. Сталь скользит, огибая конечность. Алые капли разбиваются о нефритовый пол. Первая грязь, запятнавшая наполненный благоговением храм. Кровь. Кровь Бога, которому посвящено это место. Се Лянь вздрагивает, ощутив мягкую, но крепкую хватку на запястьях, а через мгновение его руки разводят. Хуа Чэн замирает напротив. Напуганный, с широко раскрытыми глазами и ужасом осознания отразившемся на лице. Приказ он всё-таки нарушил. — Пожалуйста, подождите! — Голос звенит, но Се Лянь не намерен терпеть. — Отпусти. — Судорожный вдох. Демонёнок дрожит, мотнув головой. — В этом нет нужды, пожалуйста… — Тут нет сформулированной мысли, только лепет в попытке остановить. А вот изгнанный Бог становится только резче, встречаясь взглядами. — Это приказ. Отпусти. — Отчаяние сменяется смирением. Дрожащие пальцы испугано разжимают хватку, и демонёнок отступает на шаг. Он опускает взгляд и не может отвести тот от свежего надреза на теле Бога. И если раньше, только появившись в храме, он выглядел перепуганным, то сейчас находился в абсолютном ужасе. На мгновение Се Лянь осознаёт, что ещё ни разу не видел демонёнка в подобном отчаянии. Это заставляет усомниться. Не перегнул ли он? Но ведь именно это он и пытался показать Сань Лану. Любить Се Ляня — это больно. Не потому, что он вспыльчив или имеет дурной нрав. Не потому депрессивен и часто впадает в апатические состояния. Не из-за врагов, что глядят с небосвода, ожидая его ошибки. «Ты пожалеешь. Обязательно пожалеешь. Остановись прежде чем из-за меня…» — Кажется, ты собирался принять всё без жалоб? Или я ошибаюсь? — Он опускает клинок, приподнимая руку, наблюдая, как демонёнок замирает, а его взгляд стекленеет. Осознание. Понимание, что пытается донести до него изгнанный небожитель. Оголяя свою привязанность, призрак обнажает страхи и слабости. А Се Лянь — жестокий человек, которому плевать на используемые методы подчинения. Если демонёнок верит в «любовь», о которой говорит, принц будет истязать объект обожания Алого Бедствия, даже если является им же. — В-Вашему Высочеству нет нужды так поступать. — Хуа Чэн выдавливает слова, а в голосе сквозит мольба. — Н-не зачем прибегать к подобному, я буду послушен и без этого. — Я делаю это не для твоего послушания. — Отсекает принц, вновь приподнимая клинок. Демон замирает, уже больше похоже на то, что он готовится к удару. — А потому что вижу, как это причиняет боль тебе. Это единственная причина. Потому что «любить» изгнанного Бога королевства Сянь Лэ — означает наслать на себя неудачи и проклятия. Обозлить против себя мир. Отказаться от земных привязанностей, прошлого, настоящего и будущего. А в благодарность получить клинок в сердце, который возлюбленный принц вынудит вонзить своими руками. Се Лянь знает. Неудачный опыт. Не его, но тот, который он не способен забыть, наблюдая с первых рядов зрительного зала. В жизни изгнанного Бога, увенчанного цветочной короной, уже был призрак, готовый на всё ради него. — Моему принцу не обязательно ранить себя! Он всегда может начать истязать своего слугу. — Хуа Чэн не говорит, но в помещении отчётливо звенит эхо: «пожалуйста, умоляю, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Отчаянная молитва, пробившаяся сквозь кандалы, наполняет храм. — Именно этим я и занимаюсь. — Новый надрез узором оплетает предплечье, а липкая кровь окрашивает ладони, струйками стекая по пальцам. Призрак дёргается в порыве приблизиться, но останавливает себя и молча впитывает увиденное. Словно осознав, что хочет от него принц, он не вмешивается, а с ужасом наблюдает, не смея оторвать взгляд. Запоминает, пропускает через себя и, не скрывая отчаяния, позволяет эмоциям оголиться. — Ну как? Всё ещё не чувствуешь боли? — Пустой взгляд — безмолвный ответ, но Се Лянь давит сильнее. И клинком, и словами. — Ты ведь знаешь, что это из-за тебя. Если бы не твои слова и поступки, мы бы не оказались здесь. Это жестоко. Се Лянь знает. Именно поэтому продолжает. — Такова цена твоей «любви». И ты всё ещё будешь утверждать, что готов её заплатить? Новый надрез не даёт призраку шанс отмолчаться. — Мое стремление служить Вам и мои чувства… — Он опускает дрожащие руки на колени, сжимая ткань штанин, не давая тем потянуться в сторону принца. — …Никогда не будут стоить того, чтобы Вы испытывали боль. — Ну Наконец-то! — …Но этот призрак примет всё, что уготовил ему Ваше Высочество. «Хватит!» — Даже если я буду страдать от твоей любви? — Если мне дозволено выбирать, то я бы предпочёл исчезнуть вовсе… — Голос тихий и ослабленный, бесцветный также, как взгляд призрака. Прямо сейчас, Се Лянь верит, что Хуа Чэн мертвец, лишь упрямо цепляющийся за грань смерти. — Но не посмею уйти, без Вашей на то воли… Се Лянь будет тем, кто прогонит его, даже если призрак по неведомой причине останется. Тяжкий вздох срывается с губ, и Се Лянь опускает клинок, не нанося новую царапину. Ну что за невыносимый призрак? Хуа Чэн улавливает перемену, и робкая испуганная надежда зарождается во взгляде. Мгновение и она гаснет. Лёгкая перемена, которую едва замечает принц. Он анализирует лишь мгновение, а потом осознаёт произошедшее. Призрак испугался, что, увидев облегчение, принц решит продолжить пытку. Упрямый демонёнок слишком быстро обучается, подстраиваясь под удары, приходящие сверху. Раздражающе идеальный и послушный. Должен ли Се Лянь испытывать стыд, так жестоко обращаясь со столь драгоценным даром? Он едва сдерживается, чтобы не разбить тот вдребезги. Лишь бы не бояться этого позже, когда пути назад уже не будет. «Его уже нет.» — Можешь не смотреть так. Я закончил. На данный момент. — Холодно отрезает принц, возвращая клинок в ножны, на что демон отзывается тихой просьбой. — Ваше Высочество позволит? — Во взгляде смирение. Даже если дальше последует холодный отказ. Се Лянь не может объяснить, почему, но в подобной реакции сходство Хуа Чэна и Умина абсолютно. Общее смирение с тем, что от принца можно ждать лишь боль и холод, и вместе с тем готовность принять неоправданную жестокость без лишних слов. Прежде Се Ляня злила подобная манера. Он видел в смирении Умина отражение своей беспомощности. Кривую маску, нацепленную на лицо Безликим. Подтверждение слабости, обнажённой перед всеми. Но наблюдая за Хуа Чэном сейчас… «Он правда позволит мне всё?» Се Лянь подзывает взмахом ладони. Во взгляде призрачных глаз разливается облегчение. Он поднимается с пола и делает шаг ближе, а оказавшись рядом, осторожно поднимает руку небожителя, невесомо проводя ладонью над свежими порезами. Те затягиваются, не причиняя боли. После чего демон снимает красные одеяния и вытирает размазанную по предплечью и ладони кровь. Тишина растягивается между ними. Неуютная, пугающая. Хуа Чэн всегда справлялся с ней хуже, чем изгнанный Бог. — Спасибо. — Шепчет благодарность, не прерываясь от своего занятия. — Сань Лан не смог бы дальше вести разговор, пока я ранен, не так ли? — Ваше Высочество очень хорошо знает своего слугу. — На болезненно бледном лице появляется тень улыбки. Очаровательно, он всё ещё не растерял способность к мягкости, даже после устроенной сцены. — Но я благодарен не только за это. Се Лянь склоняет голову, подталкивая призрака продолжать. — Вы поверили моим словам и… Поверили, что я выдержу испытание… Я благодарен, Ваше Высочество. Прекрати. Ты не должен благодарить меня за подобное. — Я ни во что не поверил. Я лишь хотел показать, что ты пожалеешь, если продолжишь так беспечно открываться передо мной. Но они оба знают — Хуа Чэн не пожалел. Он преподнёс сердце, и держал на ладонях, пока Се Лянь играючи вонзал в то иглы. Сейчас же, призрак улыбается, наблюдая за кровоточащим органом, и зачем-то благодарит принца за оказанную честь побыть игольницей. Такова на вкус любовь Хуа Чэна? — А если предам? Если найду кого-то, чья сторона окажется выгоднее? Или наши интересы перестанут совпадать? Призрак отвечает, тщательно очищая ладонь от алых разводов. — Я постараюсь доказать, что ещё могу принести пользу. — Он заканчивает и откидывает испачканную ткань в сторону, а сам отводит руки назад, вероятно, скрывая дрожь. Очаровательно. И ведь продолжает стоять на своём, даже ощутив, как всего пара царапин способны выбить его из колеи. — Я лишь молю о возможности быть ступенью, но не жду, что окажусь единственным путём, по которому Вы пройдёте. — Даже если я предпочту встать на сторону Безликого? Однажды он уже был близко… Кто знает, вдруг вновь проиграет? — Скверная компания, явно не достойная Вас. — Хуа Чэн кривится, не скрывая пренебрежения. — Но… не мне диктовать, с кем моему Божеству заключать союз. Я лишь Ваш инструмент, не более. — Прекрати. — Почему Сань Лан не останавливается? — У тебя совсем нет гордости? Это выглядит жалко. Се Лянь в ужасе от того, насколько пленительно и желанно это выглядит. С каждым словом причины отговаривать призрака таят на глазах, и изгнанный Бог не знает, сколько продержится. Хочет ли этого? Зачем? Если призрак так сильно желает… быть может… надо лишь воспользоваться предложенным? Ведь не каждый день Непревзойдённый демон… Бедствие… его Сань Лан, говорит всё то, о чём Се Лянь страшится желать. — Я горд тем, что могу стоять перед Вами. — Он улыбается ярче и свободнее. — Сейчас или на коленях. Имею честь видеть Ваше Высочество, находится рядом и служить. Горд, что Вы говорите со мною, уделяете внимание. На самом деле, иногда мне кажется, что я слишком горделив. Мне хочется кричать о чести, оказанной Вами, чтобы все завидовали и видели, как мне повезло… Как можно не желать обладать им? Как отказаться от поводка, вкладываемого в руку? Внешние доводы и страхи тают перед лицом вседозволенности, о которой страшно невозможно мечтать. Просто попробовать? Только предположить… а вдруг… взаправду? — Если я сделаю что-то, что опорочит тебя? Он накидывает рефлекторно, ощущая, как пламя желания тлеет внутри. Возьми. Возьми. Возьми. Забери его себе! «Ты сам пожалеешь об этом. Снова уничтожишь то, что обрёл.» — Если это принесёт Вам удовольствие, Ваше Высочество может обращаться со мною, как пожелает. Се Лянь тот, кто сам планирует убить алого призрака. Тогда почему мысль о неизбежной потере пугает до глубины души? Почему он борется с желанием демона подчиниться ему, хотя в его же интересах согласиться?! Он приближается к призраку, поднимая руки вверх. Берёт лицо демонёнка в ладони и мягко оглаживает. Изучает. Наслаждается. Как возможно отказаться, когда Бедствие предлагает себя столь откровенно? Как думать о рациональности или страхах? Похоже на зависимость — ею же и является. Се Лянь усмехается своей глупости. Как он планировал победить Непревзойдённого, придя впервые в город Призрак? Как наивно было полагать, что худшее, на что способен Бедствие — это жестокость и насилие? О нет, коварство и опасность Хуа Чэна скрылась в другом, намного худшем. В желании, которое тот пробуждает. Большой палец проводит по скуле. Медленно. Почти невесомо. Хуа Чэн вздрагивает и прикрывает глаза. Движение простое, но человеческое — бьёт Се Ляня под дых сильнее, чем возможный удар. Призрак млеет от случайной ласки, несмотря на жестокость, проявленную мгновение назад. Упивается ею, как последней каплей воды в пустыне. Как благословением. Как наградой. — Уверен? — Голос звучит мягко. Се Лянь сам удивляется, как удаётся не дрожать. Руки в порядке, а вот внутри… всё переворачивается, скручивается от невозможности осознать и принять происходящее. — Да. — Слетает мгновенный убеждённый ответ. Без раздумий. Без тени сомнения. Будто Хуа Чэн всю жизнь и посмертие только и ждал подобного вопроса. — Если я сейчас прикажу принять человеческую форму? — Кожа под пальцами теплеет, Се Лянь ощущает, как плоть наполняется жизнью, током крови, биением пульса, дыханием. Внешность не меняется. Тот же демон, его Хуа Чэн, прекрасный и неповторимый. Но призрак делает рваный вдох, подчиняясь. — Хорошо. А если я скажу, что попросил тебя об этом только что бы сделать так? Руки скользят ниже на шею, ласкают тонкую кожу кончиками пальцев. Невесомо, почти нежно. Се Лянь чувствует, как под ними бьётся пульс. Неестественно быстрый. Испуганный? Взволнованный? А потом пальцы сжимаются. Не игриво. Передавливают артерию так, что после точно останутся следы. Се Лянь смотрит на Хуа Чэна и ждёт. Реакции. Страха? Возмущения? Да хотя бы удивления — чего угодно! Ждёт, когда тот дёрнется. Когда попытается освободиться. Когда хотя бы взглядом покажет, что это слишком. Но призрак… невыносимый, глупый призрак даже не думает шевелиться, оставаясь неподвижным. Даже не выпрямляется, продолжая наклоняться для удобства принца. Не сопротивляется. Не отстраняется. «Пожалуйста, Ваше Высочество, душите сколько угодно, я постараюсь быть удобным и не мешать Вам.» Се Лянь не знает смеяться ему или плакать. — Сань Лан, открой глаза. Он подчиняется. В них омут, темнота, и где-то глубоко — искры. Безумные, опасные, прекрасные. — Я могу сделать с тобой что угодно? — Се Лянь спрашивает тихо, наблюдая, как призрак начинает мелко дрожать из-за нехватки кислорода. — И ты позволишь? — Да. — Выдыхает Хуа Чэн хрипло и слабо. Выдавленное сквозь сжатое горло, на большее не хватает воздуха, одно слово, но в нём всё. — Тогда знай: я не буду милосерден. — Спасибо. «Спасибо.» Се Лянь смотрит на него — на демона, замершего, дрожащего, но не отступающего. Который готов принять. Который хочет. Который… Руки разжимаются. Резко. Неожиданно. Се Лянь отдёргивает их быстро, будто обжёгся. Хуа Чэн пошатывается. На мгновение кажется — упадёт, но удерживается. Хватает воздух ртом, жадно, судорожно, и на пару секунд зажмуривается. «Идиот. До какого момента он собирался терпеть? Пока не потерял бы сознание вовсе? Пока не развеялся бы?» Хуа Чэн дышит. Рвано. Глубоко. Восстанавливается. А потом открывает глаза, и на губах уже знакомая, хрупкая улыбка. Лишь через пару вдохов призрак восстанавливает возможность говорить. — Если Ваше Высочество до сих пор сомневается, то Вы можете не останавливаться и дальше. — Голос ещё севший, но в нём быстро прорезаются тёплые нотки. Призрак выглядит так, словно приставил клинок к собственному горлу и абсолютно доволен происходящим. Открыто. Доверчиво. — До праздника Середины Осени осталось пять месяцев… — И четырнадцать дней. Се Лянь слишком часто об этом задумывается. — … До этого дня, пока не завершится наш уговор, прошу… позвольте увидеть. Всё, что Ваше Высочество сочтёт необходимым показать его слуге. Не сдерживайтесь. Поступайте, как Вам заблагорассудится. Без ограничений. Тут нет черты, которую можно пересечь. — Хуа Чэн поднимает взгляд, а в нём бездна. — Я позволю Вам всё. Он говорит тихо, прикладывая руку к груди и склоняясь в мягком подчинении. Ненавязчиво, но принц слышит эхо каждого слова, отражённого в стенах храма. — А я в ответ, исполню свою часть сделки, клянусь. Даю слово Хуа Чэна, Собирателя Цветов под Кровавым Дождём, я исполню обещанное. Я стану Вашим клинком в сражении с Цзюнь У и Безликим. Я отдам все свои силы во имя Вашей победы. А взамен… — Это уже не вопрос сотрудничества и простой договорённости. Конкретная сделка, с установленной ценой. Вот только условия, требуемые одной из сторон… — Умоляю, позвольте отдать Вам полный контроль над собой до этого дня. Се Лянь растерянный и опешивший, пытается понять, как именно они оказались в этой точке. В какой момент всё закрутилось так сильно? Смотрит на прекрасного демона перед собой, с красными следами на шее, с хрупкой улыбкой на губах, с глазами, в которых нет ничего, кроме отражения Божества. И чувствует, как внутри ломается. То, что он так долго строил, защищаясь все минувшие годы. Шепчущее из-за дня в день: «Не верь. Не подпускай. Не смей.» — Вы согласны? — А если в процессе ты поймёшь, что не готов на «всё»? — Тогда, когда всё закончится, я избавлю Вас от своего общества и более не посмею беспокоить. Хуа Чэн не говорит, что такое невозможно — ведь принц не поверит. А Се Лянь молчит. Он даже не анализирует. Уже знает, что не сможет отказаться, находясь в величественном храме, которым Се Лянь возжелал обладать с первого взгляда, лишь только переступив порог, а после призрак просто обозначил факт: он Ваш, Ваше Высочество. Одна мысль о том, что Хуа Чэн на самом деле, действительно… — Скажи ещё раз. Непонимание длится пару мгновений, прежде чем взгляд призрака наполняется обожанием. И он произносит с благоговейным трепетом. — Я люблю Вас. Принц пропускает слова через себя, впитывая последнюю слабость, прежде чем поставить точку. Необходимую им обоим. Демонёнок сам не осознаёт, какую милость проявляет его принц. Короткий шаг вперёд, рука поднимается, накрывая губы призрака. — А теперь забудь эти слова и не смей произносить их вслух. Я не хочу больше слышать об этом. Никогда. Ведь наполнившись любовью Хуа Чэна до краёв, окунувшись в неё с головой и растаяв в обжигающих лучах, Се Лянь ощутил, насколько пьянящим оказалось подобное чувство. Но в отличии от демона он не настолько глуп, чтобы делиться слабостями столь беспечно. В отличии от Сань Лана, Се Лянь осознаёт, когда нужно сказать своим чувствам «нет» и не позволить тем разрастись. Он не вложит клинок в руки демонёнка. Никогда. Призрак не выглядит ошеломлённым или подавленным. Се Лянь ожидал более болезненную реакцию, но в тёмных радужках — спокойное принятие. Будто решение было принято уже давно, задолго до появления принца, и тот лишь озвучил очевидную информацию. Он опускает руку, и Сань Лан отвечает с нежной улыбкой. — Как прикажет моё Божество. Может ли он в действительности не желать взаимности? «Это было бы слишком хорошо.» А значит невозможно. — Вы согласны? Как бы странно ни звучали условия договора, ясно одно — Се Лянь окажется победителем. Не в первый раз, соревнуясь с Искателем Цветов под Кровавым Дождём в чём-либо. — Хорошо. До праздника середины осени, я больше не буду скрывать себя настоящего, но взамен, ты клянёшься несмотря ни на что исполнить свою часть уговора. Губы Хуа Чэна складываются в благодарную улыбку, взгляд сияет. Он склоняется в поклоне, и Се Лянь позволяет взять его руку, дабы призрак закрепил свой ответ поцелуем. — Клянусь.