Гегемония веры

— Умоляю, Господин, помогите А-Дуну! Прошу, пойдёмте со мной. Хуа Чэна останавливает от вмешательства сосредоточенный взгляд принца, анализирующего ситуацию. Холодный просчёт, определяющий их следующий шаг. И ладно бы вопрос заключался лишь в жизни мальчишки, но ведь неясно, где больше шансов поймать след их юркой цели. Проверять нужно всё. А бабочки — бесполезные твари, неспособные ни на что путное, кроме разочарования в самый неподходящий момент, — недоступны и за ненадобностью оставлены в хижине, где им и место. — Сань Лан, иди на кладбище, я проверю юг. — Принимает решение принц. Хуа Чэну дважды повторять не нужно. Он рад избавить Бога от навязчивой компании шумного смертного, постоянно действующего на нервы. — Будет исполнено. — Отзывается Бедствие, склоняясь в поклоне, на который уходящий принц уже не смотрит. Зато взгляд Хуа Чэна задерживается на Его удаляющейся спине, расправленных плечах, уверенной поступи. Он впитывает образ, как глоток последнего свежего воздуха, прежде чем развернуться к своей душной задаче — к дёрнувшемуся в сторону лекарю, по-видимому, сохранившему неприятные воспоминания о последнем контакте с демоном. — Эй! Зачем так грубо, Господин! — Взвизгивает мужчина, когда Хуа Чэн хватает его за шиворот, не желая тратить время. — Я ведь могу… я могу идти своими ногами, Господин! «Да, но недостаточно шустро.» Бедствие тащит лекаря за собой, игнорируя трепыхания и причитания. А тот на удивление быстро смиряется с ролью куля, перебирая ногами, чтобы не падать. — Даже не представляю, как силён Господин Се, раз ему подчиняется тако-ой сильный демон, как Вы! — Когда они удаляются достаточно далеко от святилища, Ку Хуан решает скрасить их путь болтовнёй. Очень опрометчивое решение. Голос скачет от тряски, но неудобство ничуть не убавляет энтузиазма. — Не думал, что кто-то столь могущественный может быть обычным слугой, удивительно! Ку Хуан, кажется, совершенно позабыл о трупе и монстре. Фанатичный разум переключился на новый, сподручный объект для одержимости. — И пришли по велению самого Искателя Цветов под Кровавым Дождём! Просто невероятно, хотел бы я с ним встретиться! — Он выворачивает шею, пытаясь поймать взгляд Хуа Чэна. Его взгляд горит лихорадочным огнём, полным жадного, изучающего любопытства. До чего утомительный человек. Благо, именно Хуа Чэн отправился с ним, а не Его Высочество. — Тебе стоит быть осторожным со своими желаниями, знаешь, они имеют свойство сбываться. — Наблюдать за безумием, особенно когда оно так напыщенно и глупо, может быть занятным, но не в случае Ку Хуана. — Хочешь, я организую вам встречу с Искателем Цветов прямо сейчас? Смертный — к его чести или безрассудству — не сжимается в ужасе, а, напротив, расплывается в щербатой улыбке. — Нет-нет, Господин, что Вы! — Он взмахивает руками, демонстрируя возбуждение (или пытается храбриться?). — Я не посмел бы отвлекать Его Превосходительство от дел! Но, может быть, после того как мы поймаем эту тварь? Я столько слышал о его могуществе! Говорят, он повергает целые армии и способен принять облик любого зверя! Это правда? В одержимости Ку Хуана сквозит восторг учёного, желающего препарировать дохлую белку. Его преданность — преклонение перед силой, бездумный фанатизм, лишенный истинной веры. Пустышка. Внутри Хуа Чэна поднимается волна брезгливого отторжения. Он отдёргивает руку, вынуждая лекаря идти дальше самостоятельно, не желая больше прикасаться к отбросу. Мужчина проворно восстанавливает равновесие и быстро возвращается к прежней тарабарщине. — Полагаю, он даже могущественнее Вас! Точно-точно, самый сильный! А вот это оставить без ответа нельзя. — Искатель Цветов действительно сильный демон, но далеко не самый могущественный. Ку Хуан теряет дар речи, в ужасе раскрыв глаза. Страх религиозного фанатика, услышавшего ересь в адрес своего бога. — В-вам не стоит так говорить! — Поджав губу, огрызается лекарь, сложив руки на груди и вздёрнув высоко подбородок. — Его Превосходительство — Бедствие, Непревзойдённый князь демонов. Вы даже не представляете, на что он способен! Хуа Чэн осмеливается предположить, что немного осведомлён. — О, удиви меня. Ку Хуан, воодушевлённый разрешением говорить о предмете своего интереса, приосанивается, и его голос обретает почти проповеднический оттенок. Правда, стоять на месте Хуа Чэн ему не даёт, просто пройдя мимо и вынуждая двигаться дальше. — Говорят, он одним лишь взглядом обращает в бегство целые армии! А его ятаган, Эмин, способен разрубить саму душу. И нет такой брони или заклятья, что выстояли бы против него! Что уж говорить о тех несчастных, которые осмелились бросить ему вызов на горе Тунлу… Они все полегли, все до единого! Хуа Чэн без всякого впечатления вспоминает кровавое месиво. Те, кто там не был, любят слагать красивые легенды. Но битва на горе Тунлу была не героической балладой, а утомительной, изнуряющей, бесконечной мукой. Настоящей мясорубкой, где в глотку готова вцепиться любая обезумевшая тварь, стоит лишь пошатнуться. Хуа Чэн помнит влажный хруст ломающихся костей, чавканье грязи под ногами, смешанной с кровью и внутренностями, и сводящий с ума вой духов, сливающийся в единую ноту отчаяния. Никаких «несчастных» там не было. Только хищники, падаль, и он сам — самый голодный из всех. Однако не в его правилах разубеждать глупцов, ищущих в хаосе величие. — А ещё говорят… — Голос становится тише, голова вжимается в плечи, а руки разбегаются в стороны в попытке достичь драматического эффекта. — …что сам император небес не в силах совладать с ним и небеса трепещут при одном упоминании Алого Бедствия! Это могло иметь правдивое основание, но исторически сложилось, что Цзюнь У отличался редкостным скудоумием, не осознавая, как быстро утекает его время, а у Алого Бедствия не было цели запугать небесного индюка. — Но самое главное. — Ку Хуан мечтательно вздыхает, отведя взгляд. — Призрачный город. Говорят, это место, где нет смерти, нет голода и нет страданий. Что он привечает там всех отверженных и проклятых и царит там вечный праздник, а Его Превосходительство прохаживается по улицам в обличье прекрасного юноши и никто не смеет поднять на него глаз! У Хуа Чэна неприличное количество обличий, и многие вылеплены в соответствии со всеми канонами мирской красоты. Жалкие попытки создать хоть что-то, достойное взгляда того, кто в действительности определяет стандарты идеала. Пустословы в городе и впрямь захлёбываются слюнями, восхваляя очередной образ своего божества. Но только слепец не поймёт, кто на самом деле единственный в своём роде «прекрасный юноша, на которого никто не смеет поднять глаз». — Забавно, что ты упомянул Призрачный город. — Последние домики проскальзывают мимо. Хуа Чэн оглядывает лесной массив перед собой, слегка приподняв бровь. Разве кладбище не должно располагаться на какой-нибудь опушке? Но Ку Хуан шагает вперёд совсем не смущённый, ступая на слабо протоптанную тропу, ведущую под тень лесного купола. — А как иначе? Призрачный город — венец могущества Его Превосходительства. Целая империя призраков и демонов, подчинённая одному существу. Разве не захватывающе? — Говоришь так, будто оказывался там лично. — А, э… нет, что Вы, какая чушь. — Нервный смешок, подёргивание седой бороды. — В Призрачном городе смертным не место, конечно же, само собой разумеется. Разве кто-то из опрометчивых смельчаков смог бы оттуда вернуться? Лесной участок оказывается коротким. — Ты называешь Призрачный город венцом могущества Искателя Цветов… — Деревья редеют, и Хуа Чэн с интересом улавливает проступающее впереди пустое пространство. Они в самом деле идут к кладбищу, а не в глупую ловушку, в которую Ку Хуан, не имея мозгов, мог попробовать его заманить. — …А ведь он даже больше не является его Градоначальником. Ку Хуан замирает на месте, и его ноги проезжаются по грязи, взметнув облако прелых листьев. Он оборачивается, и на морщинистом лице впервые проступает нечто, отличное от лихорадочного восторга — глубокая, детская растерянность. — Что?.. Но как?.. Кто же тогда?.. Хуа Чэн обходит его и первым ступает на поляну. Пусть Ку Хуан гадает. Может, хоть так разовьётся мигрень у него, а не у окружающих. Кладбище встречает разрытой пустой ямой, едва ли достойной называться могилой, да разрушенной оградой. В остальном — пустырь в отдалении от деревни, ограждённый небольшим участком леса. Обычная поляна, ничем не примечательная, даже могильных камней или небольшого святилища не нашлось, будто до этого дня здесь и вовсе никого не хоронили. Хотя, если вспомнить перечисляемый некролог минувших дней, смерть — частая гостья в их деревне. Хуа Чэн ощущает фальшь. Слишком стерильно, даже воздух недостаточно полнится демонической энергией — с меньшей интенсивностью, чем само поселение. Хэ Му встречает их ещё на подходе к кладбищу. — Я благодарен, что Вы отозвались на просьбу о помощи. Он склоняется в коротком поклоне, который Бедствие игнорирует. Хуа Чэн в принципе не комментирует происходящее и не задаёт вопросов, полагая, что его присутствие и так достаточно многословно. Благо у старосты хватает проницательности сразу перейти к делу, не разбрасываясь словами. — Она появилась из леса, мы едва успели опомниться. Мы только-только собирались хоронить убитого, когда она метнулась на поляну. — Значит, существо обитает не в самой деревне, а приходит извне. Занятно, тогда, возможно, им с Его Высочеством пора прекратить тратить время на смертных и отправиться вглубь призрачного леса, выискивая цель там. Жена Ку Хуана стоит у края ямы, вцепившись побелевшими пальцами в плечи. Заметив подошедшего мужа, бросается к нему, но робеет, оказываясь вблизи остальных мужчин. — Оно было огромным, Господин… — Её голос срывается. — Я… мы стояли у самых деревьев, и она… — Женщина замолкает, прижимая ладонь ко рту не в силах продолжать. Зато у её мужа нет проблем с тем, чтобы загородить жену худощавой фигурой, чуть ли не подпрыгивая от воодушевления. — Нет времени на болтовню. Нужно отправиться по её следам! — Ку Хуан сдерживался последнюю минуту, и выдержка дала сбой. Настоящий герой, Бедствие почти готов оценить его подвиг аплодисментами. — К чему теперь спешка? Раз это существо утащило цель, значит, сейчас уже нашло уютное местечко для перекуса и, не торопясь, наслаждается угощением. — Пожимает плечами Хуа Чэн. В его интересах закончить здесь побыстрее, чтобы вернуться к Его Высочеству, но идти на поводу у Ку Хуана и его возбуждённой одержимости совершенно не хочется. — Н-но ведь! Но ведь это такой шанс! — Пальцы нервно бегают по затёртым одеяниям, то и дело дёргая тонкие завязки. Видя, что Ку Хуан больше вносит хаос, нежели помогает, староста умело отодвигает его за свою спину, занимая ведущую роль в разговоре. Даже если Хэ Му — беспросветный нытик, расклеившийся прошлой ночью на ровном месте, по крайней мере, он не безнадёжен и даже обладает зачатками благоразумия. — Уважаемый Ку-ишэн просто нервничает, ведь существо утащило помимо покойного ещё и его дочь. — Спокойно поясняет Хэ Му, хотя в его голосе проскальзывает лёгкое неодобрение в адрес паникёра. — Сами понимаете, он просто потрясён произошедшим, прошу его простить. «Утащило дочь? Ту самую девчонку с пустым взглядом?» — Ты столько раз говорил, как важно не упустить возможность увидеть эту тварь, и восторгался всю дорогу Искателем Цветов, но ни разу не упомянул, что в лес утащили твою родную дочь? — Уточняет Бедствие, ничуть не удивляясь растерянному взгляду, мелькающему за спиной старосты. Одержимый фанатик, сам по себе чудовище, лишённое даже базовых отцовских чувств. — Я… А, эм, конечно, я упоминал об этом! — Оправдывается Ку Хуан, прикладывая руку к сердцу, что совершенно не придаёт убедительности его лжи. — Это в любом случае важно, поэтому нам и нужно спешить! «Ну конечно, иначе как ты будешь жить дальше после такой утраты?» По ощущениям Ку Хуан даже не заметит изменений в собственном доме и того, что в нём стало на одного человека меньше, если только это не помешает его исследованиям. Зато его жена сотрясается от рыданий, пряча лицо в платке. Хуа Чэн переводит скучающий взгляд на женщину, и та, ощутив внимание, промакивает глаза тканью и прижимает её к груди. — Прошу, Вы нам поможете? — Голос хрипит от слёз, но почти сразу женщина оказывается задвинута за спину старосты. Ох, ну конечно, как ему распинаться о своих проблемах — это можно, а как кому-то ещё понадобилось выплакаться… — Мы отправили поисковую группу в лес, но не уверены, что у них получится выйти на след. — Сегодня он выглядит более собранным, чем минувшей ночью. На лице затаённая усталость, скрытая хмурой сосредоточенностью. — К сожалению, никто из нас не обладает столь впечатляющими способностями к поискам… Многозначительный взгляд в сторону Хуа Чэна прозрачно раскрывает намёк. Чудесно, его пытаются использовать в роли ищейки. Но Бог пожелал, чтобы Хуа Чэн разобрался во всём произошедшем в этом месте. И это совпадает с нуждой смертных. А раз Его Высочество приказал разобраться с тварью — он разберётся. Демон коротко кивает, не удостаивая Хэ Му словом, и переводит взгляд на тёмную глубину леса. След твари виден отчётливо: надломленные ветки, смятая трава. — Если у вас нет желания быть разорванными, то оставайтесь здесь, — бросает он через плечо. Решит кто-то дёрнуться за ним — их беда, у Бедствия нет нужды играть в спасателя, а уж в защитника… Он ступает под тень деревьев, позволяя тишине поглотить его. Идёт быстро, лавируя между стволами. Ему не нужны бабочки, чтобы видеть цель. След, оставленный тварью: в начале кровавые подтёки, поломанные ветки, а позже, когда она слилась воедино с лесной чащей, — тяжёлый, пульсирующий ненавистью и голодом духовный шлейф. Он был незаметен в деревне, где каждая балка провоняла её силой, но отчётливо сквозил в этом месте. В воздухе отчетливо пахнет кровью. Демон успевает заметить, впереди, между древесных стволов, промелькнула человеческая фигура. Тут нет поляны или открытого участка. Всё те же чёрные стволы, кустарники и густой туман. Вот только пожухлая трава орошена кровью, а разорванные останки ушедших в лес крестьян усеяли чащу. То, что когда-то было людьми, теперь бесформенным месивом разметалось по округе. Выпущенные кишки багряными змеями блестят в тусклом свете, обвивая корни. Острые осколки костей торчат из разорванных конечностей, а внутренности, перемешанные с грязью и белой слизью, превратились в сплошную кашу. Такая знакомая вонь. Но взгляд Хуа Чэна не задерживается на изувеченном пейзаже ни на секунду. Посреди месива стоит фигура в серых одеяниях, пленяющая взгляд. Его Высочество. Сердце Хуа Чэна взволнованно замирает. Его Высочество не замечает приближения демона или же игнорирует его, узнав по шагам. Он спокоен — сидит на корточках возле одного из трупов, слегка склонив голову, и рассматривает останки. Поза расслаблена, а на лице застыло выражение ленивого, отстранённого интереса, которое Хуа Чэн обожает до дрожи в коленях. С первого взгляда видно, что принц цел, невредим, лишь запачкан кровью — определённо, чужой. Он сияет среди устроенной бойни, как истинное божество, снизошедшее на поле брани. Невредимый. — Задерживаешься. — Бросает Его Высочество, поднимаясь в полный рост. Он отряхивает колени, слегка морщась при виде капель крови на подоле. — Объяснишь, как так вышло, что я уже здесь, хотя уходил совсем в другую сторону, а ты только сейчас соизволил явиться? Хуа Чэн не отвечает. Он замер у покосившегося дерева, наблюдая за тем, как принц, решив-таки уделить Бедствию внимание, неспешно поворачивает голову и смиряет его раздражённым взглядом. — Я ожидал большего от своего слуги. — В словах принца сквозит знакомое высокомерие и неприкрытое превосходство. Его Высочество направляется в сторону демона, сложив руки за спиной. Со скучающей надменностью глядя на замершего призрака, он подходит вплотную и приподнимает бровь. — Так и будешь молчать или я наконец-то услышу от тебя… Хуа Чэн поднимает руку. Ладонь ложится на шею, подушечки пальцев скользят по нежной коже — так скульптор изучает причудливый орнамент, выточенный руками иного мастера. Холодное любопытство, капелька себялюбивого эгоизма при выявлении простой истины — его талант вновь не удалось никому затмить. — Настолько жалкая фальшивка… — Вздыхает Бедствие, сжимая горло раньше, чем существо перед ним успевает среагировать на слова. — У меня даже забавы ради не появилось желания подыграть. А ты и вправду думала попытаться меня обмануть? Это оскорбительно. Мало того, что мерзкая падаль посмела принять облик по подобию Божества, она ещё и в самом деле ожидала, что Хуа Чэн поведётся на такую никчёмную фальшивку. — Ч-что ты несёшь, С-Сань Ла… — Алый демон закатывает глаза и резко сжимая пальцы. Лишь почувствовав характерный хруст, сопровождаемый вязким щелчком, он отпускает обмякшую куклу с раздробленными шейными позвонками. Он стряхивает кровь с руки и переступает через труп. Оглядывая туманное пространство вокруг и обращая внимание на ошмётки крестьян, Хуа Чэн замечает закономерность. Повторяющаяся картина, которую он наблюдает из раза в раз, начинает наводить на определённые мысли. Трупы смертных наполнены внутри демоническим ядом и зловонием гниющего проклятья. Один раз — случайность, второй — совпадение, третий? Подавляя брезгливость, Хуа Чэн смотрит на труп марионетки позади, и пазл складывается окончательно. — Моему хозяину не так давно не дали как следует развлечься в сражении, и потому мы пришли сюда. — Даже просто смотреть на искривлённое в агонии лицо омерзительно. Уродливая маска, разжигающая внутри Бедствия неконтролируемую злость. — Ты должна была стать новой игрушкой для него, и только поэтому я не собирался убивать тебя раньше времени. Он разминает шею, прикрыв глаза. Вслушивается в шорох ветра, играющего в поредевших кронах деревьев — лес хранит молчание. Раздражающее, но совсем не удивительное. Жалкое, трусливое создание. Оно едва ли осознаёт, на кого решило обнажить своё жало, но определённо не готово лезть на рожон. Пытается играть так, словно ещё есть шанс на выживание. — Но после подобного оскорбления… — Использовать маску по образу его Бога — какой извращённый способ самоубийства. Губы растягиваются в улыбку. — Я смотрю, ты очень хочешь сдохнуть, и, кажется, мне придётся тебе помочь. Шелест поглощает конец фразы. Крылья разрезают густой воздух, вырывая птицу из туманного марева. Высоко в небе, над макушками многовековых деревьев, Алое Бедствие в обличии чёрного ястреба склоняет голову и позволяет ветру подхватить невесомое тело. Созерцает мир, раскрывающийся под ним: густой лес вокруг, голые крыши деревеньки вдали. Плевать, что бесполезные бабочки не способны быть его глазами. Они лишь инструменты, Бедствие может обойтись без них. Обычно источаемая сильным духом тёмная ци концентрируется вокруг владельца, из-за чего поиск конкретной цели — несложная задачка, если заведомо знать нужный отпечаток. Так, уловив след Ци Жуна в лесу подвешенных трупов, бабочки без проблем отыскали логово, несмотря на буран и предшествующие месяцы поисков в слепую. Если же такой информации нет, достаточно найти самое яркое скопление демонической энергии. Хуа Чэн полагал, что так сможет определить местоположение нынешней цели, но сейчас поменял мнение. Тёмную энергию он отыскал ещё в первую ночь, так же, как и самую яркую зону её концентрации. Вот только это не была конкретная точка, а вся деревня, в которую они прибыли. Чёрный густой дым укрывает неказистые постройки, непроглядной тьмой, окутывая всю низину. Тварь ранга «свирепый», не меньше. Кто-то достаточно безумный, чтобы попытаться сдержать силы Непревзойдённого. Помимо этого, тварь создала собственную маленькую обитель прямо у него под носом — на землях Наследного принца Сянь Лэ. Он убьёт её. Медленно, мучительно, растягивая каждое мгновение. Найдёт, выпотрошит, придушит её же кишками, запихает в узкую глотку оторванные конечности, попутно выбивая зубы. Каждая деталь её гибели проносится перед внутренним взором — яркая и отчётливая. «Прежде всего, ты принесешь тварь Его Высочеству.» Контролировать злость тяжело, но нет ничего, что он не сделает ради Него. Принц не любит, когда Хуа Чэн занимается самодеятельностью. Лучше не рисковать, ведь иначе алый демон может в очередной раз стать причиной плохого настроения небожителя, что абсолютно недопустимо. Найти, поймать, обезоружить, обездвижить и доставить к ногам Его Высочества — вот правильная последовательность для исполнительного, покорного слуги. Итак, какой там первый пункт в обеих задумках? Ах да — найти. Он не нашёл концентрации силы в деревне и поэтому не отмёл лес как возможное логово твари в самом начале расследования. Обычные смертные не источали демонической ци, и хотя вызывали подозрения причудливым поведением, всё же оставались обычными людьми. Бабочки не смогли найти источник за тот период, что Хуа Чэн ещё мог поддерживать с ними связь. А значит, тварь должна была обитать за границами поселения — так он предположил, но ведь это не единственный вариант объяснения происходящего. Некоторые создания просто очень любят играть в прятки, не так ли? «Она увела меня в лес, чтобы попытаться обмануть нелепой куклой, но ведь это не всё, на что эта мразь способна.» Тварь не проявляла себя в деревне, хотя это буквально место концентрации её силы. Она предпочла выждать до тех пор, пока они с принцем не разделятся, и увести Хуа Чэна за пределы своей территории. Если догадка демона верна, то омерзительная сука следила за каждым их шагом задолго до прибытия в деревню. Остаётся лишь надеяться, что в осмотренном ими доме действительно не нашлось лишних глаз. А значит, она имела представление о силе добычи, на которую нацелилась. И всё равно решила рискнуть. «Неужели ты правда думаешь, что я окажусь тебе по зубам?» Сколько лет существует, а самонадеянность некоторых существ не перестаёт поражать. «Но Его Высочества ты боялась сильнее, поэтому и предпочла оставить его в деревне.» Не то чтобы он начал верить в зачатки разума тупой гниды, даже о проблеске инстинкта самосохранения речи быть не может. Но, возможно, в ней есть толика интуиции? План с подделкой провалился, но отпустить его она не может. Если алый демон вернётся к Хозяину, разыграть карту с разделением второй раз не выйдет. Ей нужно расправиться с ним прямо здесь. Но как выманить его, не наткнувшись на неминуемую смерть, если убить Бедствие в прямом противостоянии шансов нет? Вести по следу собственной духовной энергии — смерть. Отпустить в деревню — смерть. Что остаётся? После стольких стараний у неё должен быть запасной план. Помимо крестьян, пустившихся в погоню, есть ещё один след, чьё присутствие должно привлечь его внимание, даже если сама «цель» решит улизнуть, якобы ощутив опасность. Ленивый взгляд скользит по вершинам деревьев, по тонким дорожкам и густым кустарникам. Он считывает окружение на много ли вокруг — гораздо больше, чем способен обычный человек, демон или жалкий божок с небес. Найти цель не составляет труда, даже маленькую, бледную, едва источающую энергию. Ястреб камнем падает вниз, но земли касаются сапоги Бедствия. Он приземляется у края густого тернового куста, чьи ветви перепачканы свежей кровью. Девчонка сидит, скорчившись в самом сердце колючего сплетения, забившись в него, словно загнанный зверёк. Её перепачканные одежды изорваны, волосы растрёпаны и слиплись от пота и крови, но, кажется, не её собственной. Она дрожит, обхватив колени руками, и тихонько, почти беззвучно всхлипывает, уткнувшись лицом в ткань. Уловив движение рядом, девчонка сжимает голову крепче, но это жалкая попытка спрятаться от того, кто уже склонился к кусту. — Ну и? Мне нужно ждать вечность, пока ты решишь показаться? Она вздрагивает, медленно поднимает голову и замирает, белея на глазах. Хуа Чэн видит знакомое лицо, но теперь лишённое холодной отстранённости и любознательности — измазанное в крови, с текущими по дрожащим губам соплями и заплаканными глазами. Ну вот, теперь она куда больше похожа на человека, браво. — В-вы пришли меня спасти? — Всхлипывает ребёнок, вылупив рыбьи глазёнки. Убожество. Мерзкая, никчёмная гнида, смеющая тратить его время подобным дешёвым спектаклем. Хуа Чэн смотрит на всхлипывающую девчонку сверху вниз — на лице не отражается ни капли сочувствия, лишь брезгливое, утомлённое раздражение пополам со скукой. — Спасти тебя? — Переспрашивает он, и его губы растягиваются в улыбке: холодной, острой, будто лезвие Эмина. — Пожалуй, я займусь этим. Отпущение грешной души, запачканной насилием и жаждой крови, — это своего рода спасение? Девчонка не успевает ни вздрогнуть, ни отпрянуть. Носок сапога впечатывается в тонкое плечо, выбивая её из колючего убежища. Хрупкое тельце кубарем летит на пожухлую траву — жалкое, тряпичное, оно с глухим стуком ударяется о землю. Из горла вырывается сдавленный, испуганный и слишком человеческий писк для того, чем она является. — Поднимайся. — Голос Хуа Чэна лишён эмоций. Он неторопливо делает шаг вперёд. — Или предпочитаешь подохнуть, так и не попытавшись дать отпор? Девчонка, чьё имя они так и не удосужились узнать, приподнимается на дрожащих руках, всхлипывая. По её перепачканным щекам текут слёзы — мутные, белёсые, смешанные с грязью. В огромных, залитых влагой глазах плещется неподдельный ужас: такой убедительный и пронзительный. Даже если она тупа, как пробка, в актёрском мастерстве ей нет равных. — У-умоляю! Прекратите! Хуа Чэн сокращает дистанцию. Тонкие ручки вскидываются в защитном жесте, но он перехватывает запястье, выкручивая под неестественным углом. Кость хрустит с тошнотворным, хлюпнувшим звуком. Её губ срывается утробный, звериный вой, и Хуа Чэн швыряет её обратно на землю. — Убедительно. — Небрежно роняет он. — Но с тем же успехом ты можешь просто сдохнуть, и я ничего не потеряю. Бедствие наблюдает, как искалеченная девочка отползает, цепляясь за траву посиневшими, вероятно сломанными пальцами. Но именно тогда в её ошалевших глазах мелькает не ужас, а злое, голодное осознание — игра окончена. Хуа Чэн видит, как дрожат узкие плечи, напрягаются мышцы под кожей, вытягиваются и заостряются конечности, искажая привычную анатомию. С влажным, чавкающим треском суставы выворачиваются. Жалкое тщедушное тельце ломается, идёт волнами, перекраивая само себя в насмешке над человеческой природой. — Вот так-то лучше. — Выдыхает Бедствие, наблюдая за трансформацией. — Давно пора. Как бы сильно он ни хотел мучить тварь до бесконечности, всегда будут более веские причины закончить побыстрее. Намного-намного более важные и желанные. Существо вскакивает на четыре конечности — длинные, похожие на сломанные жерди лапы с вывернутыми суставами. Из разорванной пасти, полной тонких, растущих в несколько рядов зубов, вытекает белая слюна. Пустые глазницы вспыхивают чернотой, и тварь издаёт низкий, утробный стрекот, прежде чем прыгнуть. Хуа Чэн не уклоняется — он сокращает дистанцию, и его кулак встречает морду твари на полпути. Удар выходит смазанным, тяжёлым. Костяшки врезаются в висок, и череп под ними идёт трещиной, а тварь, кувыркаясь, влетает в ствол ближайшего дерева. Треск коры, скрип когтей по древесине, и она уже на ногах, бросается сбоку. Но Хуа Чэн разворачивается всем корпусом и локтём бьёт по хребту, впечатывая в землю. — И это всё? — Скучающе тянет он, позволяя ей подняться. — Ты разочаровываешь. Его Высочество заслуживает лучшего соперника, чем жалкая падаль. Даже не разминка — просто трата времени. Она вскидывается и, рванув в гущу леса, мгновенно теряется среди одинаковых стволов. — Опять прятки-догонялки? — Алый демон сдерживает желание закатить глаза и приподнимает бровь. Он делает шаг назад, готовый отразить внезапную атаку с любой из сторон, но в итоге должен подавить глубокое раздражение, когда замечает размытые силуэты, тенью вырисовывающиеся в белой мгле тумана. Серые одежды, струящаяся лента, тонкая линия плеч. Его Высочество. Его Высочество. Его Высочество. «Нет, ты явно желаешь подохнуть, поперхнувшись собственными лёгкими, иначе я не понимаю, зачем ты каждый раз упрямо прыгаешь в одну и ту же пропасть.» Они надвигаются со всех сторон. Шесть, десять, двенадцать копий с разными выражениями на лицах, с разными позами, с разными движениями. Некоторые улыбаются ласково, другие смотрят отчуждённо. И каждая — фальшивка. Жалкая, отвратительная попытка подражания, не стоящая и дохлой бабочки. — Если ты пытаешься меня разозлить — метод неплохой, теперь я ещё сильнее хочу тебя убить. Подскажи, в этом был твой план? А то, может, я чего не понимаю? Он задумчиво оглядывается, не позволяя себе терять концентрацию. Рука подбирает сухую ветку, стряхивая прилипшую землю. Однажды Его Высочество уже провёл бестолковому верующему показательное выступление. Хуа Чэн не претендует на уровень мастерства Бога — в нём и за тысячу лет не найдётся столько вопиющей наглости. Но при этом он никогда не устанет учиться у возлюбленного принца, особенно в вопросах, касающихся боевого мастерства. Металл не понадобится. Обычной древесины достаточно, чтобы снести голову иллюзиям — первая развеивается, не долетев до земли, обращаясь влажным туманом. Хуа Чэн подбрасывает импровизированное оружие, атакуя следующий мираж, и хлёстким ударом разрубает его наискось. Не физические тела — лишь чары. Третий бросается сбоку, но демон даже не смотрит — удар локтём в грудь, и фигура исчезает с болезненным хрипом. Шаг, ещё один шаг. Образы Бога тают один за другим. Руки Хуа Чэна не дрожат. Это не Он. Настоящее Божество ждёт его в деревне, и именно к Нему, к единственному и неповторимому, Хуа Чэн вернётся, когда закончит. Мысль о Нём придаёт сил. Каждый уничтоженный фантом — шаг на пути обратно к Его ногам. Седьмой, восьмой, десятый… — Ты всё ещё думаешь, что это сработает?! — Спрашивает он в пространство, разрубая набросившийся сзади силуэт. Лицо «принца» искажается в ярости. Он перекручивает палку в ладони, сам настигая последнюю иллюзию, по какой-то причине стоящую в стороне. Хуа Чэн встречает растерянный взгляд переливающихся золотом глаз в момент, когда древко с тихим влажным треском входит в грудную клетку, застревая в ней вместо того, чтобы пройти сквозь дым. Сердце Хуа Чэна замирает. — Что за… — Растерянно шепчут родные побледневшие губы, прежде чем резкий кашель сотрясает пронзённую грудную клетку, и кровь стекает по бархатной коже. — С-Сань Лан? Хуа Чэн с силой стискивает зубы и рывком выдёргивает ветку, делая всё, лишь бы не обращать внимания на дрогнувшую руку. Не сейчас. Один короткий вдох, и он сносит фигуре голову. Отворачивается, чтобы не видеть ударившие вверх брызги крови. Позади с треском разрывается воздух, и нагая, покрытая белой слизью фигура, с конечностями, больше похожими на узловатые древесные корни, рассекает воздух там, где он находился мгновение назад. Её тело — чудовищная пародия на паука: шесть конечностей, покрытых зазубренными хитиновыми наростами, и раздутое, пульсирующее брюхо, с которого свисают обрывки человеческой плоти — разорванный труп девчонки. Лицо же самой паучихи — обезображенная личина, лишённая кожи, на чьём овале ярко выделяется белоснежный оскал. — Как тебе удалось создать физические копии? Это не иллюзия. — Хуа Чэн расположился на широкой ветке искривлённого дуба, подогнув стопу под себя, а второй лениво раскачивал в воздухе. — Я знаю паучьих демонов, знаю ваши трюки. Ментальные миражи, мороки, воздействие на сознание. Но эта кукла и та, первая в лесу, — реальны. Звук пронзающего плоть древка, скользящего меж рёбер, повторяется глубине сознания. К самому большому стыду Хуа Чэна, как бы он ни отрицал, но на мгновение он поверил жалкой магии паучьей твари. «Позорище.» Не потому, что копия оказалась правдоподобной — нелепость. Но на долю мгновения он допустил мысль, что сам ошибся, прогадал, просчитался. Что его хвалёная любовь и безграничная вера оказались слепы и не заметили реальной картины перед глазами. Что гордыня затмила его разум и из-за этого… «Если ты начнёшь сомневаться в силе собственной веры, как ты смеешь потом преподносить её Ему?» Как бы сильно его ни задела ситуация, сейчас не время с ней разбираться. Несмотря на всё, теперь он окончательно подтвердил свои подозрения о противнике. — Это не твоя сила. Ты не способна на такое. — Его голос спокоен, но в нём прорезается сталь. Холодная, тихая ненависть, лишённая былой насмешки и игривости. — Кто-то помогает тебе. Кто-то, кто знает, как создавать физические копии с духовным следом. Не просто марионетки. Они наделили их своей собственной духовной энергией, сделав неотличимыми от смертных и… Первая марионетка, обернувшаяся принцем, — та, которой Хуа Чэн переломал шею — внешне обладала отпечатком его собственной духовной силы. Не просто имитация, а энергия, что Его Высочество изъял у своего верующего. — Отвечай, и я, возможно, позволю тебе умереть быстро. — Не знаю, как у тебя это вышло, ублюдок… Её речь, напоминающая скрежет стали, вторящий сам себе, прерывается свистом. Дыхание сбито — тварь ослабла, но продолжает, давясь каждым словом: — Ты должен был подохнуть в моей паутине. Проклятье должно было высосать тебя досуха, как любого другого демона. Но вместо этого… ты всё ещё стоишь на ногах! «Паутина значит…» Яростное обвинение сопровождается не менее яростным криком и потоком ветра, пронёсшимся через алого призрака. — Просто я не любой другой демон, идиотка. — Хуа Чэн небрежно поправляет упавшую на лицо прядь волос, даже не вздрогнув от пронзительного вопля. Дура, так и не осознала, с кем связалась. — Думаешь, ты силён? — Шипит она, подтверждая очевидную догадку, ибо какой идиот решит задать подобный вопрос ему? — Думаешь, ты исключителен? Ты, жалкий призрак, возомнивший себя Непревзойдённым! В этих лесах есть твари пострашнее тебя. И когда они придут за твоим драгоценным Хозяином, ты ничего не сможешь сделать. Ты уже ничего не можешь — ты здесь, а он там. Один. Без тебя! Тварь смеётся булькающим, лающим смехом, а из растянувшегося рта капает яд, прожигая в траве дымящиеся дыры. Этим же ядом она плюётся струёй в его сторону. Хуа Чэн ловит миг, когда капли срываются с её губ, а в следующий — уже стоит в стороне. Ядовитый поток пролетает мимо, впитываясь в землю. Как же медленно. Ему даже не нужно высвобождать духовные силы, чтобы уничтожить жалкую суку. Она выжидает, не двигается с места, набирается сил, прежде чем вновь броситься в атаку, плюясь ядом. Хуа Чэн не принимает истинную форму. Остаётся в теле юноши — изящном, гибком, чьими смертными слабостями так нравится упиваться Божеству. Не обнажает клыков, не выпускает ауру. Никаких демонстраций, никакой силы, способной спугнуть. Наблюдая за тварью перед собой, он понимает простую истину — она лишь очередная приманка, кукла рангом повыше, наделённая большей силой. Настоящая угроза всё ещё в деревне, рядом с Его Высочеством. И если он обнажит свою силу — тварь поймёт во что ввязалась и попытается спастись хоть как-то. Вдруг она прибегнет к отчаянным мерам, к прямой атаке на принца, пока тот один и не ожидает? Нет, нельзя рисковать. Поэтому он отыгрывает. Слегка хмурится, словно действительно задумался над её словами. Позволяет тени сомнения мелькнуть на лице. — Твари пострашнее меня? Он продолжает кружить вокруг, без труда уворачиваясь от ударов и выжидая момент для атаки. — И где же они? Что-то я не вижу никого, кроме одной ходячей гусеницы. — Ты даже не представляешь. — Выплёвывает она на этот раз без смеха. Хуа Чэн не отвечает. Паучиха на пределе. Раны, нанесённые прежде, сочатся белой жижей, конечности дрожат. Она потратила всё на поддержание барьера, на управление куклами, на иллюзии, её резерв пуст и вместе с ним исчерпан лимит её полезности. Она пустышка. Маленькая, жалкая марионетка, не отличающаяся от тех, которыми управляла. Хуа Чэн рвёт дистанцию. Одно слитное, неуловимое движение, и ладонь пробивает растянутую маску дочки лекаря и хитин на груди твари. Пальцы хватают подобие сердца. Мокрый, горячий комок демонической плоти, пульсирующий в такт затухающему ритму. Он сжимает его, и мир вокруг замирает на мгновение, прежде чем взорваться беззвучным криком твари. Тело опадает мешком костей, из разорванной грудной клетки вытекает поток белой слизи и крови, заливая траву. Не глядя на труп, он срывается на бег, устремляясь обратно в деревню, к Его Высочеству. Каждая секунда теперь на вес золота, и он не намерен разменивать её понапрасну. На краю леса, на границе кладбища, он замечает фигуры смертных, которых оставил позади несколько минут назад. Возможно, не раскрой он маскировку девчонки столь прямолинейно и сейчас они бы продолжили игру, но теперь в этом нет никакого смысла. А значит, он должен атаковать первым, чтобы не тратить на них даже взгляда. Миновать их быстрее всего возможно только переступив через трупы. Они незначительное препятствие. Движение, не стоящее усилий, но способное замедлить, а времени на игры больше не осталось. Пальцы касаются материализующейся под рукой рукояти. Эмин покидает ножны впервые за день с тихим, довольным звоном. Безымянный слуга Господина Се не мог владеть столь поразительным оружием, как легендарный ятаган. Какая удача, что Эмин разит быстрее, чем способен уловить даже демонический взгляд, быстрее, чем кто-либо из них успевает вскрикнуть. И Эмин поёт. Короткий, смазанный свист, и головы отделяются от тел, падая на землю с глухим, влажным стуком одна за другой. Ку Хуан, так и не закрывший рот, его жена, застывшая с платком в руке, староста Хэ Му, чьё лицо замерло в гримасе удивления. Новая поисковая группа, безымянные лица, чьи фамилии и имена Хуа Чэн не потрудился бы запомнить. Тела оседают, кровь толчками выплескивается на утоптанную землю, пропитывая её насквозь едким запахом, а Хуа Чэн, пробегая мимо, безразлично наблюдает за белой жижей, вытекающей вместе с кровью. Пустые марионетки, игравшие роли до самого конца. «С самого начала надо было так сделать.» Эмин возвращается в ножны. Ятаган недовольно вибрирует, раздражённый столь короткой прогулкой, но хозяин не обращает на него внимания. Лес кончается. Кособокие дома, покосившиеся заборы, туман, ставший ещё гуще и плотнее, словно сама земля источает болезненную, удушающую энергию. Хуа Чэн ускоряется, движется быстрее, чем способен уловить человеческий глаз. Смазанная тень проносится по кривым улочкам, огибает дома, минует святилище, с красными бумажками, не несущими никакого смысла. Пустые декорации кукольника или кукольницы, игравшей с ними минувшие сутки. Дом, куда направился Его Высочество, вырастает впереди. С провисшей кровлей, дырявой тканью, закрывающей вход. Хуа Чэн перепрыгивает покосившийся плетень, за который вчера цеплялись перепачканные руки паразита, протягивающего Божеству свои яблоки. Он не сбавляет скорости, влетая внутрь. — Ваше Высочество! Тишина. Внутри разруха и свежие следы битвы: разбросанная утварь, обломки мебели, глубокие борозды от когтей на глиняных стенах. И кровь. Повсюду брызги, лужицы, подтёки. Хуа Чэн замирает на пороге. Взгляд мечется по комнате, обшаривая углы, тени, каждую складку свисающего с потолка тряпья. На дальней стене виднелось почерневшее пятно — неравномерная масса из белых сгустков и крови, такая же субстанция чуть в отдалении, но более крупная. Напоминает останки, найденные Хуа Чэном после убийства Шу минувшей ночью. Но в остальном — пусто. Ни души. Его Высочества здесь нет.