Гегемония веры

Голос Его Высочества режет воздух, вынуждая практически подскочить на месте. — Ты оглох? В первое мгновение Хуа Чэн даже не понимает, что вопрос обращен к нему. Мысли заняты мерзкой слизью в теле покойника и попыткой вспомнить хоть одну тварь, встреченную прежде, оставляющую похожие следы, а уши забиты суетливым бормотанием лекаря, которые тот принялся излагать Бедствию, раз уж к Божеству путь перекрыт. Но даже так его внимание всегда сосредоточено только на одном человеке, поэтому демон вздрагивает, оборачиваясь, оглушённый уровнем резкости возлюбленного. Совершенно не готовый увидеть рассерженный взгляд, направленный прямо на него, с прищуром, от которого у любого здравомыслящего существа поджилки затрясутся. У Хуа Чэна здравомыслия в убытке, судя по всему, и поджилки у него не трясутся — вместо этого дыхание встаёт комом в горле, да ноги слабеют. Он пытается осмыслить перемену. Чем именно жалкое существо успело прогневать прекрасного небожителя? Секунду назад всё было в относительно порядке. Его Высочество изучал тело убитого, кажется, даже облегчённо выдохнул, когда Хуа Чэн — идиот, что слишком долго не улавливал дискомфорт хозяина — додумался увести не унимающегося лекаря придурка прочь. И пускай демон повернулся спиной к Богу, не желая подпускать смертных слишком близко, всё внимание Хуа Чэна всегда обращено к Нему. Даже не смотря на шум назойливой мухи, демон уверен, он бы услышал, если бы Его Высочество задал вопрос или что-то сказал. Хуа Чэн бы точно… Он бы отреагировал. Правда? Правда ведь? «—Ты оглох?» — Достаточно прямолинейно, здесь сложно углядеть двойной подтекст. Хуа Чэн смотрит в глаза Божества и не видит в них ни капли тепла, которое согревало душу ещё совсем недавно, обнаруживает лишь раздражение и разочарование. Ожидание ответа, которого нет. Которого, судя по всему, продолжают ждать уже продолжительное время. «Я пропустил… пропустил Его слова?» Пропустил голос Бога. Тот, кого молился услышать на протяжении столетий, кто озвучивает все заповеди, бесконечно прокручивающиеся в сознании демона, кто являлся проводником сквозь пустоту существования. — Мой господин? — Выходит хрипло, сипло, слабо. — Я… Вы ко мне обращались? Какой же, блять, жалкий вопрос. Лекарь, почуявший неладное, затихает на полуслове. Его жена, кажется, вообще не дышит, даже девочка замирает, и только кот продолжает нагло таращиться жёлтыми глазищами, размахивая хвостом. Тишина становится вязкой, как та дрянь в трупе. Идеальные брови сводятся к переносице, взгляд янтарных глаз скользит по фигурам собравшихся, что мёртвыми рыбами пучат на Него пустые глазёнки. С любимых губ срывает тихий утомленный выдох. Окончательно разочаровавшись в следующем за Ним ничтожестве, Божество повторяет то, что по-видимому никчёмный слуга умудрился пропустить. Бог повторяет приказ. Его Высочеству стоило выбрать не осколок керамики накануне днём, а ядовитое жало какой-нибудь тёмной твари, может так безмозглое чучело усвоило бы урок лучше. «Ты ещё смеешь упрекать выбранные Им методы обучения? » Нет. Просто Хуа Чэн безнадёжный ублюдок, не способный оправдать ожидания. — Я сказал, чтобы ты избавился от них всех или вышвырнул прочь. — В голосе принца звенят льдинки. Он не повышает тона, но Хуа Чэн ощущает тяжесть, придавливающую и сковывающую движения. Ощущает, как сам готов распластаться на земле, вымаливая прощение, и знает, что не заслуживает. Не сейчас. Прежде всего приказ. Избавиться от раздражителей. Почему Хуа Чэн не сделал этого прежде? Почему бесполезному идиоту нужно объяснять даже самые элементарные вещи? Жена лекаря захлопывает открывшийся было рот, а девочка у входа издаёт тихое «ой». Но всё это не имеет значение, потому что ошеломлённый собственной никчемностью демон уже приходит в движение. Он не запоминает, как пересекает расстояние до лекаря. Пространство сжимается, схлопывается до точки. Рука находит ворот засаленного халата, пальцы сжимаются на тряпке и тощей шее. Ку Хуан даже пикнуть не успевает, только воздух вырывается из лёгких со свистом, когда его грубо волокут к выходу. — Г-господин! — Лекарь пытается уцепиться за дверной косяк, ногти скребут по соломе. — Что вы делаете? Я ничего не… Хуа Чэн не слушает. Уши заложило гулкой, звенящей тишиной, в которой нет места посторонним голосам, только приказ, который необходимо выполнить. Который он обязан выполнить идеально, чтобы хоть как-то загладить чудовищный, непростительный промах. Торопится, подгоняемый тревогой и растерянностью. Взрослых вытаскивает на улицу за шкирки. Лекарь кубарем выкатывается в ночную сырость, жена не успевает вскрикнуть, только воздух шумно вырывается из лёгких, когда её бесцеремонно вышвыривают вслед за мужем. Бедствие возвращается за девчонкой, ухватив за тонкое запястье. Она смотрит на него со странным, пустым любопытством. Взгляд прямой, немигающий, неправильный для ребёнка, которого грубо выставляют из собственного дома. Хуа Чэну это не нравится, но сейчас не время разбираться — он выставляет её за дверь к родителям. Умный кот выскакивает за хозяевами самостоятельно, прыгая по деревянным ступеням, задевая тощим боком горшок с дотлевшей ветвью полыни. Горшок с гулким стуком катится по земле, рассыпая пепел. — Проваливайте или сидите под окном, мне плевать. — Судорожные торопливые кивки служат ему ответом. Удовлетворённый испуганно раскрытыми глазами семейства, Хуа Чэн спешит вернуться в дом. В контрастно душное помещение на фоне зябкого ночного воздуха улицы. Купол, не пропускающий звуки он возводит бездумно, взмахом руки. Последнее, что он планирует делать — доверять качество своего служения и комфорт Божества каким-то бездарями. И что мешало ему так поступить изначально? Хуа Чэн делает шаг внутрь и замирает. Они остались втроём. Его Высочество, Хуа Чэн и труп. Последний — не самый активный участник диалога, его можно не учитывать. Всё внимание призрака приковано к фигуре небожителя, замершему у ширмы, скрывающей тело покойника. Ровная спина, изящные руки сложены на груди, расслабленная, но бесконечно элегантная поза, нежные губы плотно сжаты, взгляд подчёркнуто равнодушный. Хуа Чэн требуется примерно пол секунды, чтобы уяснить простую истину — Он в ярости. И виноват в этом, как всегда, Хуа Чэн. Бесполезный отброс. Опять же, что мешало ему избавиться от раздражающих смертных прежде? Уловить хмурость и затаённое раздражение прежде, чем гнев Бога вышел из-под контроля? Правильно, ничего. Замешкался и облажался. Он должен был заметить раньше, понять по тому, как дрогнули ресницы, как сжались пальцы, как на секунду изменилось дыхание. Но он проворонил. Отвлёкся на этих мух, вместо того, чтобы следить за единственным важным человеком в этой комнате. И худшее, вызывающее тревогу: «Ты оглох?» По-видимому, блять, да. Иначе как объяснить, что он умудрился прослушать Его приказ? Как такое вообще объяснить или оправдать? Как это в принципе возможно?! Минувшего времени достаточно, чтобы Хуа Чэн проанализировал произошедшее. Пропустить устный приказ Бедствие не мог. Физически. Даже если исключить тот факт, что всё его существо сосредоточено на принце, в чём он не сомневается ни секунды, они находились на расстоянии пары вытянутых рук. Три с половиной шага, не больше. Хуа Чэн слышал шуршащий звук тканей его рукавов, размеренное дыхание, скольжение пальцев по коже трупа. Даже говори принц в пол голоса, шепчи Он приказ или даже брось небрежное полуслово, Хуа Чэн услышал бы. Значит приказ был произнесён не в слух. Жест? Взгляд? Вина Бедствия в том, что он отвернулся? Возможно. Или же… Есть второй вариант, но в нём разобраться сложнее, ведь они до сих пор не знают способностей твари, в чьи охотничьи угодья они забрались. А вдруг?... — Ваше Высочество… — Голос срывается, но Хуа Чэн даже не пытается это контролировать. Лицом в пол и умолять-умолять-умолять небожителя смиловаться, какие тут еще могут быть варианты? — Подойди. — Очевидно, подчиниться прямому приказу. Солома шуршит под сапогами. Демон опускает взгляд вниз, не способный сдержать стыд и дальше глядеть на лицо небожителя. Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего, будто ноги вязнут в трясине. Застывает, когда носки сапог принца появляются перед взором и безумно желает склониться к ним, вымаливая прощение. Но долго стоять напротив ему не суждено. Удар по голени выбивает опору. Колено стукается об пол. Резкая боль пронзает ногу, но Хуа Чэн даже не успевает подумать о ней — новая вспышка переключает внимание. Голова отшатывается влево. Щека вспыхивает огнём. Абсолютно заслуженно. Всё, что может Хуа Чэн в этой ситуации, вернуть голову в прежнее положение, опустив взгляд, подставляя вторую щёку для удара. — Первое правило, Сань Лан. Он ведь знал, что к этому всё придёт. Так много неприкрытого раздражения — худшая пытка для существа, живущего служением. — Ваше Высочество ненавидит повторять дважды… — Он вызубрил слова дословно, заучил подобно мантре, отпечатав заповедь Божью в глубине неупокоенной души. — Если Вы что-то приказываете — это должно исполняться сразу же. Очевидный и абсолютный провал. — Вижу мозги не отшибло, так какого чёрта сейчас было? Что на такое отвечать? Как вообще оправдаться за то, что Хуа Чэн — конченный идиот, проебавшийся на ровном месте?! — Мой Господин… — Блять. Он едва способен говорить, не выдавливая жалкое блеяние. Его Высочество не выносит слизняков, неспособных чётко и ясно формировать ответ. Он должен собраться, должен… — Мне жаль. Я приношу извинения, я… «Позорище.» Бесполезные оправдания прерываются хваткой на подбородке и запрокинутой головой. Внутри лживые органы скручивает от обжигающего холода в лучащихся золотом глазах. — Ты видимо решил, что если мне нравится с тобой играться, значит, я буду закрывать глаза на ошибки? Нет. Он никогда не посмеет столь пренебрежительно и неуважительно относится к своей службе. Он просто… он… — Этот слуга заслуживает наказание. Богу не нужны подсказки глупого верующего, Он и сам это знает. Его Высочество издаёт тихое согласное хмыканье и протягивает руку. Хуа Чэн ощущает себя тряпичной куклой, когда хватка в волосах вздёргивает его вверх, вынуждая ноги напрячься в попытках удержать равновесие. Се Лянь склоняется лицом к лицу, не разрывая контакта. — Если слуга позволяет себе меня игнорировать, правильно я понимаю, что являюсь пустым местом для него? — Спокойно спрашивает возлюбленный, вынуждая демона захлебнуться потрясением. «Пустое место?» Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! — Мой при!.. Удар приходит в живот. Как и прежде, грязное ничтожество не сопротивляется, лишь стиснув зубы, сдерживая вырвавшийся наружу воздух. Хватка в волосах исчезает, и он падает вниз, выпотрошенной марионеткой обрушиваясь на сухую солому. Хрипит в попытках сделать вдох, но терпит поражение. Смертное тело слишком слабо, поддаётся рефлексам и задыхается — Я не давал разрешения говорить. — Самый желанный, красивый, любимый голос обрывает любые восклицания, вырывая способность отвечать из глотки. «Подчинись и заткнись.» «Ты разгневал Его, теперь молча принимай наказание.» Как бы сильно Хуа Чэн не хотел оправдаться, какое право он имеет сейчас? «Не смей Ему мешать своим неуместным…» …чувством вины. «Принимай всё, что Он решит дать.» Демон закусывает губу, сдерживая жалостливый всхлип. Убожество должен хотя бы наказание принять достойно раз уж не способ служить подобающе. — У тебя было время, ты потратил его на жалкое подобие извинений. Жалкое подобие. — Ты только недавно наблюдал, в каком виде я принимаю раскаяние и даже не способен повторить за каким-то жалким смертным? Отвечай. Он разрывается от унижения и раскаяния. Не от положения или выплёскиваемого на него негодования, а от осознания собственной никчёмности. Почему вообще Его Высочеству приходиться указывать путь слуге?! — Мой Господин… — Скулит призрак, утыкаясь в пыльный пол лбом, не видя ничего кроме комьев грязи и сухой соломы под собой. Волосы закрывают мир вокруг, но призраку, перед лицом вины, он без надобности. Глубокий вдох, судорожный выдох. — Никчемный слуга просит прощения за неуважение и ошибку. Он умоляет о шансе искупить вину. Что угодно. Пожалуйста, он готов на всё что угодно. На затылок опускается жёсткая подошва кожаных сапог. Вес принца вдавливает в пол. Хуа Чэн замирает, боясь издать лишний звук. Не дрожать, не мешать. — Должен ли я усомниться во всех твоих прежних словах, если даже сейчас, когда все клятвы столь свежи, ты уже ведёшь себя столь отвратительно? Льется голос сверху, беспощадно добивая. Бедствию приходиться прикрыть глаза, успокаивая дрожь внутри, чтобы она не просочилась в голос. — Никогда. Все клятвы Вашего слуги честны, он никогда не посмеет отступить от них. Пять сотен лет он хранил их в сердце и только-только посмел озвучить вслух. Будучи ребёнком, взрослея, являясь ничтожеством, проживающим на улице, или же жалким призраком, ослабленной душой, как смел он преподносить столь смелые слова Божеству, сияющему ярче всех на небосводе? А сейчас наконец-то смог. Только чтобы облажаться? — Или ты полагаешь, что меня устроит такое наглое поведение? Мне надо объяснять тебе даже такие базовые вещи, как то, что ты должен слышать своего хозяина? На кой черт мне нужен такой слуга? Разве не проще будет найти нового? Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, прошу не говорите о таком! Он даже не замечает, как перестаёт дышать, хотя смертное тело продолжает требовать кислород. Как впивается в пол взглядом, царапает ногтями солому. Как сжимается, не способный вытолкнуть из лёгкие хоть слово. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Не говорите так! Не нужно! — Я-я знаю, что не достоин служить Вашему Высочеству… — Хрипло выталкивается сквозь ком в горле. — Я молю о возможности исправиться. Стать лучше для Вас. Если принц избавится от жалкого отребья — это будет заслуженным решением. Ничего не может оправдать Хуа Чэна в его ничтожестве. Но ещё хотя бы один шанс. Хотя бы… Сверху раздаётся тихое фырканье. Тяжесть с затылка пропадает. Принц отходит в сторону. Хуа Чэн остаётся неподвижным, готовый провести остаток вечности в позе покаяния, в попытках вымолить прощение. Повисает тяжелая тишина, которую жалкий подонок боится нарушить. Боится сделать слишком громкий вдох, пошевелиться. Боится ритма трепещущего сердца и шума крови. Боится вновь всё испортить. Кажется, он в этом профессионал. — Ладно, предположим… — Тихий голос обращён лишь к самому богу, а не к демону. Хуа Чэн не переспрашивает, не мешая Божеству обдумывать как следует поступить с недостойной падалью. Пара мгновений. Утомлённый вдох. — Это точно работало, прежде чем мы вошли, неужели запас так быстро иссяк? — Шаги перемещаются из стороны в сторону, а после Его Высочество возвращается к замершему слуге, присаживается на корточки и дёргает призрака за волосы вверх. Небожитель склоняется и совершает то, что в сознании верующего не имеет смысла. Впрочем, наверное, именно поэтому Хуа Чэн лишь жалкий последователь, а Бог — это Бог, знающий, как поступать правильно. Его Высочество целует своего слугу. Не ласково, не мягко. Требовательное грубое прикосновение, болезненный укус нижней губы, вынуждающий призрака дрожать. Поток сил вытягивается из меридиан. Абсолютно незаслуженное благословение, которое впервые Хуа Чэну невыносимо принимать. Он ведь облажался, он ведь… Но если Его Высочество требует?… Вкус на губах — кровь, когда Его Высочество сдирает корку, оставшуюся после прежних кусачих поцелуев. Следом за ним — бархатный вкус Бога, присущий только Ему, когда принц слизывает выступающие горячие капли. Хуа Чэн тонет в ощущении, проваливается в него, издавая тихое жалкое хныканье. Незаслуженно, так сильно незаслуженно «Не смей наслаждаться.» — Эйфория разбивается о жестокий голос в голове. — «Ублюдок, даже не думай.» Хуа Чэн подвёл возлюбленного. Сейчас, его используют, как носителя силы Его Высочества — не больше. Жалкий призрак не имеет права растворяться в благословении, будучи виновным в Его гневе. Напоминание, охлаждает тело, и отрезвляет разум. Болезненная реальность, в которой даже скользящие прикосновения языка Бога, укусы, сжимающиеся зубы, стискивающие подбородок пальцы, нехватка воздуха в лёгких обращаются пыткой. Недостойный. Словно в подтверждение, Его Высочество сам прерывает поцелуй намного быстрее, чем во все прошлые разы. Он не выглядит заинтересованным или довольным, как происходит обычно. Принц забрал своё, не получив удовольствия от контакта с ходячим разочарованием. Божество отстраняется, демон продолжает наблюдать за размытыми образами перед глазами, с трудом угадывая лёгкое движение в мимике небожителя. Он что-то говорит, догадывается Бедствие, вынуждая мозги собраться в кучу. Звон в ушах мешает соображать, но он обязан расшифровать послание. Не может облажаться дважды подряд, снова не услышав прямой приказ. Он моргает два раза. Глубоко вдыхает и наконец-то складывает озвученный вопрос. — Теперь ты меня слышишь? Какой позор. Он желает себе самой мучительной смерти. Желательно жалкой и исключительно кровавой. В отстранении от Бога, не смея осквернять взор. Как долго Хуа Чэн пародирует выброшенную на берег рыбу, глупо хлопая глазами перед своим Богом, если Ему приходится уточнять? — Конечно, Ваше Высочество. Язык слабый, что тоже непростительно, даже если мгновение назад он принимал на себя прикосновения Его Высочества. На данной момент, ни одна клеточка в теле демона не заслуживает милосердия. «Соберись уже, убожество.» Принц пожалуйста не надо, пожалуйста, пожалуйста, только не снова хмурится, обдумывая ответ и остаётся им недоволен. С губ слетает раздражённое цоканье, а мерцающие забранной духовной силой золотистые глаза закатываются, выражая разочарование. У Хуа Чэна сердце пропускает удар. Пожалуйста, только не снова. Ну почему он просто не способен ответить правильно, хотя бы один раз?! Ему срочно нужно включить мозги и прекратить подводить единственного имеющего значения в этом мире человека. — В духовной сети, Сань Лан. — Благосклонно поясняет самый добрый и всепрощающий, милосердный, прекрасный небожитель, второй рукой постукивая по лбу Бедствия. Словно в разговоре с маленьким ребёнком, не иначе. Какое же позорище. «В духовной сети?» Ветер в голове рассеивается окончательно, и Бедствие тоже хмурится, потому что... нет. Он ничего не слышит. Мысленно прислушивается к каналу, по которому они обычно общаются — незаметному, работающему всегда, вне зависимости от расстояния и обстоятельств. Тишина. Там, где всегда можно было почувствовать присутствие другого сознания, где имелась возможность всегда являться доступным для Него. — Ваше Высочество… — Голос звучит неуверенно. Хуа Чэн смотрит на Бога снизу вверх широко раскрытыми глазами, в которых впервые за долгое время — настоящая, неприкрытая тревога, обещающая перерасти в панику в любую секунду. — Я… не слышу Вас. Его не пугает возможное вмешательство непонятной твари или возможной опасности — ничто не способно реально представлять опасность, пока он здесь. Только страх потери связи с Его Высочеством. Первая мысль: убраться из чёртовой деревни. Немедленно. Сейчас же. Прикоснуться к Его Высочеству и телепортироваться прочь, пока неизвестность не стала угрозой. Он не может выдержать напряжения от осознания, что что-то или кто-то посмел прерывать их с возлюбленным связь. «Эта тварь реально желает сдохнуть в муках, не иначе.» Он и так планировал с ней разобраться, удовлетворяя желание Его Высочество, но теперь… Теперь Хуа Чэн разрывается от желания пуститься в бой прямо сейчас. К чёрту поиски. Умыть всю деревню кровью, а после истребить любую трепыхающуюся душу в радиусе десятков ли в округе. Тихое мяуканье — резкий звук среди тишины. Хуа Чэн не вздрагивает (ещё чего). Но переводит взгляд к оконной раме, где уселась кошка лекаря — худощавая серая зверюга, в чьих огромных жёлтых глазах отражается свет свечей. Будто поняв, что ей удалось привлечь внимание зрителей, она издаёт повторное мяуканье и взмахивает хвостом. Хуа Чэн хмурится, ощущая неправильность происходящего. Он ведь возвёл барьер? Точно помнит этот момент, но почему тогда они слышат кого-то из вне? Очередное скрипучее «мяу» — насмешка над предположением Бедствия. И когда он пытается ощутить возведённую защиту, догадка подтверждается. Барьера нет. — Ваше Высочество, здесь что-то сильно не так. — Кот укладывается на подоконнике, наблюдая за вторженцами, но Бедствие уже не обращает на него внимания. — Очень наблюдательно, Сань Лан, чтобы я без тебя делал. — Фыркает небожитель, небрежно отпуская слугу и направляясь обратно к забытому телу покойника. В отличии от напряжённого демона, в его голосе — ни намёка на тревогу и более того, скользит тонкая улыбка. — Иди сюда, осмотри его. Богу плевать, что их связь оборвалась, Он увлечён головоломкой, а значит Хуа Чэн может забыть о предложении вернуться в город. Желание Божества развлечься, разгадывая загадки странной деревни, скрывающихся в сером тумане людей и неуловимого монстра — приоритет. Хуа Чэн поднимается с пола. Нога ещё побаливает от удара — заземляющее чувство, среди поднявшейся эмоциональной бури. Которую тоже следует усмирить, дабы не подводить хозяина дальше. Бог увлёкся загадкой, а значит Хуа Чэну стоит сосредоточиться на ней, а не на своей никчёмности. «Его Высочество уже наказал тебя. Раз Он посчитал это достаточным, кто ты, чтобы оспаривать?» Тело покойника производит странное впечатление. Вроде бы человек как человек — руки, ноги, голова на месте, но лекарь прав — скукоженная слива — идеальное описание для жалкого внешнего вида погибшего. И Хуа Чэну интересно взглянуть, каков плод внутри. Он перехватывает рукоять Эмина, бросая взгляд на ярко пылающий алый глаз, и склонившись над трупом, разрезает тот от грудины до паха. Почти сразу морщится, наблюдая, как упомянутая прежде характерная жидкость начинает сочиться из раны вместо крови. Тошнотворный сладкий запах ударяет в ноздри. Хуа Чэн откладывает ятаган на солому, и протягивает руку в желании раскрыть объект их исследования. Вот только действие завершить ему не позволено. — Подожди. — Его Высочество перехватывает запястье прежде, чем Хуа Чэн успевает прикоснуться к трупу. На любимом лице лёгкая хмурость, но он не мучает своего слугу тишиной, поясняя. — Наша связь работала, когда мы вошли в деревню, работала пока шли до сюда и когда переступили порог, даже когда общались со всеми этими идиотами. Но она пропала, когда я начал изучать его. Он кивает на труп, поджимая губу, и смотрит на свои руки. — Я трогал эту белую хрень, возможно, это повлияло. Не стоит и тебе прикасаться к ней раньше времени. — Даже если так, уже поздно что-то менять, Ваше Высочество. Я тоже не могу воспользоваться силами в полной мере. — Выдыхать демон, морщась от нежелания сознаваться в приобретённой беспомощности. — Я установил барьер над домом, чтобы нас не беспокоили, но... Вернее, я уверен, что пытался возвести, но сейчас его нет. Поэтому не думаю, что будет хуже, если я тоже дотронусь до него. — Достаточно раздражающая способность. — Отмечает принц, но дозволение продолжить исследования даёт. Прикосновение исчезает, и прекрасный небожитель отстраняется. Хуа Чэн тянется к надрезу, подцепляя края раны и растягивает тонкую ломкую кожу, оголяя внутренности оболочки. — Итак, пустышка. — Комментирует демон. — Бесценно, спасибо. — Скучающим тоном отзывается Божество. Внутри у погибшего — ни застывшего сердца, ни сдувшихся мешочков лёгких. Ничего. Лишь густая вязкая жидкость. Его Высочество склоняется над трупом, но в отличие от напряжённого демона, выглядит совершенно спокойным. Даже отстранённо заинтересованным. — Ну и мерзость. — Комментирует принц, касаясь внутренней части склизких стенок брюшной полости, надавливая. — Посмотри на рану. — Он указывает подбородком на шею мертвеца. — Ни следов когтей или зубов, идеальные отверстия, такие обычно остаются от укусов насекомых, только намного меньше. Хуа Чэн послушно склоняется над трупом, рассматривая указанное место. Одна круглая рана, края кожи вокруг неё подсохли, потемнели, но структура повреждений читается чётко. — Ваше Высочество, как всегда, проницателен. — Тихо отзывается призрак и это не лесть, а чистая правда. — Я думаю, она так питается. — Голос Божества звучит ровно, но в нём проскальзывает та особая нотка увлечённости, которая появляется, когда принц сталкивается с интересной загадкой. Вынуждает демона таять от блаженства наблюдения за тем, как Он загорается желанием разобраться во всём происходящем. — Впрыскивает яд в тела жертв, превращая внутренние органы в сытный бульончик, а после высасывает всё содержимое. Небожитель говорит об этом так обыденно, будто описывает рецепт обеда, а не способ питания неизвестной нежити. Хуа Чэн смотрит на Него, на прекрасное лицо, освещённое тусклым светом догорающих свечей, на лёгкую полуулыбку, тронувшую губы, и чувствует, как в груди разливается тепло. Его Бог самый умный, самый внимательный, самый совершенный. — Возможно стоит узнать у старосты, замечал ли кто появление твари вживую? — Продолжает Се Лянь, и Хуа Чэн согласно кивает, хотя принц и не смотрит в его сторону. — Мы так и не узнали когда и при каких обстоятельствах она вылезает из своего логова. Безусловно, Его Высочество прав. Это правильный шаг для их расследования и однозначно принесёт пользу. Но… Хуа Чэн бросает взгляд на маленькое окошко. За сдвинутым обрезом ткани непроглядна темень. Его Высочество уже давно утомился. Он устал, даже если по старой привычке не обращает внимания на сигналы тела. То, как Божество чуть заметно ведёт плечом, разминая затёкшие мышцы, то, как тень залегла под глазами глубже обычного, как Он то и дело касается кончиками пальцев виска, разгоняя начинающую донимать боль в висках. «Ему нужен отдых». Мысль острая, болезненная, как заноза под ногтем. Но как её озвучить? Его Высочество велел концентрироваться на цели, а не на заботе о Божестве. Хуа Чэн помнит и не посмеет ослушаться прямого приказа. Но ведь ему не запрещали задавать вопросы, так ведь? — Уже глубокая ночь... — Осторожно начинает призрак, тщательно подбирая слова. — ..Возможно, Ваше Высочество захочет немного отдохнуть после долгого пути? А завтра мы могли бы отправиться к старосте? «Пожалуйста?» «Ваше Высочество, позвольте себе передышку или хотя бы мне позаботиться о Вас.» В конце концов, его молитвы всегда были лишь о Нём. Се Лянь оборачивается. В глазах не раздражение, которого опасался демон, а задумчивая тяжесть. Принц хмурится сильнее, и Хуа Чэн внутренне сжимается, готовясь принять укор, но Его Высочество лишь поднимает руку, растирая болезненную точку меж сведённых бровей. Жест знакомый, такой человеческий, от которого у демона всё переворачивается внутри. А потом издаёт усталый выдох. — Ты прав. — Тихо произносит Се Лянь, и Хуа Чэну кажется, что он ослышался, но нет. — Тварь недалеко, и эта деревня явно её охотничьи угодья, она уже никуда не денется. Облегчение накатывает волной, кружа голову. Благо, прекрасный небожитель уже отвлёкся от разговора, занятый собой. Он ведёт плечами, разминает изящную шею, из-за чего волосы струятся по плечам, а жалкий демон на пару мгновений видит чарующий изгиб нижней челюсти. Хуа Чэн отводит взгляд. Он всегда хочет смотреть на возлюбленное Божество, ловить каждое движение, вздох, тень эмоций на прекрасном лице. Но когда принц, поднявшись, потягивается, выгибая спину, а ткань одежд натягивается, обрисовывая изгибы тела… это уже слишком. Слишком много для бракованного существа, которое и так регулярно едва держит грязные помыслы в узде. Поэтому Хуа Чэн смотрит на труп. На отвратительную, иссохшую оболочку, которая хоть немного, но отрезвляет пылающее сознание. — Нам стоит найти кого-то, кто обеспечит нас ночлегом. — Голос Бога удаляется, вместе с приглушёнными соломой шагами. Хуа Чэн заставляет себя подняться под навязчивое «мяу» напомнившего о себе серого чучела. — Если здесь не впервые ютятся путники, у них может быть постоялый двор или что-то вроде того. — Ваше Высочество может выбрать любой дом. — Отзывается демон, догоняя возлюбленного у дверного проёма. — Этот слуга позаботится, чтобы он стал Вашим. Се Лянь оборачивается через плечо, и даже в полумраке Хуа Чэн видит, как дрогнули в улыбке Его губы. Маленькие искры восторга заполняют желудок, разбегаясь мурашками по коже, и заставляют щёки вспыхнуть жаром. На крыльце их встречает всё та же ночь. Густая, плотная, пропитанная сыростью и запахом прелой листвы. Где-то вдалеке мерцают редкие огоньки в домах, где смертные ещё не спят, жгут лучину или коптят плошки с маслом. А у самого крыльца их ожидает знакомая фигура. Крепкая, но неуютно сгорбившаяся. Шугэн. — Рад снова приветствовать Господина и его слугу. — Он кланяется низко, почти до земли. Голос звучит ровно, но лицо, когда он поднимает голову, выражает такое удручение, что даже мёртвому ясно: даже капли радости в этой встрече нет. Хуа Чэн оглядывается. Лекаря не видно. Ни его жены, ни дочери с пустым взглядом. Прислушались к совету убраться подальше? Или сбежали за подмогой? Откуда-то ведь Шу здесь взялся. — Мне было сказано отвести Вас до места, где Вы сможете остановиться. — Шу говорит быстро, словно боится, что его перебьют и прогонят, не дослушав. — Прошу, идите за мной. Его Высочество кратко кивает, позволяя мужчине вновь сопровождать их, и тот не теряет времени, разворачиваясь в нужном направлении. Они идут по тёмной улице, в блаженной тишине среди моря тумана, под чёрным маревом небосвода, вдыхая прохладу ночи. Только шорох травы под ногами. Хуа Чэн наслаждается моментом, позволяя себе поверить, что Бог сменил гнев на милость. От возможности находиться рядом с Ним. И всё было бы вовсе идеально, если бы не... Шу то и дело порывается что-то сказать. Бедствие видит, как он открывает рот, набирает воздух, но в последний момент сжимает губы и снова замолкает. Это повторяется раз за разом, и с каждым — желание затолкать ему что-то в рот лишь растёт. «Если он посмеет нарушить тишину, в которой нуждается Его Высочество…» Шу останавливается у одного из домов. Он выглядит чуть крепче остальных, хотя тоже не блещет ухоженностью. Хлипкая дверь подперта колом, окна затянуты склеенными листами бумаги. — Здесь жил… один из тех, кого мы похоронили. — Глухо произносит Шу, не поднимая глаз. — Дом теперь пустует. Мы… мы подумали, что путникам нужен кров, а мёртвому уже всё равно. Он отодвигает кол, толкает дверь. Та противно скрипит, открывая тёмный проём. «Его Высочество заслуживает чего-то более достойного.» Дом старосты, например, наверняка обладает лучшим оснащением, если Хуа Чэн наведается к нему сейчас, то… Принц заходит внутрь, согласно кивая, и Хуа Чэн следует за ним, оценивающе оглядывая крепкость сколоченной постройки их нового дома. У самого порога его останавливает голос: — Единственно, Господин Се, про ту девушку, которую Вы видели… — Промолчать у Шу всё-таки не выходит. Божество, уже ступив в дом, слегка отворачивается, скрывая лицо от говорящего. Хуа Чэн не видит, но догадывается — Его Высочество закатывает свои идеальные глаза. И нужны ли более прямолинейные указания для послушного слуги? Конечно нет. Но даже когда Хуа Чэн уже останавливается, медленно повернувшись к смертному, планируя покончить с ним на этот вечер, он всё равно слышит за спиной тихий приказ хозяина. Последняя горсть земли на могиле Шу. — Разберись. — После чего принц скрывается во мраке дома. А как известно, любое желание Его Высочества должно быть исполнено. — Шу-у… - Тянет демон, и звучит почти ласково. Почти. Если не знать, что это мелодичность кота, играющего с мышью перед тем, как перекусить хребет. — О чём мы говорили в прошлый раз? Эта деревня знатно успела поиграть на нервах у Бедствия, и как минимум одному представителю, пора за это расплатиться. Мужчина вжимает голову в плечи. Переводит затравленный взгляд с демона на тёмный проём дома, за которым скрылся Его Высочество, и обратно. Губы шевелятся, но звука нет. — Неужели за столь короткий срок ты успел забыть своё место? — Он делает шаг, второй. Шу пятится, натыкается спиной на плетень и замирает, озарившись на Бедствие. Хуа Чэн не повышает голоса, смотрит, отражая бездну мира мёртвых. Сила Непревзойдённого, полыхающая внутри. Он позволяет ей проявиться, даже если выплеснуть наружу по какой-то причине не выходит. — Или что у тебя нет права открывать рот без дозволения? Смертный затихает окончательно. Бледный, как смерть. Только мелко трясётся, вцепившись пальцами в прутья плетня, но устоять не получается и ноги разъезжаются, из-за чего тот шлепается на землю. — Шу, неужели ты не понимаешь, что я могу разорвать тебя в клочья и мне даже не нужно превращаться обратно в зверя для этого? В нос ударяет резкий запах мочи. Какое ничтожество. Хуа Чэн делает шаг ближе. Шу барахтается в пыли и неловко подрывается на дрожащих ногах. Убегая, заваливаясь на ближайшие хлипкие заборчики. Хуа Чэн провожает его взглядом. Пять секунд, десять. Он лениво кладёт руку на рукоять Эмина. Фигура скрывается за ближайшей постройкой. Алый глаз раскрывается, готовый проливать кровь. Полторы минуты – приемлимое время, чтобы паразит убежал достаточно далеко, дабы не портить Его Высочеству вид на ночное небо, если вдруг принц решит выйти на свежий воздух, одолеваемый бессонницей, как иногда бывает в поместье? Взмах руки. Свист стали. Эмин мелькает в ночи и исчезает, отправившись в погоню. Хуа Чэн глядит в чёрный небосвод, касается коралловой серёжки, просто проверяя, что она на месте — старая, успокаивающая привычка. Он ведь не собирается возвращаться к хозяину, будучи обозлённым на какое-то ничтожество? Воздух вздрагивает от приближающегося клинка, и Хуа Чэн ловит вернувшийся Эмин, перехватывая рукоять. Свежий запах крови пропитывает воздух, вперемешку с уже знакомой тошнотворной сладостью. «И снова здравствуй.» — Усмехается алый демон, приподнимая ятаган выше, всматриваясь сквозь черноту, но даже с демоническим зрением не разбирает ясно, поэтому касается лезвия второй рукой. Под пальцами — горячая кровь, контрастный холод стали и липкие сгустки белой жижи. Два варианта: либо Шу был заражен, либо Эмин в момент атаки обнаружил кого-то еще и напал на новую цель. В любом случае стоит проверить. Да, но… «Куда это ты собрался так просто?» Хуа Чэн оглядывает на чёрный проём за спиной. Может ли Его Высочество счесть произошедшее достаточно интересным и примечательным? Бедствие сжимает рукоять сильнее разрываясь между желанием решить вопрос самостоятельно и не беспокоить и без того уставшего возлюбленного, и тем, чтобы не ошибиться в очередной раз, будучи самонадеянным. Как поступить правильно? Он так много раз ошибался, и сейчас замирает, обдумывая. «С чего ты взял, что можешь что-то решать?» — Подсказывает насмешливый голос в сознании, на удивление, звучащий как самый правильный довод. Даже если там пустяк, не требующий внимания Божества, Хуа Чэн ведь обязан предупредить хозяина, если он намерен куда-то отлучиться? Дрессированные псы не убегают без разрешения, а именно таким Его Высочество желает видеть своего питомца. Решено. Призрак ныряет в тёмный проем двери, и в первое мгновение его встречает лишь мрак и запах пыли. Глаза адаптируются, и он видит едва уловимые огоньки, почти не разгоняющие окружающую темень. Его Высочество зажег несколько свечей. Тонкие восковые палочки, оставленные сельчанами для гостей, теперь разгоняют тьму теплым, дрожащим пламенем. Почти безрезультатно, но Хуа Чэн способен ориентироваться благодаря демоническому зрению. Особенно когда единственное, что он желает видеть, это Его Высочество, находящийся в центре тёплого ореола. Се Лянь стоит у стола, задумчиво водя пальцем по пыльной поверхности. Та толстым слоем покрывает дерево. В доме давно не убирали по-настоящему. — Мой принц… — Хуа Чэну физически сложно оставаться на ногах перед своим возлюбленным длительное время. Благословением было получить дозволение на обратное. Он опускается на одно колено, склонив голову, даже если Божество и вовсе не глядит в его сторону. — Я убил отрьбе, когда тот попытался сбежать, но в процессе обнаружил, что он вероятно тоже заражён. Может ли Ваш слуга просить разрешения отлучиться, чтобы осмотреть труп? Небожитель задумчиво склоняет голову, отходя от стола со свечой в руке и направляясь с ней к еще одной, обнаруженной на грубо сколоченном сундуке. Света становится ещё немножко больше. — Иди, только не теряйся надолго. — Отзывается принц, отпуская Жое на пол, где она довольно вьётся, следуя за хозяином по пятам. Получив разрешение, Хуа Чэн низко кланяется отвернувшемуся от него принцу, после чего спешит подняться на ноги. — Дайте мне пару минут и я вернусь к Вам. — Обещает Бедствие, уходя обратно в пустоту ночи. Ступени скрипят под его сапогами, но в остальном, в округе ни звука. «Как же здесь тихо.» Совсем не та тишина, что присуща Дому Блаженства. Уютная, умиротворяющая, настраивающая на неспешное чтение свитков в уединении читальных залов, или же к глубокой медитации на берегу искусственного пруда. Нет, она напоминает скорее могильник, отпугнувший от своей границы даже подобие жизни. Эмин дергается, вырываясь из хватки и врезается в Деревянный покосившийся столб, расположенный вниз по тропе. Хуа Чэн приподнимает брови в вопросительной насмешке, направляясь вслед за духовным оружием. — Только не говори мне, что он не сдох и сбежал? Ты что же, теряешь хватку? Тела здесь нет. Эмин рассерженно вибрирует, хмурясь, возмущенный, что Бедствие посмел усомниться в его смертоносности. Но Хуа Чэн не обращает внимания на капризы ребёнка, опускаясь на корточки там, где указал клинок. Склоняет голову, задумчиво напевая. «Странно.» Сухая трава измята и залита кровью, и когда Хуа Чэн тянет руку, ощупывая, ощущает вязкие сгустки белой жижи, отличающиеся по структуре. Эмин не ошибся, тело лежало здесь и успело пропитать округу сладким зловонием, прежде чем исчезнуть. И вокруг не находится ни покосившейся слишком сильно ограды, ни уходящих в след за жертвой пятен крови, ничего. Его не тащили, он не ушёл. — Кто-то решил поиграть со мной в прятки? — Губы растягиваются в оскале, а взгляд внимательно оглядывает окутавший вокруг мрак. Непроглядная ночь, не освещённая ни светом луны, ни звёзд, ни сиянием фонарей. Тишина. Хуа Чэн не слышит даже биения чего-либо сердца по близости, если не считать его собственное фальшивое. Он поднимается, выдергивает Эмин из деревянной хватки и поднимает взгляд к небу. Если он не ушёл сам, могли ли ему помочь? Они слишком мало знают о враге, чтобы откидывать даже самые нелепые предположения. «Навряд ли у тебя получится меня обыграть, так уж вышло, что я умею немного жульничать в этой игре.» Если он сам не нашёл тело, возможно одна из его бесполезных шпионок могла отследить произошедшее? Хуа Чэн подключается к бабочкам, желая заглянуть в глаза тех, что находится поблизости, отсмотрев последние несколько минут, и… натыкается на пустоту. Брови опускаются ниже, а глубоко внутри вспыхивает злость. Какая же всё-таки раздражающая тварь. В начале барьер и связь с Его Высочеством, а теперь ещё и бабочки? Ни одного отклика, ни одной искорки сознания на том конце незримой связи. Будто глупые насекомые решили устроить массовое игнорирование (что физически не возможно во имя их же блага) или исчезли, растворились, перестали существовать. Или будто он сам оглох, ослеп, лишился части себя. Ну что за бесполезные твари? «Нужно вернуться к Его Высочеству.» — Мысль появляется прежде, чем он успевает в полной мере осознать потерю. Если прямо сейчас что-то произойдёт Хуа Чэн даже не сможет об этом узнать. «Вот ведь сука.»