Гегемония веры

Он настолько не привык ощущать себя слепым котёнком, что каждое мгновение, отделяющее его от наследного принца, злит всё сильнее. Он торопится. Подошвы сапог глухо бьют по сухой земле. Вдруг тварь изначально собиралась их разделить? Вдруг он лишь пошёл у неё на поводу, оставив Его Высочество одного с ограниченным запасом сил? Если хоть что-то произошло за минувшие минуты, он не сможет себе этого простить. Тревога заставляет сердце отбивать болезненные, тяжёлые удары. Четыре покосившихся домика. Пробежать вверх по склону, свернуть за угол, а потом прямо к небольшому строению, огороженному дырявым плетением. Скрипучая ступенька действует на нервы, перекрывая шум крови в ушах. Звук выходит протяжный, словно плач ребенка, и алый демон давит в себе желание испепелить проклятую доску. Дверь прикрыта, замка не было изначально, и Хуа Чэн быстро проскальзывает в тёмное помещение. — Ты быстро. Его Высочество сбросил сапоги, забравшись на стул с ногами и поджав колени к груди. В его руках — грубый нож и маленькая недоспелая груша, которую ловко очищают изящные пальцы. Движения плавные, выверенные, почти механические — верный признак того, что принц о чём-то глубоко задумался. Он роняет кожуру на пыльный пол. Хуа Чэну явно стоит провести здесь уборку. — Пара минут, как и было обещано. Эмин на поясе подаёт слабый, но однозначно нетерпеливый импульс. Ятаган знает, что они оказались одни, и тянется к Божеству, как цветок к солнцу. Хуа Чэн мысленно вздыхает, осознавая, что не имеет права его удерживать. Его Высочество отвечает взаимностью на любовь глупой стали. Хотя бы какой-то из версий бесполезного верующего. Одновременно целительный и окончательно добивающий факт для влюблённого сердца демона. — Проверь дом. — Не оборачиваясь, тихо произносит Градоначальник Се, откладывая нож на пыльный стол. Голос ровный, но присутствует нотка усталости, прежде едва уловимая, а сейчас, в тишине уединения, когда принц не пытается сорваться на новые этапы расследования, — совсем открытая, доверчиво оголенная перед недостойным верующим. — Я не хочу, чтобы среди ночи нас потревожили. — Да, Ваше Высочество. Он склоняется в поклоне. Подпирает дверь и оглядывает пространство. Эмин на поясе недовольно вибрирует, выражая раздражение. Ему хочется остаться рядом с Ним, а не таскаться по углам. Хуа Чэн мысленно шикает на ятаган, но хватку ослабляет. Влюблённая железка не тратит время зря, выскальзывает из-за пояса и устремляется к принцу. Он робко опускается на пыльную поверхность стола, так недвусмысленно привлекая внимание. Бесстыдник. Позорище. Что за вульгарность? Как можно?.. Се Лянь косится на ятаган, и на губах расцветает та самая полуулыбка, от которой у Хуа Чэна подкашиваются колени. Он не завидует, потому что не заслужил её. Он завидует настолько сильно, что на мгновение перестаёт дышать. Представляет, как выкидывает глупую саблю в окно, после чего забирается на треклятый стол, слегка разведя колени, и также бесстыдно предлагает себя возлюбленному, выпрашивая мимолётную ласку обожаемых рук. — Давно не виделись, мой малыш. – Тихий голос музыкой заполняет помещение. Запускает сотни мурашек по коже влюблённого призрака, тонущего в фантазиях. В них, эти же слова голос Бога шепчет с немного иной интонацией. Тише, изгибаясь от игривости и утверждённой власти. А его хозяин склоняется над замершим слугой, насмешливо глядя сверху вниз. Хуа Чэн прикрывает глаза и старается абстрагироваться от любимого голоса, столь нежно обращающегося к… не к нему, да, но условно… Щеки заливает краской. Будто это его самого погладили по голове. Его Высочество всегда так незаслуженно нежен с Эмином, что за минувшие месяцы алый призрак почти привык слышать на фоне бархатный шёпот, обращённый к самой уродливой части Хуа Чэна. Демон отворачивается, оставляя Эмин наедине с Его Высочеством. Пусть влюблённая железка наслаждается. Сам Хуа Чэн наслаждаться не смеет — у него есть задание. А ещё свой собственный верный спутник. Жое, не видя смысла дальше прятать канги хозяина, покидает принца и присоединяется к осмотру дома. Она скользит по полу, касается углов, проверяет щели в смазанных глиной стенах, а Хуа Чэн идёт следом, заглядывая во все тёмные закоулки. Дом маленький, убогий. Пола нет — лишь утрамбованная земля, присыпанная соломой. Пахнет сухой травой, старой глиной и чем-то кислым и застоявшимся. Грубо сколоченная лежанка в углу — дощатый настил, застеленный чем-то, отдалённо напоминающим тюфяк. Поверх — свежая, пахнущая луговыми травами подстилка, на деле являющаяся мешком. Ни запаха гнили, ни следов паразитов. Смертные хотя бы попытались скрыть следы покойника в этом месте. Здесь есть вторая комната, но это скорее кладовая. Тесное пространство, из которого давно выскребли всё добро, оставив валяться два разбитых глиняных горшка, да несколько необожженных чаш. В основной комнате, помимо кровати, — тонкий стол, за которым расположился принц, и пара табуретов, один из которых заметно ниже другого. В центре комнаты вырыт очаг, над ним висит небольшая кастрюля, полная похлёбки, покрывшейся белым налётом. Кастрюля оказывается беспощадно выброшена в окно, только глухой стук снаружи нарушает тишину. Последнее, что Хуа Чэн допустит в пристанище своего Божества – плесень. Он находит ещё несколько мисок, треснувший чайник, кринку с колодезной водой — на удивление чистой и свежей. Хуа Чэну необходимо будет в срочном порядке найти им утварь получше, если они планируют задержаться. Продуктов почти нет, благо, что и опасностей тоже. Жое исследует потолок, скользит по балкам, овившись вокруг опорного столба, и ощупывает концом соломенную крышу, выискивая щели. Ничего. В целом дом выглядит запустевшим. Но благо нет ни тайных ходов, ни следов нечисти, ни даже мышиного помёта, только жалкий паучок в тенях подсобки, но и тот бесславно погибает, так как у Хуа Чэна нет никакого желания играть дальше по чужим правилам. В остальном — пусто, если не считать повсеместного слоя пыли, но с этим Хуа Чэн тоже непременно разберётся. Лучше всего — прямо сейчас, или хотя бы когда Его Высочество отойдёт ко сну. Не найдя к чему ещё придраться (вернее, не желая заниматься этим всю ночь), он спешит вернуться к хозяину. Одна рука небожителя лениво поглаживает Эмина, устроившегося на коленях принца, вторая — подпирает висок. Черенок от груши исчез, видимо принц был достаточно голоден, чтобы съесть плод целиком. Непростительно. Взгляд Его Высочества устремлен в пространство, отстранённый, слишком уставший, чтобы фокусироваться на окружении. В неровном свете свечей тени под Его ресницами кажутся глубже, а линия скулы острее. Хуа Чэн давится желанием подойти и коснуться бархатной щеки. Убедиться, что Он — реальность, а не мираж. Жое, тоже закончив осмотр, подползает к ногам Его Высочества и обвивается вокруг щиколотки, устраиваясь поудобнее. Хуа Чэн не обижается, что единственный остался без внимания Бога и Его прикосновений — не заслужил. Божественный взгляд фокусируется на слуге перед собой, и Хуа Чэн подбирается, выпрямляя спину. — Дом пуст, Ваше Высочество. Никого и ничего подозрительного. — Он делает паузу, но Божество молчит, ожидая продолжения, и верующий договаривает, слегка морщась. — Смертные прибрались… насколько эти убожества вообще могли сделать подобное. На настиле свежая трава, есть немного чистой воды, хворост для очага. Если Ваше Высочество желает, я могу раздобыть куда лучшие удобства и… — Нет. — Обрывает Божество, хмурясь. — Ты никуда больше не пойдёшь, я не хочу пока разделяться, слишком… в общем, остаёмся. Я жил и в куда худших условиях. — Факт, втаптывающий алого демона в грязь при каждом напоминании. Его бесконечный провал. Не изменившийся в настоящем. Разве Его Высочество должен ютиться в таком убогом жилище? — Ты сказал, что есть вода? — Се Лянь отрывается от поглаживаний Эмина, и слегка трёт ладонями лицо, прогоняя сонливость. — Принеси, я хочу умыться после всего, что было. «Как пожелаете, Ваше Высочества.» Хуа Чэн мгновенно оказывается у кринки. Он наливает воду в глубокую миску и возвращается, занимая привычное место на полу. Протягивает её Богу, и Его Высочество опускает пальцы в воду, ополаскивая. Стряхивает капли и омывает лицо, смывая дневную пыль леса и туманной деревни. Вода стекает по бархатной коже, тронутой румянцем усталости, собираясь на подбородке. Одна капля срывается вниз, разбиваясь о поверхность воды в миске, и Хуа Чэн заставляет себя отвести взгляд, чувствуя, как горят кончики ушей. Он ставит ненужную чашу на пол, а сам пододвигается ближе, чтобы протянуть Богу хлопковый платок. — Нашёл что-то интересное? — Наконец спрашивает Божество, возвращаясь к ленивому поглаживанию довольно щурящегося ятагана. Вопрос про труп Шу, но, к сожалению, Бедствие вернулся с крайне безрадостными новостями. — Я осмотрел место, где должен был находится труп. — Ему хотелось бы быть лучше в эту ночь и прекратить расстраивать возлюбленного, но, по-видимому, это его личное проклятье. — Но наша маленькая цель меня опередила. Там есть следы твари, а вот самого тела... — Покажи. Хуа Чэн послушно приближается, выпрямляя спину, пока их лбы с Его Высочеством не соприкасаются. Кожа принца прохладная после умывания, пахнет колодезной водой и чем-то едва уловимым цветочным. Хуа Чэн направляет воспоминание вместе с духовной силой, передавая в сознание Божества. Пускай они не могу использовать силы как обычно, но принц уже вытягивал духовную энергию из своего призрака, используя физический контакт, это не сильно отличается в своей сути. Чернота улицы, пологий склон, Эмин, метнувшийся к месту, где оставил тело убитого. И где его в итоге не оказалось. Тёплая лужа крови, густой, как сироп, и едкий сладкий аромат, от которого першит в горле. Принц внимательно следит за происходящим, прикрыв глаза, пока Его верующий всматривается в едва уловимые пятнышки-веснушки на фарфоровой коже возлюбленного, борясь с желанием соприкоснуться с Ним кончиками носов. Когда воспоминание достигает момента, где алый призрак внезапно спешно поворачивает назад, устремляясь вверх по холму, принц хмурится, задавая ожидаемый вопрос. — Почему ты так резко вернулся? У Хуа Чэна нет даже тени мысли скрывать правду, ведь здесь и дураку ясно, что информация важная. Алый призрак хочет верить, что он, хотя бы чуть-чуть, но не дурак. — Я попытался осмотреть местность при помощи бабочек, но обнаружил, что потерял с ними связь. Се Лянь утомлённо вздыхает, не слишком удивлённый, но явно недовольный. — Какая раздражающая зверушка нам попалась. — Цокает языком небожитель, отстраняясь и открывая глаза. Ресницы подрагивают, словно Он всё ещё видит отголоски полученных воспоминаний. Принц обдумывает пару мгновений увиденное, оглядывая пространство тесной комнаты, задерживаясь взглядом на импровизированной кровати, и слегка морщится. Свечи мерцают, отбрасывая тени на прекрасное лицо, напоминая сияние благодати. Больше, чем красивый. Совершенный. — И почему тогда ты не остался осмотреться лично? Может оглядеть округу? Вдруг тварь решила бы объявиться? Хуа Чэн напряжённо замирает, ощущая грань новой ошибки, в шаге от потери равновесия. Возможно, и вовсе бы запаниковал, если бы на лице принца не сияло столь искренне непонимание. Вопрос задан без подвоха и, главное, без раздражения. Принц не упрекает, а интересуется. — Если связь с бабочками утеряна, как бы я узнал, если бы с Вашим Высочеством что-то случилось? Вдруг это была ловушка? Принц пожимает плечами, откидываясь на спинку стула. — Со мной была Жое, и я более чем способен позаботиться о себе самостоятельно. — Хуа Чэн знает, конечно же, знает, но разве способен перестать переживать и желать защищать? Разве это не самая естественная его часть — стремиться оберегать возлюбленного? — Раз уж силы, переданные тобой теперь бесполезны. Эта иголка входит особенно глубоко в сердце. Горечь от пренебрежения небожителя першит в горле, но у призрака нет возможности опровергнуть чистую правду. Как вообще оправдать бессилие, когда буквально на каждом шагу Хуа Чэн умудряется лишь разочаровывать возлюбленного? И это после всех речей о готовности служить и оберегать? После предложенной силы, отданной в Его руки? — Я не смею сомневаться в способностях Вашего Высочества после того, как столько раз потерпел поражение от Вашей руки. — Отзывается призрак, догадываясь, что принц не оценит очередные признания в неуместных чувствах или бесконечные извинения. Прежде всего важна цель хозяина, а не импульсивные порывы слуги и его жалкие оправдания. — Она получила то, что хотела, забрав тело. Слишком глупо и опрометчиво с её стороны продолжать охоту, когда одна добыча и так уже у неё в руках. Не то, чтобы он верил в умственные способности какой-то нечисти, но... Его Высочество хотел развлечься, разгадывая загадки и выискивая интересного соперника — Хуа Чэн не посмеет заканчивать всё веселье, выискивая тварюгу по всей округе не в присутствии Бога. По крайней мере это звучит как чуть лучшее оправдание, чем те импульсы, которыми руководился демон минутами ранее. — Учитывая, как легко она перекрыла твои силы, с чего бы ей беспокоиться? — Бог беспощаден. У жалкого демона не находится оправданий и появляется бесконечное желание сгореть со стыда. Ему тяжело понять причину, по которой нечисть смогла воздействовать на его силы так легко. В добавок, находясь на границе его же территории. Подобное без помощи другого Непревзойдённого провернуть крайне сложно, практически невозможно. Так какого хера у неё удалось провернуть этот грязный трюк? Хуа Чэн надеется, что она по крайней мере надорвалась в процессе возведения сковывающего проклятья. —Я сожалею, что допустил подобное. Уверен, что вскоре разберусь с источником проблемы, блокирующей меня, и снова стану полезным. — Других вариантов нет. На нём вина за всё происходящее — он делился с принцем силами, оказавшимися бесполезными, и сам при этом оказался никчёмным балластом. Бог прекрасно это понимает. Всё, что остается — исправить ошибки в кратчайшие сроки и не допустить ещё большего провала. Боже, ну почему он так ничтожен?! — И я приношу извинения, что не могу использовать бабочек для службы Вашему Высочеству. Глупые насекомые, такие же никчёмные, как и их создатель. Он поднимает взгляд на принца, и в этом взгляде — мольба о прощении. За свою бесполезность. За то, что подводит снова и снова. Се Лянь отвечает долгим, изучающим взглядом, обдумывая ситуацию. Потом протягивает руку и заправляет прядь волос демона за ухо. Пальцы касаются кожи за ушной раковиной, и Хуа Чэну приходится прикладывать усилия, чтобы не прикрыть глаза в блаженном наслаждении. В шаге от того, чтобы начать трястись подобно бесполезной железяке на коленях у Бога. «Почему? Я ведь не заслуживаю…» Но раз Бог даровал прикосновение, значит посчитал слугу достойным? — Ладно уж. — Принц говорит без злости и нотки поддразнивания, не обращая внимания на то, как слабеет призрак в Его руках. — Это всего лишь инструменты, мы и сами справимся. Он откидывается на спинку стула. Эмин на коленях, жадная, ревнивая, эгоистичная железка, вибрирует, привлекая внимание, которое сразу же получает. В край оборзел, не способен просуществовать без внимания Бога даже мгновения. И Хуа Чэн вынужден терпеть его возмутительное присутствие в руках возлюбленного постоянно. — Но мне интересно, что ты успел заметить до того, как связь оборвалась? Хоть что-то, любые мелочи. Разве Хуа Чэн может не подчиняться? Он роется в памяти, выуживая крохи информации, собранные до того, как мир сузился до дома, комнаты и пространства между ними, исключительно до принца. (Если так подумать, возможно, потеря многоглазого зрения, не такая уж и большая цена, чтобы окончательно сосредоточить всё внимание на Божестве.) — По большей части это место выглядит так, как они о нём говорят. Обычное поселение беженцев… – Начинает он, восстанавливая картину. Перед внутренним взором встают образы: покосившиеся заборы, грязь, въевшаяся в каждую щель. Вязкая, неестественная тишина, казалось бы уместная в ночной глуши, но Хуа Чэн ощущал неправильность. — Но смертные, которые тут обитают, странные. Се Лянь усмехается, и Хуа Чэн догадывается, о чём он скажет, когда принц только приоткрывает губы, растягивая их в улыбке. — Действительно ценное наблюдение, Сань Лан, как бы я справился без него? Как уже говорилось, Бог абсолютно прекрасен, насмехаясь над своим верующим. — Я постарался заглянуть в их дома… — Хуа Чэн тоже улыбается. Невозможно не отвечать на Его улыбку меньшим, чем абсолютным счастьем. — …Но даже там, где горел свет, было слишком спокойно. Вообще ни звука, будто и нет никого. Люди спят или сидят по углам, словно прикованные, так же, как дочь лекаря. Вначале я думал, это она такая забитая с такими-то родителями, но нет. Воспоминание всплывает перед глазами — одно из многих, собранных бесполезными тварями до того, как нить связи оборвалась. Бабочка пробралась сквозь щель в стене лачуги. Внутри холодно, очаг едва тлеет. В углу, прямо на земляном полу, сбившись в кучу, сидят пожилая женщина и кучка детей. Старшему на вид не больше семи. Они не спали, не перешептывались, их глаза были открыты, но взгляды пусты, словно они смотрят в никуда, в пустоту. Жутковатое зрелище. Хуа Чэн наблюдал некоторое время, но ничего примечательного в доме больше не нашлось, и он ускользнул в следующее видение. — Возможно, они напуганы. Родители приучили детей не отсвечивать, и сами стараются не привлекать внимания. — Рассуждает Божество, бесспорно будучи правым. — Они все здесь словно пришибленные. — Фыркает демон, а перед глазами — сельчане: ни разговоров, ни взаимодействий. Конечно, большинство спали, когда он заглядывал в их дома, но даже бодрствующие едва ли походили на живых людей. Его Высочество постукивает пальцем по поверхности Эмина, обдумывая информацию. Ятаган довольно вибрирует, а Хуа Чэн всё ещё запрещает себе завидовать. (Даже если челюсть сжимается сильнее.) Ведь они здесь вдвоём, пускай и в убогой хижине, посреди негостеприимной деревни, в окружении тайн и опасностей. Как он может желать большего? (Легко, ведь Хуа Чэн — жадное и эгоистичное существо, всегда голодное до своего Божества). Молчание принца затягивается. Хуа Чэн не торопит, не дополняет мысль. Жалкий влюблённый демон любуется своим Богом несколько минут, поражаясь тому, как можно оставаться столь прекрасным в любом своём состоянии, даже будучи уставшим, измотанным и абсолютно абстрагированным от настоящего. «Я не представляю, как можно не влюбляться в Вас каждое мгновение.» — Как вообще вышло, что весь мир не сходит с ума от одного присутствия Его Высочества в нём? Когда молчание длится дольше нескольких минут, Хуа Чэн догадывается, что к разговору принц вернётся не скоро, уже знает этот рассеянный взгляд. У Его Высочества есть очаровательная привычка выпадать из реальности, погружаясь в мысли. Иногда не слишком надолго, пара мгновений, в иной раз — дольше. Естественное поведение человека, привыкшего находится в одиночестве собственного мира, нежели в социуме. Значит, у призрака есть время принести пользу. Демон позволяет себе отстраниться, стараясь не слишком привлекать внимание шумом, и оглядывает укутанное тьмой пространство вновь, думая, с чего лучше начать. Хочется сказать: со всего и сразу. Но лучше всего — с пыльного пола. А затем... Небожитель вздыхает, прикладывает руку ко лбу, потирая между бровей. Хуа Чэн улавливает звук, оборачиваясь. Он откладывает ветошь, которой протирал последний керамический сосуд от въевшейся грязи, и тенью возвращается на прежнее место у ног принца. Рассеянный взгляд медовых глаз, почти янтарных в приглушённом свете свечей, скользит по фигуре демона, вынуждая мурашки пробежать по спине. Такой домашний, неосознанный. Вызывающий внутри мягкое ощущение тепла. Призрак пропускает его через себя, наполняя меридианы чистой духовной энергией, созданной Им. И как после подобного, он не должен считать все свои силы — Его силами? — Уже достаточно поздно, лучше хоть немного поспать, пока еще есть время. — Он поднимается, отпуская недовольно звякнувший Эмин. Хуа Чэн вскидывает голову, наблюдая, как принц, направляется в сторону подобия постели, но останавливается на пол пути. — Подожди… — Его Высочество замечает разведённый огонь в очаге, и котелок, в котором уже доваривается рисовая каша. Недостойная пища для Его Высочества, но Хуа Чэн не смог найти многого в разворованной кладовке покойника. — Когда ты успел? — Он рассеянно хлопает длинными ресницами, и Бедствие осмеливается верить, что Бог им доволен. — Пока Ваше Высочество пребывал в раздумьях. — Отзывается Хуа Чэн, подходя к импровизированному месту готовки. Приподнимает крышку, игнорируя белые клубы пара, и слегка перемешивает загустевшее блюдо, что вот-вот будет готово. Рис уже разбух и стал мягким. У демона получилось найти несколько груш, когда они только пришли. Он уже порезал плоды на небольшие кусочки, после чего обжарил в собственном сладком соку, добиваясь кристаллической корочки. Если добавить в кашу, будет хоть немного удовлетворительно. — Каждый раз забываю, что ты умеешь готовить. — Усмехается небожитель, присаживаясь рядом, прямо на пол. (Благо, уже на подметённый и чистый, насколько вообще возможно.) Небожитель опирается на стену спиной. — Жаль, что тебя не было со мной во всех прежних путешествиях. Хуа Чэн закусывает внутреннюю часть щеки, чтобы не начать улыбаться слишком сильно. Принц наблюдает за движением пламени в очаге, и Его взгляд становится мягче. Он ненадолго прикрывает глаза, и усталая складка между бровей чуть разглаживается. Хуа Чэн всё-таки неприлично счастливо улыбается, беря глубокую миску и наполняя до краёв, отходит к столу, посыпая кусочками груши и возвращается к хозяину. Не божественное угощение, но хоть что-то тёплое и сытное для желудка. Голос звучит виновато, когда он передаёт деревянную миску и палочки Его Высочеству: — Простите, что сейчас только это. Принц фыркает, но не комментирует. Божество приступает к еде не сразу, несколько мгновений вглядывается в поданное блюдо, вынуждая демона начать нервничать. — Ваше Высочество, что-то не так? «Ты посмел подать ему скудную кашу на воде из продуктов какого-то отброса, а теперь спрашиваешь, что не так?» —Ты всегда нарезаешь фрукты таким способом? — Неожиданно спрашивает принц, подцепляя палочками кусочек груши, вырезанный в форме идеального круга. — Я предпочитаю срезать все менее сладкие кусочки мякоти. — Демон сделал что-то не так? Его Высочеству такое не по вкусу? Но раньше Он... — Я думал, это фирменный стиль одного из твоих поваров, что готовит для меня завтраки. Оу, Хуа Чэн не упоминал прежде? — Обычно, Вашему Высочество приходят по вкусу блюда этого скромного слуги, надеюсь, этот раз не будет слишком разочаровывающим. Се Лянь улыбается уголками губ, пробуя лакомство, и Хуа Чэн соврёт, если скажет, что убогое жилище не наполнилось мягким светом в это мгновение. — Я бы назвал это блюдо: «груша в стекле для одинокого Императора.» Поэтичное, красивое название. И напоминание об очаровательной привычке небожителя, давать названия новым блюдам. Глупо влюбленный верующий улыбается, уловив насмешливый взгляд принца. Не сразу считав шутливый упрёк. Но после, смысл слов укладывается в сознании. Возможно, его маскировка в пещере Ци Жуна не была совершенна. Хотя стоит ли удивляться, ведь Его Высочество как всегда проницателен? Глупо было пытаться скрыть от Него хоть что-то. — Название прекрасно, Ваше Высочество, но позволит ли мой Господин этому слуге предложить несколько иной вариант? — Хуа Чэн знает, что подобная дерзость возмутительна, но осмеливается попросить. — Как насчёт: «Груша в стекле для исключительного под небом»? Одинокий император — маска правителя, удерживающего власть над Поднебесной. Но зачем притворная скромность, если Его Высочество в праве заявить о своей исключительности во всеуслышание, и никто не посмеет возразить? — Сань Лан думает, я столь высокомерен? Усмехается небожитель, но не отрицает предложение. — Мой хозяин в праве открыто говорить о своём превосходстве. — Я не такой бесстыдник, как ты. — Хуа Чэн не спорит, ведь это очевидная правда, но меж тем предполагает, что и Бог не до конца искренен в это мгновение. По крайней мере, Его Высочеству ничего не стоило быстро принять статус Градоначальника или же помыкать смертными, встречаемыми на их пути. Хуа Чэн поддерживает Его в этом, считая подобное поведение самым естественным и правильным из всех возможных — ведь это исходит от Бога, и верующий ощущает искренность, сквозящую в высокомерных взглядах небожителя. Он полагает, что человек, открыто заявляющий об обладание кем-то (волна обжигающих мурашек бежит по коже от одного лишь воспоминания, как Его Высочество назвал демона, обернувшегося волком, своей собственностью), смог бы открыто говорить о своём превосходстве над другими. Но конечно же, это не Хуа Чэну решать, как подобает вести себя и что говорить Божеству. Его Высочество спокойно продолжает трапезу, а спустя время откладывает пустую тарелку, довольно выдыхая. Мгновение обдумывает, после чего с улыбкой добавляет. — Но даже так, исключительному под небом, всё-таки стоит немного отдохнуть. — Он сонно потирает глаза. И Хуа Чэн спешит оказаться на ногах, склоняясь и протягивая руку, которую Бог принимает. — Надеюсь, завтра мы решим вопрос в этом месте, не хотелось бы застрять здесь на долго. Он направляется к «кровати», на ходу развязывая пояс. Хуа Чэн оказывается рядом, подхватывая серые одеяния и складывает их на столике. К сожалению, Хуа Чэн не успел придумать ничего более достойного для сна Его Высочества, и, кажется, принц думает о том же, окидывая убогое подобие кровати критическим взглядом. Он касается подстилки пальцем и ожидаемо морщится. Естественно, Божество не должен спать в столь убогом месте. Какая-то трава и грубая ткань… Даже слуги в Доме Блаженства спят в лучших условиях. — Я могу найти что-то более мягкое, если позволите отлучиться… — Спешит предложить слуга, но принц, приложив руку ко лбу, лишь вздыхает. — Мне плевать на удобство, Сань Лан. — Отзывается Его Высочество, напоминая о пяти столетиях позора призрака, не способного оказать Божеству достойные условия комфорта и безопасности. — Проблема в том, что здесь спал какой-то мужик… — Любимые губы кривятся в отвращении. — ...Который теперь валяется там с дырой в шее и выпотрошенным брюхом. Я предпочту отдохнуть на полу, чем ложиться здесь. Конечно же, Хуа Чэн помнит о нетерпимости Бога к физическому контакту с посторонними. В первый месяц пребывания в доме Блаженства принц избегал прикосновений и с Алым Бедствием, лишь со временем подпустив ближе, за что демон никогда не устанет благодарить. И Хуа Чэн помнит, как брезгливо Его Высочество всегда спешит избавиться от следов даже мимолётных прикосновений к посторонним. — Тогда, если Ваше Высочество не сочтёт дерзостью… Меньшее, что Хуа Чэн может предложить сейчас, – то, что имеет при себе. Пояс поддается сразу, шёлк скользит, чуть слышно шурша. Демон стягивает с плеч тяжелое верхнее одеяние, и по телу, скрытому тонкой рубахой, пробегает холодок. Он расправляет накидку, укрывая лежанку. Принц наблюдает за ним, но ожидаемо оказывается не удовлетворён подобным решением проблемы. — Подожди. Хуа Чэн послушно отпускает ткань разворачиваясь к небожителю. Он ведь не сделал ничего неуважительного? Или неуместного? Судя по насмешливо вскинутым бровям — больше позабавил, нежели рассердил возлюбленного. — Раздеться ты всегда успеешь. — Усмехается Его Высочество. Ох, это не может закончиться ничем хорошим для жалкого верующего, ведь так? Его Высочество протягивает руку и кладёт на грудь замершего слуги, поверх оглушительно бьющегося сердца, возвращенного к жизни ради Него. Буквально и метафорически, во всех смыслах, с целью биться загнанной в клетку птицей, под невесомым прикосновением пленителя. Он не может не чувствовать. Сам Хуа Чэн глохнет от эха распространяющегося в ушах. — У меня есть идея получше. Тихий голос обещает стать последним, дошедшим до слуха демона, прежде чем тот рассыплется кучкой искр, мерцающих в руках возлюбленного. Хуа Чэн боится двинуться, слишком хорошо знает огонёк во взгляде напротив. Солжет, сказав, что не обожает его. Обычно, после такого взгляда, у призрака насильно вышибают воздух из легких, а мир покрывается чёрными точками, перекрывая доступ к сознанию, потому что Его Высочество решает в очередной раз уничтожить своего демонёнка на каком-то основополагающим уровне. — Ваше Высочество? Получается жалко. То ли скулёж, то ли жалобная мольба. О чём? В сущности, не имеет значения. Единственное желание демона — позволять Богу делать всё, что Ему вздумается, а значит вырвавшиеся на волю слабости могут остаться не у дел. И милосердный принц отвечает даже на такую жалкую молитву улыбкой, от которой демон готов рассыпаться в прах или вернуться из мёртвых — в зависимости от фазы луны, расположения звёзд на небе, направления ветра и… он несёт чушь. Единственный возможный ориентир — желание Божества. Рука смещается на плечо и легко, почти невесомо, толкает. Но Хуа Чэн поддается — сухой лист, сорванный с ветки порывом ветра. Шаг назад. Ещё один. Ноги упираются в край подстилки. — Ложись. Взгляд золотых глаз устремлён вниз. Хуа Чэн слушается. Но скорее падает, нежели «ложится», как было велено. Жёсткое ложе, ярко пахнущее свежей травой, прогибается под весом тела. Отползает вглубь, упираясь руками, и полностью ложится, замирая перед Богом. Призрак смотрит вверх, на принца, нависшего над ним, и в глазах темнеет от того, что он видит. Любование и желание. Не пошлое и вульгарное желание, о котором верующий не посмел бы и мечтать, а жажда обладания и подчинения, восхищение властью, сосредоточенной в Его руках. Вынуждает поверить, что Хуа Чэн в кои-то веки ведёт себя правильно. «Я ведь не достоин ничего подобного.» Как нечто настолько жалкое, неуместное и уродливое, вообще способно вызывать подобное желание у кого-то столь прекрасного, совершенного и идеального? Другой вопрос, что нужно сделать, чтобы Бог продолжал смотреть на него так оставшуюся вечность? Боже, нет! Он должен быть благодарен, а вместо этого становится жадным. Отвратительно. — Ты дрожишь, — замечает принц. Склоняет голову к плечу, прищуриваясь, ни капли не смущённый. Забавно, как сам Хуа Чэн едва ли осознает своё тело, расплавленный под пылающим взглядом, из-за чего умудряется упустить озвученное проявление слабости и собственного желания (совсем не такого же возвышенного, как у Божества). Контроля хватает лишь на то, чтобы кивнуть и просипеть ответ. — Да, Ваше Высочество. — А как спорить с очевидной правдой? — Это от страха? — Искренний интерес, слегка приподнятые брови. Зная, о том, как Бог упивается страхом и слабостью своего слуги, возможно, стоит ответить положительно, но Хуа Чэн не посмеет солгать Ему. — Нет. — Он может испытывать бесконечно многое по отношению к Господину. Благоговение, трепет, восторг, обожание, желание, но никогда в омуте чувств не отыщется места страху. Чего бояться? Чтобы что-то потерять, этим нужно обладать. Алое Бедствие, по всеобщему мнению, самый богатый демон из всех, но на деле, не владеет даже собственной душой, что уже говорить о чём-либо ещё. В сладком отчаянии у него даже получается выдавить тень жалкой улыбки, но это ничтожная пародия на его обычные усмешки. Ах, Боже, это проблема, он теряет способность держать лицо в Его присутствии. Принц фыркает, невпечатлённый. — Зря. — Единственный комментарий прежде, чем Его колено упирается в край настила, и Он склоняется, мучительно медленно в застывшей реальности. Хуа Чэн разводит ноги, раньше, чем мозг успевает подумать о неуместной вульгарности — действие на уровне естественных рефлексов, о происхождении которых не стоит думать слишком много, особенно, когда тяжесть Божества опускается сверху. Боже. Он действительно решил... использовать своего слугу... так?! Хуа Чэн познаёт истинное блаженство вознесения, будучи скованным и неподвижным, даже не сравнивая с лживой пародией, навязанной небесами. Божество укладывается всем телом, теплотой, сокрушая реальностью происходящего. Грудь к груди, бедра встречаются с бедрами, и Хуа Чэн чувствует каждую точку соприкосновения. Их слишком много. Слишком! Он не станет плакать, даже от зашкаливающего счастья. Бедствия, прошедшие муки горы Тунлу не плачут. Мужчины, оказавшись придавленными возлюбленным к кровати, тоже не плачут. Хуа Чэн, Искатель Цветов под кровавым Дождём, Князь Демонов, тоже не плачет! Только душит тихий всхлип в горле, задержав дыхание. Тяжесть, самая прекрасная, самая желанная, сводящая с ума. Она придавливает к земле, вдавливает в траву, в доски, в саму суть мироздания. Хуа Чэн уверен, что Его Высочество невесом сам по себе, и в другой ситуации, призрак мог бы носить Его на руках часами, сутками, годами, не ощущая и капли веса, но сейчас… Присутствие Бога выжимает воздух из легких. Дышать рядом с Ним уже подвиг, а дышать под Ним… Ха-ха! Можно даже не пытаться и сразу возвращаться в мёртвое тело. «Его Высочество не разрешал.» Он в ловушке. В самой лучшей, самой правильной, совершенной, невозможной, желанной ловушке в мире. «Мне нужна способность останавливать время. Как продлить этот момент, заключив во временную петлю? В мире существует необходимый артефакт?!» Его Высочество приподнимается, поправляет складки одежды, устраиваясь удобнее. Мгновение, когда вес уходит, — заставляет Хуа Чэна спешно глотать воздух, делая глубокий вдох, зная о том, что после возможности уже не будет. Насколько происходящее вообще реально? Слуги явно не должны удостаиваться подобной чести! Он не жалуется. Ха-ха! Конечно же, блять, нет, но как вообще возможно верить в происходящее, когда… Потом принц опускается обратно, обрывая бессвязный поток мыслей. Его голова ложится в ямочку между ключицей и плечом, нос утыкается в шею, колено задевает внутреннюю часть бедра, и Хуа Чэн понимает, что возвращённый в фальшивое живое тело пульс вот-вот оборвётся. Мысли плавятся, сворачиваются, исчезают, когда кровь начинает покидать мозг, рискуя повлечь сокрушительно неуместные последствия. «Даже не думай…» Вообще без проблем. Он и так не думает. Как можно, когда всё восприятие сконцентрировано только на Боге? Во вселенной остался только Он. Его присутствие — материальное доказательство реальности, в которой Хуа Чэн едва ли был уверен на протяжении столетий одиночества, когда осталась лишь вера и любовь, без отпечатка настоящего. И сейчас так легко перестать быть, раствориться, исчезнуть, стать частью того, кто сверху. Хуа Чэн чувствует, как границы тела размываются там, где к нему прижимается принц. Где заканчивается он и начинается Божество? Блаженство — утратить понимание. — Ты вроде не сильно возражал, когда мы были в лесу. — Шепчет принц, обжигая дыханием и напоминая о минувших часах, когда задремал, прильнув к звериному боку обернувшегося волком Бедствия. Ещё одно бесценное воспоминание, которое Хуа Чэн запечатлел в сознании благодаря… — А теперь расскажи, что ещё видели твои бабочки, пока связь не оборвалась? Конец фразы не чёткий. Принц прячет зевок в изгибе шеи призрака, угрожая уничтожить рассудок последнего окончательно. — Ваше Высочество… — Голос Хуа Чэна хрипит, срывается (спасибо, что не в скулёж или всхлип). — Я… сейчас? Он серьёзно опасается за своё здравомыслие, ощущая, как рука принца скользит по его боку, обнимая. Как здесь найти силы для разговора, если все уходят на попытку не выгибаться под уверенной хваткой? Спасение происходит неожиданно, и больше напоминает окончательную смерть, — Его Высочество оказывается над лицом призрака, уперевшись рукой возле его виска. Давление ослабевает, но концентрация внимания едва ли возвращается. — Ты действительно хочешь, чтобы я повторил свой приказ? Опять? — Беспощадный ответ, не оставляющий слуге ни единого шанса на мольбу о милосердии. Насмешливый взгляд ловит в ловушку, пока переливающиеся в свете дотлевающего очага пряди спадают с Его плеч. Этот совершенный мужчина станет его погибелью — неизбежный финал их истории. — Завтра, мы с самого утра отправимся дальше разбираться со всей этой ерундой. — Костяшки пальцев прикасаются к скуле, очерчивают линию челюсти и двигаются дальше к оголённой шее. Естественная реакция призрака на мягкие прикосновения — поднять подбородок, почти теряя небожителя из поля зрения, но предоставляя полный доступ к своему горлу. Попытка не сойти с ума всё ближе к провалу. — Думаешь, у нас будет время болтать и обмениваться ценной информацией? — Призрак не видит выражения лица, концентрируясь лишь на голосе, в котором сквозит ленивое веселье. Но это никак не помогает подавить дрожь, когда ладонь небожителя оказывается на его шее, мягко оглаживая. Не выгибаться. Не стонать. Не вытягиваться на встречу ласке. Ага, а как, блять, это сделать?! — Учитывая, что за нами почти наверняка следят, тебе следует быть серьёзнее. — Он очень-очень-очень постарается. Он будет максимально сосредоточен на миссии. Он допросит каждого смертного в деревне, законспектирует все их показания на манер образцовых докладов Инь Юя, не упустит ни единой заметки, выследит скользкую гниду, пожирающую деревенщин, поймает её, обезоружит и связанную, упрятанную в изящный ларчик, преподнесёт Его Высочеству. Так и будет. Сразу, как только он окажется НЕ под своим Богом, именно так всё и случится, честное слово. — Я... — Рука принца сжимает сильнее, надавливая подушечкой большого пальца под кадыком — властный жест, вернувшийся из событий давно минувших дней, когда демон точно также лежал под принцем, и вокруг разносился яркий аромат полевых цветов и трав. Тогда в руках Его Высочества был шест, которым он недвусмысленно объяснил непутёвому слуге разницу между «замолчи, не издавай ни звука» и «ты можешь говорить, но я слежу за каждым твоим словом». Сейчас на место древкового оружия пришли прекрасные руки небожителя, и Хуа Чэн благодарен за уже имеющиеся у него знания, позволяющие служить в лучшем виде. Предупреждающее сжатие, молчаливое присутствие — настойчивый контроль произносимых слов. Слава Богу, подправленный мозг непутёвого слуги достаточно раз совершал одни и те же ошибки, чтобы сейчас не пытаться вымаливать прощение, а ответить единственным вариантом, который всегда хочет слышать его Бог. Правило номер три. — Да, конечно, Ваше Высочество. Ваш слуга будет стараться лучше. Его Высочество усмехается и проводит кончиком носа по чувствительной коже. (Хуа Чэн вообще не знал, что его шея может быть такой чувствительной. Почему же только рядом с Богом раскрываются все слабости и изъяны этого нелепого тела, в котором он просуществовал столетия, пребывая в блаженном неведении?) Поощряя (или окончательно добивая?), принц меняет наклон головы, склоняясь, и Хуа Чэн ощущает прикосновение любимых губ там, где раньше было настойчивое давление. «Боже…» — Даже в сознании голос обращается стоном, остаётся вознести благодарную молитву за то, что его удалось сдержать в реальности. Глаза всё-таки зажмуриваются, а с губ срывается жалкий всхлип, ответом на который в комнате звучит тихий смешок Бога. — Тем более, что мы лишились духовной связи, что не очень удобно... — Его голова смещается, сдержать стон во второй у Бедствия не получается — принц сжимает зубы под самой челюстью, пробуя кожу на вкус. — В-ваше Высочество! — Руки скребут по жёсткой ткани в попытках ухватиться. Беспощадный Бог испускает смешок, отстраняясь, и, кажется, разглядывает место укуса. — Мне не нравится необходимость озвучивать все мысли, которые я хочу донести. — Он расслабляет опорную руку, падая обратно на демона, напоминая о том, как ощущать себя живым, будучи давно мёртвым. Божественное исцеление, не иначе. Будь Хуа Чэн в своём истинном обличии, вероятно, услышал бы звук пробудившегося сердца, а так, всего лишь рискует словить его остановку. — Может тебе пора научиться понимать мои приказы без слов? Даже укол вины от собственной беспомощности ощущается слабо на фоне восприятия остальной реальности и попыток осознать всё произошедшее за последние несколько секунд. Понимать приказы Бога без слов? Подождите, в какой момент они начали говорить о сокровенных мечтах Хуа Чэна? — Ты ведь не лишился сил полностью, так же, как и я? Это заклятье напоминает барьер, только словно кокон, покрывающий тело. Внутри сила бурлит, а выйти наружу неспособна. — Его Высочество рассуждает, вернув руку на талию призрака, и Хуа Чэн вновь ощущает уверенное сжатие. Желание извиваться становится сильнее, но ему приходится учиться с этим существовать. — Я привык жить без духовной силы, для меня это не проблема, но мне не нравится ощущать на себе следы чьего-то воздействия. Бог фыркает, выражая недовольство, и Его пальцы сжимаются сильнее. — Ты не ответил про бабочек. Я жду. — Звучит как приговор, учитывая, что дар связной речи алый призрак так и не вернул, растеряв окончательно. Но он пытается, правда пытается, ведь приказ есть приказ. Плевать, что где-то между вдохами, растекающимися по нервным окончаниям, Его Высочество уже стёр личность, воспоминания, способность мыслить и воспринимать окружающий мир своего слуги. Ничего необычного, всё естественно и не требует особого внимания. — Я насчитал несколько десятков домов… — начинает он, пытаясь выскрести из пустоты, именуемой сознанием, хоть горсть мыслей. Голос звучит чуждо, будто со стороны. Возможно, отсутствие сознания и полная концентрация на тепле, источаемом Божеством, как-то причастны к данному феномену. — Но жителей куда меньше, чем должно быть, тем более... Его Высочество сдвигается, смещая ногу, закидывает её через бедро Хуа Чэна. Не давит, лишь присутствует, но этого достаточно, чтобы сознание побелело. Кровь давно начала приливать к паху, где-то между приказом Божества опуститься на кровать и сжатием Божественных зубов на шее недостойного верующего, окончательно перечеркнувшим какое-либо проявление сознательного и бессознательного в пустой черепушке призрака. Укус, к слову, продолжает гореть святым пламенем, благословляя каждую клеточку кожи, удостоенную такой чести. А сейчас ощущение только усиливается, и Хуа Чэн в ужасе от предзнаменований реакции грешного тела. Он изо всех сил старается отвлечься мыслями, но мало что спасает. По-видимому, пауза затягивается, ведь Бог недовольно тянется, дергая демона за прядь волос. — Продолжай. — Требует принц куда-то в шею. Голос уже сонный, расслабленный. — Я п-попытался отследить место концентрации демонической силы, но... — Хуа Чэн заставляет себя говорить, хотя слова в сознании разваливаются на части, не складываясь в предложения. Бесполезные мысли находятся где угодно, но уж точно не в воспоминаниях о видениях дурацких насекомых. — Но она здесь повсюду, нет точного очага. «Боже, пожалуйста, лишь бы я не разочаровал тебя своей глупостью…» — Молитва не спасает. Слова текут механически, пока жалкое существо сосредоточено на вздохах опаляющих кожу, на движениях рук, всё медленнее и медленнее играющих с прядью волос, на биении сердца, под которое Хуа Чэн невольно подстраивается. И на том, как же, Боже, он счастлив. Просто быть. Существовать. Иметь честь находиться здесь и сейчас. Эмоция, выплёскивающаяся за грань, струящаяся по меридианам, разгоняющаяся рваными толчками сердце. Необъятное, бескрайнее абсолютное счастье, порождённое ещё большей любовью, воплощённое в мужчине, под которым Хуа Чэн удостоился чести находится. Сквозь ткань одежд Хуа Чэн чувствует живой, пульсирующий жар. Он проникает под кожу, растекается по венам, плавит кости. Там, где соприкасаются тела, разгорается пламя горы Тунлу, а вокруг — холод загробной пустоты. Хочется прижаться, обвить руками, притянуть, врасти в Него, слиться, стать одним целым, даже если это будет обозначать смерть от полного испепеления. «Наглец.» Нельзя. Руки должны лежать неподвижно, он не смеет, не имеет права. Пальцы сводит судорогой от напряжения — держать их расслабленными, когда каждая клетка кричит «прикоснись!» невозможно, поэтому он впивается в ткань одеяний, на которых лежит. В отличии от Бога, чьи руки действуют свободно, не стесняясь, сжимая бока призрака сквозь тонкую нательную рубаху. Эмин, устроившийся у ног принца, довольно вибрирует. Ятаган счастлив, что ему позволили остаться в кровати рядом с любимым Божеством, и завидует своему создателю, ведь сейчас всё внимание принца уделено именно ему. Жое тоже тут, обвивает и связывает их ноги, в какой-то момент оставшиеся без сапог. Довольная, что два её любимых существа находятся рядом. — А еще… — Приказ никто не отменял, нужно сосредоточиться, подобрать нужное воспоминание, удовлетворить запрос прежде, чем он окончательно перестанет слышать собственный бред, слетающий с языка. О видениях бабочек? Какие-то мысли и заметки? Понимание и анализ полученной ранее информации? Господи, он лежит под Богом, которому молился с едва ли осознанного детского возраста, под возлюбленным, о котором мечтал столетиями, под мужчиной, которому желает отдаться, о каких сведениях может идти речь?! Очевидно — о полезных. — Ещё бабочки изучили... разные жители, они… сложно описать, но… они точно живые, я чувствую исходящую энергию, но… они напоминают… Се Лянь издает тихий удовлетворенный звук и зарывается пальцами в волосы Хуа Чэна. Медленно, лениво перебирает пряди, в то время как всё Его тело едва заметно потягивается, напрягаясь, врезаясь рельефом в точки соприкосновения, в том числе бедром в неизбежно потяжелевшую за минувшее время плоть грязного верующего. Ужас отрезвляет, вырывая из тумана блаженства. Хуа Чэн цепенеет. «Боже, прости меня.» — Почти плачущая молитва, хотя призрак знает, что не имеет на неё права, ведь уже который раз за минувший день, он ощущает возбуждение, недопустимое в отношении Божества, а теперь ещё и… —…Бабочки оглядели округу... — Всё лишь бы отвлечь себя, отвлечь Его Высочество, не думать, не ощущаться, не знать! — … добрались до окраин, но... «Не думай об происходящем. Не думай. Думай о чем угодно. О трупе, о дряни, о Шу, обоссавшемся под окном, о чем угодно!» Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Почему он обязательно должен был всё испортить?! — ...не ясно, кто источает демоническую ци сильнее… Бесполезно. Член пульсирует, упирается в крепкое бедро Божества, устроившегося сверху. Это так отчаянно, так безнадежно заметно, что Хуа Чэну хочется провалиться сквозь землю. У него ведь никогда не было настоящей могилы — возможно настал час... Или хотя бы развеяться? Лишь бы не допустить момент, когда Его Высочество заметит. Момент, когда его заслуженно выгонят за порог, как самое грязное из возможных животных. Момент, когда… Это убого. Его Высочество уже заметил. Это неизбежно. Именно поэтому Бог молчит, не зная, как реагировать на такую отвратительную реакцию слуги. Почему вообще Хуа Чэн продолжает делать вид, что всё в порядке? Будто воришка, наблюдающий за жертвой, в смутной надежде оказаться непойманным. Разве такое поведение достойно? — Ваше Высочество… — Хуа Чэн должен попросить прощения. Должен остановить происходящее. Просто уйти прочь, в конце концов, не оскверняя отвратительным присутствием. Вот только пальцы в волосах давно прекратили движение. Дыхание, щекотно обжигающее, вызывающее желание вжать голову в плечи, стало глубже, ощутимее, создавая мурашки при каждом выдохе. — …Мой принц?.. — Хуа Чэн понимает, Его Высочество давно не слушает. Он мирно заснул, использует голос Хуа Чэна как колыбельную, фон, шум, под который оказалось легко провалиться в сон. Ему изначально не нужна была информация, лишь звучание, присутствие и голос, который будет журчать, пока сознание уплывает в темноту. Воришка в самом деле оказывается не пойман, какой стыд. Разбудить принца по причине собственного возбуждения — бред. — …Если… Ваше Высочество желает… — Он сглатывает, переходя на шепот, чтобы не разбудить. Несмотря на дрожь и напряжение, нарастающее в теле, густыми тяжелыми волнами накрывающие сознание. Внезапная тишина может потревожить хрупкий сон небожителя, поэтому, даже если принц уже уснул, стоит продолжать говорить некоторое время, пока сознание окончательно растворяется в состоянии покоя. — Бабочки видели, как пара мужчин… набирали воду в чистом ключе, на севере. Я мог бы набрать немного к утру… Се Лянь во сне трется щекой о плечо. Бедро, Божественное, прекрасное, сводящее с ума, смещается, но не освобождает, а полностью ложится поверх вставшего члена, зажимая возбуждённую плоть. Хуа Чэн закусывает губу до крови, чтобы не застонать в голос. Спина выгибается рефлекторно, неконтролируемо, но он заставляет себя остановиться и вжаться обратно в лежанку, замерев. «Не смей двигаться.» Давление ровное, постоянное. Каждый вдох (неважно чей) передаётся вибрацией через тело, заставляя пульсировать в такт сердцу. Хотя возможно, дело в том, что все мысли Хуа Чэна утекли в том же направлении и слабо воспринимают что-либо другое. Он пытается не думать как долго сможет продержаться (по ощущениям, рассыплется роем бабочек примерно через пару мгновений), пока органы сжимаются в потребности шевелиться. Потереться, толкнуться, ощутить хоть что-то! Он смотрит в потолок и считает вдохи. Свои — неровные, прерывистые, и Его — глубокие, обжигающие. Пытается дышать в такт, унять дрожь, игнорировать происходящее. — Если Ваше Высочество пожелает… — Чисто гипотетически, он ведь не кончит от просто статичного давления? Если переждать муку, если справиться с пыткой, рано или поздно, кровь отступит, так ведь? — Если Ваше Высочество пожелает… мы пойдем и убьем эту тварь… я убью её для Вас… Прижать таз к лежанке, держать бёдра в напряжении, не давать им податься вверх, создавая трение. Не выгибаться, не тянуться. Хуа Чэн закрывает глаза, пальцы на ногах поджимаются, мышцы натягиваются струной от напряжения. «Если я умру прямо сейчас, это будет лучшая смерть.» — Вот только Его Высочество не давал глупому слуге права на освобождение, да и влюблённое сердце никогда бы того не пожелало. Если он умрёт, кто продолжит служить Божеству? Тело требует движения, требует облегчения, хотя бы попытки убрать бедро небожителя, мучительный вес, сладкую пытку. Хотя бы немного ускользнуть из-под прикосновения. Пожалеть воспалившийся рассудок. Но разве можно сравнивать страдания слуги и комфорт Его Высочества? Чушь. Он создан для удобства Бога. Сегодня это означает провести ночь будучи придавленным весом принца, с пульсирующей и обжигающей эрекцией, которую невозможно унять, и с желанием, которое невозможно утолить — не будет вселенной, в которой Хуа Чэн попробует изменить хоть что-то в сложившейся ситуации. Влюбленный верующий, спасая рассудок, позволяет себе одну маленькую слабость. Всего одну. Поворачивает голову и касается губами волос возлюбленного, вбирает полной грудью родной аромат, игнорируя, как тела движутся от набранного полной грудью воздуха. Невесомо, даже если бы Его Высочество не спал — вряд ли бы почувствовал. Приходит глухое смирение. Отчаянное, надломленное и неизбежное. — Сладких снов, мой принц. — Шепчет призрак в темноту. — Не беспокойтесь о безопасности, я посторожу. Хуа Чэн не позволяет себе забыться, потерявшись в ощущениях. Даже несмотря на сводящее с ума положение, он не безумец, способный потерять голову от физического возбуждения. Тело — лишь инструмент для служения Богу. Сохранить рассудок проще, когда по другую сторону весов лежит нечто более ценное, нежели неуместная потребность физиологии. Ведь сейчас, лишённые бабочек и доступа к духовным силам, они находятся в крайне уязвимом положении.