Гегемония веры

Сознание возвращается медленно, выкарабкивается со дна густой непроглядной темноты, в которую Се Лянь провалился целую вечность назад. Блаженное чувство пустоты и мрака, отсутствие мыслей, воспоминаний, тревог… Но мир вокруг начинает очерчивать реальность. Первым приходит тепло, необъятное и полное чувство, укутывающее пока бесформенное тело. Как нагретая солнцем вода в летнем пруду. Тепло проникает сквозь одежду, кожу, просачивается в кости. Вслед приходит запах. Навязчивый ветерок из приоткрытого окна не ощущается кожей, но доносит сырую свежесть утреннего леса, запах прелой листвы и влажной земли. «Почему нет аромата цветов?» Разве в Доме Блаженства бывает такой навязчивый сквозняк? Впрочем, жаровни работают исправно. Мысль вялая, и Се Лянь позволяет ей проплыть мимо. Он чувствует себя хорошо, неприлично хорошо, блаженно потягиваясь, ощущая, как мышцы напрягаются, растягиваются в сладкой судороге, а затем бесформенно опадают. Се Лянь редко позволяет себе так расслабиться. Даже в комфорте Дома Блаженства он остается настороже — привычка столь давняя и въевшаяся, ставшая частью естества. Но сегодня почему-то давшая сбой. Это должно пробудить панику, растормошить сознание ледяной волной тревоги, но тело отказывается подчиняться. Оно слишком тяжелое, разомлевшее, слишком... Тепло под щекой вздрагивает. Что-то внутри Се Ляня, глубоко, там, где ещё теплится инстинкт самосохранения, подаёт сигнал — слишком слабый, чтобы поднять панику, но достаточно навязчивый, чтобы задаться вопросом. «Что происходит?» Глаза открываются неохотно. Картинка плывет. Пелена размывает незнакомые, неправильные очертания — не его спальня, не Дом Блаженства. Мягкий свет просачивается сквозь многочисленные щели в стенах. Тонкие живые лучи расчерчивают пол, падают на грубую мебель, преображая убожество обстановки в подобие уюта. А вместе с тем пробуждаются воспоминания, и пазл начинает складываться. Размеренное дыхание, которое он ощущает, — не его собственное. Тяжесть рук, укрывающих спину и талию, тепло, не дающее сквозняку потревожить, вовсе не покрывало, о котором подумал просыпающийся мозг. Сознание услужливо подбрасывает размытые образы минувшего вечера. Усталость, сковывающая движения и притупляющая разум. Сытный ужин, сладость груш. Короткий, почти бессознательный приказ. Блаженство от ощущения, замершего под ним напряжённого тела очаровательного демонёнка. Послушание, в которое Се Лянь провалился, теряя грани дозволенного. «Я действительно это сделал?» — Мысль приходит отстранённая, удивлённая. — «Я правда приказал ему?..» Да, приказал, и, судя по прекрасно отдохнувшему, выспавшемуся состоянию, призрак подчинился возмутительному, абсурдному приказу, выступая в роли мягкого тёплого ложа в течение минувшей ночи. Мысль странная, волнующая, смущающая витает где-то на самой периферии сознания, но совершенно не побуждает к изменению положения. Потому что Се Лянь абсолютно не хочет отдаляться от демонёнка. «Сань Лан ведь сказал, что готов на всё, да?» — Подкидывает подсознание, довольное происходящим. — «И потом... Он бы уже что-то сделал, если бы его что-то не устраивало, верно?» Дернулся, попытался возразить, да хотя бы просто выбрался бы из-под принца, укладываясь рядом. Но Хуа Чэн лежит смирно. Как самый послушный, как самый преданный… слово слуга здесь не подходит. Слуги не ведут себя столь жертвенно и покорно, а назвать демонёнка иначе у Се Ляня не поворачивается язык даже мысленно, поэтому он и не пытается. «Это не многим отличается от того, как было в лесу, разве нет?» — Он руководствовался этим доводом вчера, когда его единственное желание заключалось в долгожданном отдыхе, после двух бессонных ночей. (Совершенно точно не в том, чтобы дразнить очаровательного, путающегося в словах демонёнка.) Но, проснувшись на крепком теле человеческого облика Сань Лана, Се Лянь считает подобный аргумент совсем слабым. «Ладно, возможно, отличается, но ведь Сань Лан не против, да и не может это иметь такое сильное значение… да ведь?» Несмотря на внутреннее смятение, сонливость преобладает, и Се Лянь позволяет себе насладиться тишиной ещё немного, пока где-то за стенами раздаются голоса смертных — отвратительное напоминание о реальности мира вокруг. Но пока этот мир не ломится в дверь, его можно игнорировать. Хуа Чэн под ним не шевелится. Только сердце продолжает бешеный, неровный бег. Се Лянь слышит глухие частые удары, слишком быстрые для спящего. Похоже, Сань Лан проснулся раньше него, но продолжает бездействовать, позволяя обожаемому хозяину досматривать сны. Или, Се Лянь надеется, что не спал вовсе, лёжа с открытыми глазами и следя за безопасностью. Потому что глубокая, въедливая часть его существа очень недовольна проявленной беспечностью. Они на вражеской территории, посреди проклятой деревни, где рыщет неизвестная тварь, а он отрубился беспечно и беспробудно. «Идиот.» — Сквозит раздражение в свой же адрес. «Как видишь, никто не умер.» — И как давно этот довольный голос, наслаждающийся происходящим, появился в его сознании? Явный дурак, которого стоит заткнуть. Дождавшись, пока последний туман в голове развеется, и мысли обретут хоть какую-то стройность, Се Лянь подаёт голос: — Доброе утро, Сань Лан. Получается хрипло, низко, с ленивой, сонной невнятностью. Голос простуженного мальчишки, а не грозного изгнанного Бога. Или Градоначальника призрачного города? Ах, черт, новые титулы, новые обязанности, он явно по этому не скучал. С другой стороны, ему безумно нравится не соответствовать ожиданиям. Будучи всеобщим разочарованием, не стоит изменять устоявшейся традиции. Да и это не первое утро, когда они просыпаются в одной постели — ещё с инцидента со служанками бывали ночи, когда Се Лянь ненавязчиво намекал Бедствию, что его присутствие не нежелательно, тот оставался с принцем до самого утра, и не раз слышал его невнятную после сна речь. Зевок прерывает мысль. Се Лянь утыкается носом в тёплую шею, чувствуя, как под губами бьётся пульс — тонкая, живая ниточка жизни, вызванная по его прихоти. Тишина. Две секунды. Три. Может быть Се Лянь ошибся, и Хуа Чэн еще спит? — Ваше Высочество… — Голос Хуа Чэна звучит так, будто его обладатель только научился говорить и боится, что слова разлетятся в прах. Сань Лан прочищает горло, пробует снова, ненамного лучше — хрипло, с той особой, мучительной надломленностью, от которой у Се Ляня внутри что-то странно сжимается. — Доброе утро. Всё, на что хватает изгнанного Бога — приветственно промычать. Сань Лану этого оказывается достаточно. — Вы… хорошо спали? Ему всё-таки придётся открывать рот и разговаривать? Ну ладно, он готов совершить подвиг ради своего очаровательного демонёнка. — Лучше не бывает. — Слова тонут в тепле призрачной кожи. Это чистая правда. Он не помнит, когда в последний раз просыпался таким отдохнувшим. Наверное, никогда. Даже в детстве, во дворце, на лучших шелках, не было этого чувства абсолютной удовлетворенности. В голосе невольно проскальзывают довольные нотки. — На тебе очень удобно, Сань Лан. Возможно, ему просто хочется загнать в краску призрака, даже если собственные щёки опаляет теплом. Но ведь Сань Лану не видно смущение принца, а значит, это не имеет значения. Се Лянь способен сохранить голос спокойным, даже если сердце отдаётся пульсом в горле. — Я… рад. — Отзывается демонёнок, хотя, каждое слово дается ему с видимым трудом. — Этот призрак старался быть… удобной подушкой для своего хозяина. И кто кого вгоняет в краску? Се Лянь трется щекой о плечо Хуа Чэна, разгоняя тепло щёк, и ведёт в отместку рукой по рёбрам, сжимая талию, впитывая то, как вздрагивает и напрягается тело под ним. Щекочет носом ямку ключицы, вдыхает запах глубже. Сквозь сладость цветов проступает дым. Се Лянь прекрасно знает, как сильно его призрака влечёт к хозяину физически, насколько Хуа Чэн желает близости, разбиваясь осколками от подаренных поцелуев и случайных контактов. Только слепец бы не заметил. У Се Ляня зрение прекрасное, и пускай собственное сердце замирает при каждом подобном моменте, он не упустит возможность злоупотребить властью, издеваясь над восприимчивым призраком. Удовлетворив игривые искры внутри, он оглядывается более осознанно. Судя по свету, залившему комнату, уже далеко не раннее утро. Непривычно, обычно Се Лянь встаёт с первыми лучами, но вчерашняя бессонная ночь и последующая изматывающая беготня по лесу дали о себе знать. Сань Лан под ним подает голос, и в нём сквозит почти мольба. — Ваше Высочество… — Заминка, медленный, осторожный выдох. — Позвольте мне… я приготовлю… О нет, нет, нет. Если встанет демонёнок, то принцу тоже нужно будет подниматься, а Се Лянь точно не готов на подобные подвиги. — Нет. Слово срывается с губ раньше, чем Се Лянь успевает оформить мысль до конца. Руки, лежащие на плече и талии, непроизвольно сжимаются. Прижимают, фиксируют, дают понять: даже не думай. — Лежи. Сань Лан замирает. Кажется, даже сердце в груди пропускает удар, а потом проваливается в неровный галоп. «Умница.» Новая дрожь под ним, наталкивает на мысль, что Се Лянь озвучил последнюю мысль вслух, не заметив. Ну и ладно. Что-то прохладное касается обнаженной щиколотки. Се Лянь неохотно приоткрывает один глаз и косит взгляд вниз. Жое. Белая лента подползает выше, бесшумно скользя по лежанке. Довольно трется о плечо принца, прижимаясь. От неё пахнет свежестью, утренним туманом и, кажется, дымом. — Ты выходила наружу? — Удивление разгоняет только-только начавший сгущаться туман. Жое никогда не оставляет его спящего, охраняя и защищая. Даже в Доме Блаженства всегда дремлет поблизости, не покидая кровати хозяина, как бы ни манил любимый сад. По-видимому, до этого дня. Лента прижимается теснее, ласкаясь, совершенно не смущаясь совершённого предательства, разве что, уловив нарастающее негодование, взмахивает кончиком, указывая куда-то в сторону. — Она принесла завтрак для Вашего Высочества. — Тихо поясняет Хуа Чэн, заметив растерянность принца. И эта спокойная осведомлённость помогает решить лёгкое уравнение. Се Лянь поднимает взгляд на призрака. Тот, почувствовав внимание, вжимает голову в плечи — насколько это вообще возможно в его положении. Жест виноватого щенка, которого застали за хулиганством. — Ты отправил? Сама Жое никогда бы не ускользнула без спроса. Значит, приказ отдал он, ни у кого больше не нашлось бы достаточного авторитета в глазах ленты. Пока Се Лянь спал, его демонёнок, придавленный к лежанке, видимо не смог смириться с мыслью, что Господин Се пропустит столь важный приём пищи как завтрак. Ожидаемо, но всё ещё возмутительно. Демонёнок в ответ кивает — осторожно и виновато. — Да, Ваше Высочество. Се Ляню приходится принять новую реальность. Заговор! Предательство! Его верное, идеальное оружие, его Жое, оказалась готова бросить спящего хозяина в подозрительной деревне посреди враждебного окружения. И только потому, что призрак попросил. Вот так, пара литров демонической крови за минувшие полгода, несколько ласковых прикосновений, бесконечные согласия на глупые игры, и она уже готова променять Се Ляня на Алое Бедствие. Всё понятно. Нарушение всех правил безопасности! Всех проведённых уроков о послушании и поведении! Прямо сейчас разбираться с лентой — тратить попусту прекрасное утро, но он запомнит и отомстит попозже. Возможно, ближе к обеду? Откуда-то снизу раздается недовольная и требовательная вибрация. Эмин. Хоть кто-то, в чьей преданности Се Лянь может быть уверен! Ятаган выползает на свет, услышав момент пробуждения любимого принца. Подползает ближе к руке и требовательно тычется рукоятью в ладонь, замирая в ожидании. Ревнует. Совершенно очевидно ревнует, обделённый вниманием. Се Лянь не сдерживает усмешки. — И ты тут. Он позволяет пальцам сомкнуться на холодной рукояти. Оглаживает, проводит по гладкому металлу, успокаивая. Эмин довольно вибрирует, издавая тихий, едва слышный счастливый звон. Се Лянь укладывает голову обратно на плечо Бедствия. Тот совсем затих, не мешая принцу взаимодействовать с духовными орудиями — идеальная, послушная лежанка. На самом деле, принц удивлён, насколько оживлённым стало его окружение за последние полгода. Несмотря на уже образовавшуюся привычку находиться в обществе демонёнка и Эмина, Се Лянь иногда ловит себя на странном внутреннее противоречие. Пять столетий молчаливых скитаний в компании Жое, чутко подстраивавшейся под недовольное настроение хозяина, создают сильный контраст с оживленной рутиной последних месяцев. Се Лянь не жалуется, но иногда чувствует себя странно. Раздаётся глухой скребущийся звук. Даже в убогой лачуге на краю проклятого леса реальность настойчиво ломится в дверь. Буквально. Вначале тихий шорох, затем протяжное мяуканье, благо не продлившееся долго. «Неужели кошка лекаря? Последовала за нами вчера вечером?» Скрип калитки где-то в отдалении, крик петуха, которого, казалось бы, не должно быть в мире мёртвых, и навязчивое ощущение, что день уже в разгаре, а они безнадёжно всё проспали. Се Лянь нехотя отпускает демонёнка. С ленцой кота, которого пытаются согнать с насиженного места, убирает руку с талии, позволяя себе провести пальцами по ткани. Потом приподнимается и садится на крепкие бёдра, упираясь в грудь руками. Спутавшиеся после сна волосы рассыпаются по плечам, и принц поправляет их, закручивая в пучок. Найти бы гребень или расчёску, но глядя на бедную обстановку дома, принц особой надежды не питает. — Сань Лан выглядит помятым. — То же можно сказать и о нём, но какая разница? Он усмехается. Протягивает руку, проскальзывая под раскрывшийся ворот нательных одеяний. Оглаживает кожу груди, делая вид, что не замечает, как раскрываются красивые глаза призрака, и как он напрягается, сжимая челюсти. Появляется желание оскалиться и провернуть что-нибудь ещё более смущающее, окончательно выбив самоконтроль из рук Бедствия. Интересно, если Се Лянь сейчас наклонится и сожмёт зубы на обнажённой шее, демонёнок сможет сдержать рвущееся наружу звуки или как вчера не сдержится? Быть объектом чужой любви и желания — очень весело, принц не способен сопротивляться открывшейся забаве, но в таких вещах не стоит торопиться, изводя влюблённое сердце Сань Лана медленным горением. Се Лянь запахивает одеяния призрака, возвращая кроху подобающего вида, и безобидно улыбается, словно не понимает, почему демонёнок перестал дышать. Сложнее всего игнорировать своё глупое сердце, пока взгляд не может оторваться от созерцания его призрака. Растрёпанный, с неровным румянцем на ушах и щеках (когда только успел так покраснеть?), в измятых нательных одеяниях, в юной человеческой форме, которая делает демонёнка до неприличия очаровательным. Желание сжать, стиснуть до скрежета костей, прижать, перекрывая дыхание, навязчиво пульсирует в мозгу. Се Лянь игнорирует его, откладывая на томительное «после». Он вообще много что игнорирует в последнее время. Только сейчас Се Лянь позволяет взгляду упасть на стол. Жое постаралась. На грубо сколоченной столешнице, там, где вчера была лишь пыль и его серые одеяния, теперь лежит еда. Лепёшки на чистой, где-то раздобытой ткани, горсть тёмных ягод в деревянной плошке, спелые, переполненные соком, и кувшин, перевязанный бечёвкой, на боках которого ещё блестят капли утренней росы. «Ладно, я почти готов простить тебе предательство.» — Мысленно примиряется с лентой принц, и та довольно извивается, уловив похвалу через тонкую связь, что существует между ними, даже без духовных сил. Возможно, считала заинтересованный взгляд или заметила мимолётную улыбку. Се Лянь слышит новый звук — тихий, почти как шелест листьев на нежном ветру, едва заметно наполняющий комнату. Сверху. Он поднимает голову и удивлённо вскидывает брови, не ожидая лицезреть открывшуюся красоту. Весь потолок усеян бабочками — непривычно тусклыми, почти полупрозрачными, но бесконечно красивыми, переливающимися бледным инеем. — Сань Лан? — Они вернулись ночью, заметив пропавшую связь. — Значит, у твари не получилось уничтожить малюток, лишь оборвать их с Сань Ланом контакт. Всё ещё раздражающая способность, но Се Лянь рад, что бабочки в порядке. Он поднимает руку, и отдыхающие красавицы оживляются. Несколько десятков, кружась, направляются к подставленной ладони, и вот уже целый рой вьётся вокруг руки принца, щекоча прикосновением крыльев и тоненьких лапок, наполняя комнату слабым мерцанием. Се Лянь улыбается, наблюдая пару мгновений, прежде чем осторожно взмахнуть рукой, отгоняя возбудившихся малышек. Те послушно отстраняются, неохотно возвращаясь обратно под потолок. Милашки. Он опускает взгляд на Хуа Чэна. В его глазах трепет и такая глубокая любовь, от которой у Се Ляня внутри всё скручивается, и от которой он спешит ускользнуть, прячась за спокойствием. — Приведи себя в порядок. – Голос звучит ровно, будто ничего необычного не произошло, будто Се Лянь каждую ночь спит, используя Князя демонов в качестве лежанки, играется с его духовным питомцем и купается в льющейся через край привязанности, и сейчас просто готов начать новый день, как ни в чём не бывало. Он поднимается на ноги, движения даются тяжело — тело не хочет покидать комфортный уголок. Но у Се Ляня многовековой опыт игнорирования внутренних желаний, поэтому он не позволит какой-то утренней слабости диктовать деструктивные правила. Он отвлекает себя медленным потягиванием, зная, что тонкие одеяния подчеркивают его фигуру, и точно ощущая следующий за ним взгляд. Да, принц дразнится, но Сань Лан сам виноват в предсказуемости и влюблённости. Принц направляется к столу и одевается, неспешно завязывая пояс. Эмин держится поблизости, ожидая возможности заполучить ласку, а Жое крутится на полу, заигрывающе подползая к ятагану, слишком активная для раннего утра. Белая лента тычется в рукоять, обвивается, дёргает, приглашая к игре, но Эмин недовольно вибрирует, явно не желая расставаться с принцем, хотя с навязчивостью Жое спорить тяжело. Се Лянь замечает их возню, и, к огорчению ятагана, принимает сторону своего духовного оружия. — Иди поиграй, не расстраивай Жое, она постаралась, доставая завтрак ради меня. Он отламывает кусок лепёшки, наблюдая за тем, как лента утягивает клинок наверх, к потолку, где кружат бабочки, а тот неохотно уступает. Пресное тесто, мягкое по структуре, но вкус почти отсутствует. Се Лянь заедает ягодами — сочными, сладкими, с лёгкой кислинкой, и получается вполне сносно. Он ест медленно, позволяя себе роскошь не торопиться. Нечисть, на которую они ведут охоту, никуда не денется, так к чему спешить? Сань Лан присоединяется к нему через несколько минут. Собранный, одетый, опрятный, очаровательный. Наливает родниковую воду из кувшина в деревянную пиалу и бесшумно опускается на колени, подле принца. Он принёс оставленные у лежанки сапоги, и Се Лянь, присев на табурет, позволяет умелым рукам перехватить стопу, обувая. Уже не первый, и, по-видимому, далеко не последний раз. — Кто-нибудь из местных показался тебе вчера особенно странным? — Заводит разговор изгнанный небожитель, наблюдая за тем, как Бедствие расправляет складки на его штанинах. Завораживающее зрелище, если не забывать о могуществе существа перед ним. Чёрт возьми, он ведь фактически равен в силе Цзюнь У, а ведёт себя даже более жертвенно, чем обычный слуга. Хуа Чэн издаёт задумчивое мычание, оглаживая голень и склоняется к колену в поцелуе, прежде чем переключиться на вторую стопу, ставя ту на бедро. Се Лянь смиренно принимает мысль, что не хочет терять ощущение прикосновений рук на своих ногах. — По-моему, они все тут странные. — Отзывается призрак. Здесь трудно спорить. Зашуганный Шу, оказавшийся заражённым, его сбежавшая невеста, навязчивый ребёнок, встреченный по пути, болезненного вида сестра, староста, готовый принять любого демона, идущего мимо, нервный доктор, одержимый жертвами мистической твари, такая же одержимая жена и запуганная дочка. Каждый из них вызывает у Се Ляня подозрения, и даже не ясно за кого браться первым. — Лекарь на первый взгляд самый нестабильный, но он просто шумный, а потому привлекает внимание. Те, кто знает больше прочих, обычно не спешат проявлять себя. Даже простой факт, что все они так спокойно реагируют на заявившихся в их деревню демонов, уже крайне подозрителен. — Ты всё ещё не можешь видеть через бабочек? — Он бросает короткий взгляд вверх, где роятся маленькие красавицы, а связанный Эмин раскачивается на деревянной балке. Ладно, возможно, Се Лянь способен допустить, почему ятаган избегает игр с Жое, но в целом их развлечения безобидны, а значит принц может остаться в стороне. Демонёнок напрягается, ощущая дискомфорт от упомянутой беспомощности, в которой ему не нравится сознаваться. — Нет, простите, я сообщу сразу, как что-то поменяется. — Они оба оплошали, попав под воздействие нечисти, даже не поняв в какой момент это произошло. Се Лянь прокручивает в воспоминаниях минувший вечер, но не может понять. Ему казалось, что дело в трупе, какое-то проклятье? Демонической силой несло из убитого наравне со зловонием разлагающейся плоти, но принц не смог распознать существо, оставившее след. Вот только со слов Сань Лана, он потерял доступ к силам прежде, чем присоединился к осмотру. Се Лянь что-то упускает, но что? — Тогда имеет смысл пройтись по округе, оглядеться. — Когда демонёнок заканчивает с обувью, Се Лянь не хочет, чтобы он отстранялся. Ему нравится их близость, наблюдать за демонёнком с подобного ракурса. Не так давно принц едва ли мог представить, что вытерпит находиться с кем-то столь близко или же общаться столь долго, но алый призрак — дурманящее дурацкое исключение из всех правил, и Се Лянь бросил попытку бороться. Когда судьба решит всё разрушить, он тысячи раз пожалеет, что допустил происходящее, но сейчас отталкивать уже не находится ни сил, ни желания. — Подползи поближе. — Он даёт призраку пространство, разводя колени, и тот послушно им пользуется, пододвигаясь вплотную. Се Лянь ощущает жар, исходящий от Сань Лана внутренней частью бёдер, даже не касаясь, и наслаждается открывающимся видом сверху вниз, когда демонёнку приходится задирать голову. — Ты голоден? — Обычно Сань Лан разделяет с принцем трапезы, хотя и не имеет потребности в еде. Завтраки, обеды, ужины, перекусы — он всегда рад присоединиться даже к случайному перерыву на чай. Но сейчас обычный вопрос вызывает заминку. Или на способность отвечать ясно повлияла близость к Се Ляню? Глупое влюблённое сердце отвлекает демонёнка? Судя по всему, это очень действенный способ лишить Бедствие дара речи, метод работает безотказно, сколько бы изгнанный Бог не экспериментировал. Возможно, подобное отношение жестоко, но Сань Лан сам преподнёс сердце на раскрытых ладонях и предложил принцу вонзить в него иглы. Не вина Се Ляня, что он от предложения решил не отказываться. Он не помнит, когда в последний раз встречал подобное рвение и открытость, если только не вспоминать об Умине. Но безымянный солдат давно исчез, оставив своего Бога в одиночестве, да и не был никогда влюблён в него в таком смысле. А вот Бедствие сейчас здесь, настоящий, материальный, совсем не собирающийся растворяться в дыму проклятий. В своё время Се Лянь упустил Умина, не разглядел обнажённое обожание и преданность, исключительное в своем роде. Он не верит, что Хуа Чэн способен преподнести ему что-то настолько же безупречное, но с каждый днём убеждается, что терять предложенное тоже не желает. Найти бы только способ удержать, привязать, не позволив рассыпаться в пыль как улыбающаяся маска. Решение, давшееся ему не легко, но сейчас неизбежно. Если Се Лянь сможет заполучить прах Хуа Чэна, то не развеет его. Он найдёт способ избавиться от канг. Обязательно. Возможно, с помощью Черновода или даже Ци Жуна. Возможно, на долю мгновения, он допустит реальность, в которой Хуа Чэн ослабит Цзюнь У достаточно, и тогда Се Лянь поглотит самого Безли… Нет. От такой задумки прошибает холодный пот и кончики пальцев ощущают прикосновение фантомных иголок. Нет. Ни одной капли духовной силы этой падали не будет в его меридианах. Не стоит даже думать о подобном. — Этот призрак не хотел бы… — Се Лянь моргает, возвращаясь в реальность, смутившись того, как в очередной раз погрузился в себя. Дурацкая привычка. — …Забирать трапезу Вашего Высочества. В Доме Блаженства доступны бесконечные богатства и изысканные блюда, приготовленные талантливыми поварами, а при прежних выходах в мир неограниченные финансы позволяли купить для принца любое угощение. Но сейчас… у местных элементарно нет еды, которую они могли бы предложить, а значит и рацион питания обожаемого Господина под угрозой. Не ясно как долго они проведут в этих краях. Се Лянь понимает подобную цепочку рассуждений, но это не мешает ему возмутиться тем, что призрак лишает его возможности разделить завтрак. — Открой рот. — Когда приказ исполняется, Се Лянь опускает на язык демона одну из ягод, после чего ладонью надавливает на подбородок снизу. — Приятного аппетита, Сань Лан. Прямому приказу Бедствие не сопротивляется, пережёвывая и проглатывая угощение. — Умничка. — Он улыбается, упирая два пальца в острый подбородок, даёт команду снова отрыть рот. — Найдём сейчас старосту. — Новая ягодка занимает место прежней, и Се Лянь позволяет себе шалость — скользнуть пальцами по нижней губе. Сам же веселится, состроив при этом насмешливое выражение лица и пропустив в голос капризное высокомерие. — Шире, Сань Лан, почему я должен пачкать об тебя руки? То, как вздрагивает демонёнок, проглотив очередную сладость, приправленную насмешкой — потрясающе, а взгляд, который устремляется на изгнанного Бога снизу вверх — гремучая смесь удивления, восторга и благоговения. Маленький щеночек, виляющий хвостом на поддразнивания хозяина, не понимающий, что именно кроется за ласковой интонацией, даже если это «Кто здесь главный дурак?!» — Сань Лан слова понимает, но вилять хвостом не перестаёт. И когда в следующий раз, уже без подсказок, призрак послушно открывает рот, он удерживает его шире, прикладывая видимые усилия, демонстрируя, насколько готов подчиняться даже унизительным приказам. Ладно, Се Лянь должен признать, он не ожидал, что подобная картина окажется настолько волнующей и вынудит его собственные эмоции скрутиться густым комом в груди. Физически невозможно остаться спокойным, наблюдая за Искателем Цветов под Кровавым Дождём, покорно исполняющим любую прихоть. Но ничего, Се Лянь — взрослый мальчик и способен удержать лицо подчёркнуто нейтральным, допуская не больше, чем бледную тень игривой заинтересованности. Пусть демонёнок задыхается от эмоций, а принц останется лишь ленивым участником игры, почти не увлечённым происходящим. По крайней мере с виду. Пять столетий притворств стоили того, чтобы сейчас удержать нужную маску. Он кладёт новую ягоду, и, пока Сань Лан проглатывает, отпивает прохладной родниковой воды, не давая голосу подвести его. — Хочу расспросить Хэн Му про возможное место обитания твари. Учитывая, что она уже несколько недель охотится здесь, у неё должно быть логово. — Он пережёвывает оставшуюся лепёшку и съедает часть ягод, прежде чем продолжить. — Место, где она прячется днём, где выводит потомство, если оно у неё есть, я хочу знать где оно находится. Он задумчиво обводит край пиалы, прикидывая, какие ещё шаги стоит предпринять в предстоящий день, чтобы не затягивать со всем происходящим в деревне, в то время как Сань Лан отыгрывает роль внимательного слушателя, ловящего каждое слово. — После пройдёмся по округе. Он склоняет голову, протягивая руку, и подцепляет подбородок демонёнка, положив большой палец на нижнюю губу. И когда тот закономерно открывает рот, принц упирается подушечкой в грань нижнего рядя зубов, фиксируя и стараясь не залиться краской от мягкого, пугливого прикосновения кончика языка, который призрак изо всех сил старается держать неподвижным. Он хотел бы ощущать внутри ту же невозмутимость, что выдерживает снаружи. Но не представляет, как перестать наблюдать, изучать, запоминать и при этом не ощущать смущение, сжигающее изнутри. Уверен, что несмотря на спокойное выражение лица, взгляд выдаёт нетерпение и желание. Иначе бы демонёнок не глядел в ответ с таким восхищением и благоговением. Демоны, удивительные создания. Да, их поведение явно не похоже на стандартную динамику слуги и Господина. С другой стороны, каждый ли слуга влюблён в хозяина? — Когда ты в своей истинной форме, твои клыки чуть длиннее и острее. — Не то что бы он так внимательно наблюдал, но… Да, он определённо обращал внимание, любуясь игривыми улыбками Бедствия — теми самыми лисьими очаровательными оскалами. А также, ощущал физически, во время моментов передачи духовных сил, натыкаясь на острые грани языком. — Покажи. Форма Сань Лана размывается, и призрак предстаёт перед Градоначальником Се в истинном обличии. Оказывается ещё ближе, касаясь внутренней стороны бёдер. Се Лянь не это имел в виду, подразумевая изменение исключительно зубов, но брать слова назад не собирается, лишь закусывает внутреннюю часть нижней губы, сдерживая эмоции. Солжёт, сказав, что за жалкие часы не соскучился по настоящему обличию Сань Лана. По непослушным рассыпавшимся по плечам волосам, по острым линиям лица, углубившимся скулам и повязке, прикрывшей правый глаз. До нечестного красивый. — Это ведь последствие становления демоном? Не поверю, что они были у тебя в смертной жизни. — Возможности ответить у Сань Лана нет, да он и не сильно пытается, полностью потерянный в происходящем. Се Лянь уже изучал клыки Сань Лана и в лисьей, и в волчьей форме, но скользнуть указательным и средним пальцем в широко раскрытый рот истинного обличия Бедствия — несравнимый опыт. Нижних клыков он касается осторожно, разведя пальцы, оглаживает верхние грани ровного ряда зубов, пока не останавливается на двух острых вершинах. Принц чуть склоняет голову, в любопытстве наблюдая за дрожью, охватившей призрака. — Тише. — Бросает принц, когда демонёнок не сдержавшись, глубоко вдыхает носом. Разве он не вернулся в демоническое обличие? К чему вообще дыхание? Или это способ вернуть самообладание? — Не шевелись. Взгляд опускается на стиснувшие ткань штанин кулаки. Демонёнок жмурится в попытках подчиниться, но получается слабо, от чего улыбка принца становится шире. Неужели где-то здесь проходит грань самоконтроля Бедствия? Се Лянь и не думал, что прощупать её окажется столь легко. — Удивлён, как ты не царапал меня каждый раз при передаче духовных сил. — Пальцы поднимаются выше, скользнув под верхнюю губу, и давят на острый правый клык. Зубы не производят того же устрашающего эффекта, что и звериный оскал, но почему-то Се Лянь ощущает куда больший трепет именно сейчас. Или правильнее сказать «иной»? Раньше он веселился, игрался, испытывал трепет от смертельной опасности, в которую протягивал пальцы. Буквально. Сейчас нет ни страха, ни захватывающего восхищения силой демонстрируемого оружия. Зато присутствует навязчивое желание не убирать руку вовсе, скользнуть по бархатному языку, проверив насколько глубоко в горло он может погрузиться. Желание сильнее надавить большим пальцем второй рукой на нижний ряд зубов, вынудив демона раскрыть рот шире. Приказать открыть глаза, чтобы разглядеть расплывчатое сознание, обнажив скапливающуюся в уголках глаз влагу, которую Се Лянь замечает уже сейчас. Ничего из этого ему не знакомо и ошеломляет интенсивностью. И он слишком поздно ощущает жар, томящийся в районе паха, вынуждающий уже собственные бёдра напрячься, чтобы контролировать совсем дикие, неправильные реакции тела. — Держи открытым, не закрывай пока. — Произносит изгнанный Бог, неспособный выдержать той волны, что охватывает тело. Он отстраняется, выскальзывая пальцами из горячего рта, но вторую руку не отпускает, продолжая удерживать демонёнка за нижнюю челюсть, что делает озвучивание приказа бессмысленным действием. Сань Лан не возражает — у него нет такой возможности. Замирает в крепкой хватке, едва заметно сглатывая скопившуюся слюну, уже наловчившись проворачивать неудобный трюк — восхитительную возможность для принца наблюдать за движением вытянутого горла. Вынуждает подавлять желание впиться в него зубами. Се Лянь кладёт последнюю ягоду и давит на плод, пока тот не лопается, растекаясь соком по языку. Только тогда принц убирает руки, отстраняясь. — Надеюсь, Сань Лану понравился завтрак? Се Лянь облизывает пальцы, ловя взгляд распахнувшегося демонического глаза. Одна ягодка — недостаточное лакомство, чтобы призрак пережевывал и глотал длительное время, но Хуа Чэну всё равно требуется пауза, чтобы подать голос после длительного молчания. Слишком много времени для обычного вопроса. «И это то, так внимательно ты меня слушаешь? Или всё рвение, с которым готов выполнять приказы? Ну-ну.» — Этот недостойный… — Он облизывает губы, испачканные соком, в попытках перевести дух и продолжить. — …этот слуга благодарен Вашему Высочеству за угощение. Се Лянь довольно усмехается. — Ну ещё бы, я ведь щедрый хозяин. — Он треплет рассыпчатые волосы на макушке Бедствия, второй рукой подманивая к себе Жое. — Теперь можно выдвигаться. Надеюсь, у Сань Лана не будет проблем с тем, чтобы идти? Это насмешка, но внутреннее ощущение подсказывает, что она недалека от истины. Даже собственные ноги подводят, неожиданно оказавшись куда слабее, чем он ожидает. Пламя инородного возбуждения, стянувшееся внутри, продолжает мешаться. Пять сотен лет изгнанный небожитель не знал желания, ни физического, ни внутреннего. И если со вторым пунктом успел свыкнуться и примириться, то предположить, что может желать ещё и… Он явно к подобному не готов. Нужно на улицу. Жое поднимается к шее, пряча канги, ощущая бешеный ритм сердца и осознавая, насколько выбит из колеи её хозяин. Лишь бы не споткнуться сейчас на ровном месте, вынудив ленту ловить его. Такого позора он не переживёт. «Ну что? Наигрался?» — Саркастично ворчит внутренний голос. А как теперь самому восстановить дыхание? Подсознание — глупая шутка — подбрасывает строчки сутр, но Се Лянь встряхивает головой, отгоняя зазубренные фразы. Ну уж нет, он способен выдержать это самостоятельно. Достаточно ведь просто не смотреть больше в сторону Сань Лана, да? Это пройдёт само по себе? Он даже толком не возбуждён, просто тягучая тяжесть и слабость — не самые страшные симптомы? И пускай возбуждение угрожает обернуться катастрофой, затронув ту часть принца, что и вовсе не должна была никогда пробудиться, он уверен, что сможет отвлечься. «А всё из-за того, что кто-то не умеет держать себя в руках.» — Едкий комментарий совсем не помогает. «Ещё скажи, что не понравилась устроенная игра.» — Ехидничает другая его часть, наслаждающаяся каждым мгновением. Но дело не в том, что ему не нравится развлекаться с демонёнком. Проблем в том, как сильно он увлекается. На улице по-весеннему свежо, даже немного зябко, и туман никуда не делся за ночь. Белёсая пелена висит между домами, делает мир зыбким и нереальным. В городе Призраке тоже повсюду туман, но привычная буйная жизнь разгоняет его, наполняет мир красками. Здесь же смертные боятся сделать лишний вдох, и туман заполняет образовавшуюся пустоту. Се Лянь уже движется к дорожке, когда хрипловатый низкий голос Сань Лана, задержавшегося в доме чуть дольше, останавливает его. — Ваше Высочество. Принц оборачивается. Демонёнок, принявший прежний облик и старательно отводящий взгляд, кивает в сторону входа во временное жилище. Над дверью, в месте предназначенном для оберегов, закреплена красная бумага. Тонкий, дешёвый листок, уже начавший выцветать по краям, а на нём — иероглифы. Корявые, явно выведенные неумелой рукой. «Хуа Чэн.» Се Лянь возвращается, всматриваясь, пока демонёнок отстраняется, поддерживая дистанцию. Пугливая очаровашка. Те же линии, что и на доме лекаря, те же дрожащие штрихи. — Всё меньше похоже на совпадение. — Пальцы касаются края бумажки. Первая мысль — сорвать и рассмотреть ближе, но он останавливает себя. Этот дом ведь действительно охраняется Искателем Цветов под Кровавым Дождём, почему бы не усилить эффект даже таким нелепым способом. — Твои бабочки вчера не находили что-то вроде святилища? — Задумчиво уточняет принц, пытаясь вспомнить хоть что-то из вечернего доклада призрака, но натыкается лишь на чёрное марево. Мозг почти сразу перестал воспринимать слова, сосредоточившись лишь на спокойной журчании бархатного голоса. — Место, куда жители деревни приносят подношения? Смертные не могут оставить поселение без покровителя и не попытаться привлечь внимание кого-то могущественного для защиты. Сань Лан приглушает голос, чтобы хрипотца не резала слух. — Было что-то похожее на окраине. — Славно. Тогда, я хочу прогуляться. Он выжидающе оборачивается к демонёнку, разглядывающему камни возле сапог. Тот послушно кивает, не подняв взгляд, и находит в себе силы отпустить плетень, за который удерживался, чтобы направить принца в нужную сторону. Губы Се Ляня растягиваются в улыбку, наблюдая за очаровательной картиной слабости. Его демонёнок просто прекрасен в податливости и восприимчивости. По дороге появляется возможность рассмотреть деревню при свете тусклого солнца, но ничего нового обнаружить не получается. Покосившиеся дома, кривые тропинки, затаившаяся тишина — знакомая картинка, хотя с приходом дня, люди повыбирались из своих лачуг. Вдали начинают проступать силуэты местных, тусклые отпечатки иллюзии жизни. В тени под навесом неподвижно сидит юноша с большой горбинкой носа, за углом мелькает и замирает ссутулившаяся тень, у колодца стоит женщина с коромыслом и пустыми вёдрами, отвлёкшаяся на проходящих мимо чужаков. Где-то перекликаются хриплые голоса, но всё это звучит приглушённо. Се Лянь не видит недостатков. Тишина и уединение, даже несмотря на молчаливое присутствие посторонних, лучше, чем навязчивое внимание. — Вероятно, они сильно истощены и ослаблены из-за влияния демонической энергии. — Комментирует Господин Се, встречаясь взглядом со старухой, сидящей на земле возле дороги. Неподвижная, блеклая тень, находящаяся на грани жизни. Если они находятся на земле мёртвых последние недели, то последствия скоро начнут давать о себе знать. Нужная хижина стоит отдельно от остальных построек, будто её намеренно вынесли за невидимую черту, отделяя мир смертных от превозносимого ими Бога. Дом меньше остальных, но крепче. Стены сколочены на славу, крыша не проседает. Кто-то постарался, когда строил это место. Се Лянь останавливается, подняв взгляд. Десятки красных бумажек, наклеенных одна на другую слоями, как чешуя. Новые, яркие, ещё не тронутые временем, и старые, пожухлые, поблёкшие. Они покрывают всю притолоку, спускаются по косякам, лезут на стены. И на каждой — одно и то же имя. «Хуа Чэн», «Хуа Чэн», «Хуа Чэн». — И ты не обратил на это внимания при разведке? Бедствию плевать на поклонение живых, но он должен был сообщить о чем-то таком, повинуясь одному из приказов принца. — Бабочки не успели осмотреть его близко, прежде чем связь пропала, прошу извинить этого никчёмного слугу. По крайней мере небольшая прогулка по деревне помогла кому-то остудить голову и вернуть способность говорить. Се Лянь пропускает извинение мимо ушей, приближаясь к постройке. Протягивает руку, проводя пальцами по множеству иероглифов. — Столько усердия… — Произносит Се Лянь. — …Для тех, кто провёл здесь всего пару недель. — Полагают, что смогут задержаться. — В голосе сквозит насмешка. Видимо демонёнок разделяет отношение Градоначальника Се к беженцам. «Задержаться? Ещё чего.» Возможно, он так и не стал императором Сянь Лэ, не повелевал государством, не проявил себя как правитель. Но даже его скудного опыта хватило понять простую истину: защищать нужно только своих людей, а не жертвовать всем ради чужих голодных ртов. Се Лянь толкает дверь, встречая полумрак. Единственное окно затянуто тканью, но несколько лучей с трудом всё же пробиваются. Пахнет благовониями — дёшево и приторно, а ещё сухими травами и землёй. — Скудненько. — Скучающе комментирует демонёнок, задерживаясь в дверях, пока Се Лянь проходит к грубо сколоченному алтарю. Доски кое-как подогнаны, торчат щепки, а на поверхности собрался слой пыли. Чаши с подношениями расставлены на удивление ровно, почти ритуально, вот только дары совсем изветшали. Горстка риса в одной, увядшие полевые цветы в другой, дешёвые благовония давно истлели. Зато находится статуя, вернее, статуэтка. Се Лянь берёт её в руки, рассматривая фигурку, вырезанную из дерева. Грубо, неумело, топорно, но в ней угадывается заложенный образ: высокий мужчина в развивающихся одеждах, с высоким хвостом, с чем-то, что должно изображать ятаган в руке — Эмин, понял бы любой, кто хоть раз изучал символику изображения Алого Бедствия. Лица не разобрать — дерево где-то сколото, где-то просто не проработано, но это и не важно для существа, известного как оборотень. Чего-то не хватает. Се Лянь оглядывается, пытаясь уловить изъян убогого святилища. Тяжело понять, но он ощущает недостаточность этого места, хотя с точки зрения канонов и правил оно выстроено терпимо. — Итак. — Говорит Се Лянь, проглаживая статуэтку по голове. — Целая деревня твоих верующих. Убегая от опасности, люди пришли искать укрытия именно в царстве Искателя Цветов под Кровавым Дождём и решили не гневить хозяина, молясь небесным богам? — Им хватило мозгов не молиться идиотам на небесах… — Вторит мыслям Сань Лан за спиной, а в его голосе — лёгкое презрение. — …Но в конечном счёте с нужным Богом они всё равно промахнулись. Се Лянь оборачивается. На лице Хуа Чэна — скучающее безразличие. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, и глядит на убранство вокруг с явным безразличием. Будто это не его изображение, и алый демон вообще не имеет отношение к происходящему. Для существа, которому молятся и мёртвые, и живые, наверное, это действительно обыденность. Очередная деревня, очередные верующие, очередные попытки достучаться до того, кто слишком занят или недостаточно заинтересован, чтобы слушать. — По крайней мере они молятся тому, кто в теории способен их услышать. — Се Лянь не скрывает насмешки. Вот только Хуа Чэн не теряется, ощутив укол, напротив, улыбается. — Мой Бог слышит меня прямо сейчас. Такой довольный собой, просто отвратительно. Се Лянь обязательно попытался бы это исправить, если бы не… Мой Бог. Как же невообразимо правильно и одновременно неуместно звучит. Запретно, желанно, почти болезненно. Его раздражает, с какой лёгкостью Хуа Чэн способен вывести его из равновесия, чем-то столь небрежным. Се Лянь так и не понял, как относиться к «акту поклонения», выражаемому демоном. Он догадывается, что это способ Хуа Чэна выразить привязанность, проявить жест серьёзных намерений и самоотдачи в отношении принца. Он сомневается, что Бедствие, Князь демонов, способен в полной мере осуществлять религиозное поклонение в адрес какого-либо Бога, даже изгнанного. Но возможно Сань Лан пытается показать принцу какую-нибудь сахарную мысль, из серии «Даже изгнанный, в моих глазах, ты заслуживаешь поклонения большего, чем отбросы на небесах» — ну или что-то в этом роде. Се Лянь закрыл на это глаза, но с волнением в груди справиться не может. Поклонение, вера... Слишком личные темы, всё ещё отзывающиеся тупой болью в груди, вызывающие глухое раздражение. — Прошу меня простить, Господин… — Женский голос прерывает невнятные мысли. За спиной демонёнка мелькает фигура, и рядом на крыльце появляется девушка с небольшой корзиной полной яблок. Знакомое лицо. Тёмные волосы прибраны в незамысловатую причёску. Застиранная, затёртая одежда не скрывает, а лишь подчеркивает неестественную худобу — мешком обвиснув на ссутулившейся фигуре. Покрытые шрамами руки, обнаженные до локтей, сжимают ношу. Старшая сестра мальчишки, прицепившегося к Се Ляню минувшей ночью. — Вы пришли вознести молитву Его Превосходительству? — Тихий вопрос. Карие глаза устало поднимаются вверх. Вчера ночью она напоминала мертвеца, восставшего из могилы или демоницу-паучиху, оплетающую покосившийся домишко серой паутиной, сегодня — утомлённого жизнью подростка, слишком рано познавшего взросление. — Мое имя Чэнь Вань. Глубокий поклон, взгляд опускается в пол. — Прошу прощения, здесь немного не прибрано, дайте мне минуту. — Она протискиваясь мимо Сань Лана. Неловко вжимая голову в плечи, опускается на колени перед алтарём и протягивает руки к засохшим подношениям, начиная прибираться. — Обычно мы лучше приглядываем за святилищем Его Превосходительства, но сейчас… были несколько отвлечены. Оправдания слабо засчитаны, ведь Се Лянь уверен, окажись он в храме возведенным в его честь Сань Ланом, обнаружит там безупречную чистоту даже с учетом, что сам демонёнок находится за сотни ли от святыни. Интересно, когда он начал мыслить исходя из позиции: Сань Лан не может не впечатлять. — Обычные боги плохо слышат молитвы исходящие из мира мёртвых? — Уточняет принц, насмехаясь над отчаянием людей, дошедших до молитв демону. Насколько были глухи небожители к их речам прежде, что смертным пришлось бежать в мир мёртвых, меняя покровителя? — Обычные? — Испещрённые шрамами руки замирают на мгновение, прежде чем ссыпать неугодный мусор в развёрнутый отрез грубой ткани. — Никаких других богов нет. Мы не молимся иным богам. Она хмурится, а в голосе проскальзывает обиженная, возмущенная нотка. — Мы всегда молились только Его Превосходительству. И всегда будем.