да на том берегу

я из страшной русской сказки, всё равно откуда ты

не боюсь дневного света, здесь и так хватает мглы*

Кирилл поправляет сумку-шоппер на плече теплой толстовки и затягивает бандану потуже. Та спасает его от непослушной отросшей челки, которая вьется кудрями по обе стороны лица и неприятно падает на глаза, мешая концентрироваться. Арсений ему, наверное, по десять раз на день напоминает сходить в парикмахерскую, но Кириллу, кажется, откровенно наплевать. Тем более сейчас, когда он аккуратно и тихо закрывает дверь в баню, чтобы та не скрипела и не разбудила Матвиенко с Поповым в двенадцать ночи, его прическа волнует меньше всего. Ему бы сориентироваться на местности, на память добравшись до нужной ему финишной точки. Но Кирилл со своей фотографической памятью приметилего,когда они проезжали из Коростыни в Пустошь. Прямо за продуктовым покосившимся магазинчиком, через реку Саватейку. По Озерной улице, в конце которой и стоит дом Матвиенко, ему спуститься вниз, огибая Часовню, перейти через мостик и завернуть за ларек — все просто. Главное, чтобы он не нарвался на каких-нибудь местных подростков, любящих пощекотать свои нервы походами по мистическим местам в ночи. Хотя, если верить рассказам Сереги, то в этом месте из подростков только Леша и остался, мечтая сбежать как можно дальше. Кирилл тормозит за калиткой, когда выходит на улицу через дверь, ведущую во двор, а не в жилой коридор. Вокруг него на всей территории тихо: где-то вдалеке громко лает собака, в траве стрекочут цикады и сверчки, а с вод Ильменя тянет неразборчивым шепотом волн или шуршанием холодной гальки. Гречкин осматривается по сторонам, чтобы глаза привыкли к темноте, потому что фонарь здесь один на всю улицу — ближе к Часовне, а затем делает шаг вниз по тропинке, не думая о том, что его кроссовки промокнут от сырой травы. — Надеюсь, вы кайфанете, как и я, — хмыкает он кому-то в сторону, одергивает капюшон худи и вышагивает дальше, рассматривая домики вдоль улицы и игнорируя пары глаз, которые через окна смотрят на него с нескрываемым любопытством. В тех окнах, за толстыми стеклами, свет горит только от слабого ночника, и глаза на этом контрасте выглядят куда ярче. — Бля, не до вас, честно. Он сворачивает с тропинки на проселочную дорогу, по которой проезжают редкие машины, по левую сторону от себя видит густые заросли нескошенной травы и подрезанные столбы для проводов. Это место — умирает, и почему всю туристическую культуру вкладывают в Коростынь, ему непонятно. В Пустоши он бы устроил палаточный лагерь прямо на берегу, за домом Сереги, где классный вид на Ильмень и берег не такой каменистый. Приезжие могли бы ловить рыбу, варить уху на костре, а по утрам встречать рассвет, скрываемый за туманной дымкой над тихой гладью воды. Через пару минут пути, где он переговаривается сам с собой и периодически дергает шоппер, он натыкается на нужное ему место. За железным низеньким забором с острыми наконечниками и высокой круглой калиткой появляются деревянные кресты и темные гранитные плиты. Кирилл широко улыбается, почти что хлопает в ладоши, как ребенок, получивший долгожданный подарок, а затем делает фотографию на свой новенький телефон. Он фотографирует со вспышкой, роняет шоппер себе на локоть, но от радости даже закусывает кончик языка. От такого вида, наверное, у Арсения бы волосы встали дыбом, либо его красивый черный цвет волос на кудрявой шевелюре за один миг стал сигаретным пеплом. Кирилл, закончив с фотографиями, при входе доброжелательно кивает, достает из шоппера бутылку самогонки, которую купил днем на рынке, и щедро поливает в обе стороны — влево, а затем вправо, приговаривая под нос случайный набор благодарностей и приветственных речей. Он задабривает землю и тех, кто здесь мирно лежит, еще раз осматривается по сторонам, чтобы из живых оставаться одному, а затем проходит внутрь, настраиваясь на работу. Конечно, так легко, как сейчас, он начал заходить на кладбища не сразу. Более того, сейчас, вспоминая себя в прошлые года, он может только звонко рассмеяться, захватить горсть земли с чьей-нибудь могилы и не побрезговать. Потому что, когда он сдался в руки своим способностям полностью, то ли отчаявшись от собственной жизни, то ли решив заложить на сделку все, что у него есть, ему было жутко появляться около городских кладбищ — красивых, умиротворяющих и практически прогулочных — даже днем. В то время, как его подружка Юля, ведущая туристический блог по нетипичным местам Питера, водила экскурсии на Новодевичье и Смоленку, Кирилл опасливо стоял в стороне, не решаясь заходить за оградку. Потому что там его ждали, и он это видел своими глазами, хоть и пытался внушить самому себе, что, скорее всего, он просто сошел с ума. Только ложиться в какую-нибудь, даже престижную, лечебницу не хотелось. Поэтому Кирилл много пил, прогуливал уроки, будучи в одиннадцатом классе, пробовал в клубах то, чего не следовало бы, и пытался заглушить голоса в собственной голове белым шумом. Ровно до того момента, пока не нашел самого себя на могиле собственной бабушки, которая заменяла ему всю семью теплотой души и странным взаимопониманием, в половину четвертого утра. С того момента он помнит только животный страх с сердцем, рвущимся наружу, мокрые волосы и руки, по локоть измазанные сырой кладбищенской землей. Бабушка на него с фотографии смотрела с мягкой улыбкой и тишиной в глазах, а Кириллу от боли в собственной душе и голове хотелось выть, свернуться калачиком прямо тут и больше никогда не просыпаться. И именно в тот момент, когда дышать становилось практически невозможно, а встать с колен на прямые ноги казалось чем-то немыслимым, он за собственной спиной услышал один лишь тихий вопрос: хочешь, чтобы не было больно? — Пиздец, вас даже навестить некому, — он аккуратно ступает по сухим веткам, ориентируясь в полной темноте под легким лучиком полумесяца, который сияет на небе сегодня даже после пасмурного дня. Вокруг Пустоши — сплошные поля, но это маленькое деревенское кладбище окружено мертвыми елями и кипарисами. — Все полегли. Он осматривает старые выцветшие фотографии на косых крестах, потрескавшуюся краску синего цвета на оградках и заросшие сорняками могилки. Он чувствует, что кладбище — старое, что здесь давно никого не хоронят и, вероятно, жители давно прикупили себе местечко на том, что за Коростынью. Но от этого места Пустоши веет неожиданным спокойствием и радушием, будто каждый мертвый рад любому, кто сюда заглянет. — Кабы нам не пасть во ржи,— зачитывает, под нос Гречкин, практически напевая, и выбирает совершенно неприметную маленькую могилку. Она из свежих, на фотографии паренек, который умер три года назад: с крупными чертами лица, живой лучезарной улыбкой и светлыми глазами. Оградка из дешевых, деревянная, но выкрашена недавно, будто это единственное место, за которым еще кто-то ухаживает. На правой части высокого креста — бумажный журавлик, и Кирилл аккуратно подхватывает тот в свои руки, скидывая шоппер на сырую землю. Он не работает по заказам своих клиентов на чужих могилах: все чернушники знают, что лучше всего грязь делается на бездорожье, обычных кладбищенских перекрестках. Потому что, мертвые же не виноваты? С ними он может только пообщаться. — Я тебя наполню. Поболтаем, Журавль? Он попадает под дождь ближе к утру, когда солнце начинает показываться за горизонтом. Небо затягивает слабыми серыми тучками, вдалеке громко кричат петухи, а Кирилл натягивает капюшон худи на голову и тушит черные свечки, закрученные по две змейкой. Он оставляет на рабочей могиле нелепое оригами, прикрывая его двумя деревянными дощечками так, чтобы бумагу не испортило дождевыми каплями, кашляет в кулак и распрямляется, чувствуя, как затекают коленки, потому что последние часы он провел на корточках, общаясь с тем самым Журавлем, который жаждал беседы первым. Под утро пахло мокрой землей, тянуло болотной дымкой и черемухой с соседских огородов. Кирилл, отряхивая с грязных коленок остатки земли, выкинул пустую стеклянную бутылку в мусорку при входе, еще раз окинул взглядом тех, кто продолжал смотреть на него с какой-то ужасной надеждой на еще одну встречу, и развернулся на пятках. — На воде все равно какой-то пиздец, — он кутается в толстовку, чувствуя легкий утренний холод, закидывает шоппер как сумку-почтальонку, через плечо, и направляется в сторону дома, аккуратно выходя на главную дорогу. Практически напротив кладбища, боком, только один дом. Он на высоком пригорке, с неухоженным газоном, старым гаражом и серыми мокрыми досками. В палисаднике от кудрявого крупного куста пахнет лепестками сирени, а на крыльце с открытой калиткой Кирилл замечает знакомое лицо. И, вот же блять, если их новый знакомый видел, как Гречкин выходил прямиком с кладбища, не забыв перекрестить то на прощание в обратную сторону. Леша сидит на крыльце расслабленно, подтягивая одну ногу коленкой к груди: курит сигарету, сильно запрокидывая голову, чтобы выпустить дым, и глаз не сводит с Кирилла, когда тот, вместо того, чтобы пойти в дом, направляется к нему. Он в мешковатых спортивных штанах с лампасами, протертой широкой футболке и с зелеными носками выглядит так, будто не спал всю ночь. Протяжно зевает между затяжками, трет красные глаза длинными пальцами и клонит голову в сторону, чтобы размять уставшую шею. Кирилла от запаха сирени, если честно, тошнит, но он забавно потирает нос и натянуто улыбается. — Не спится? — Леша встает с неровных досок на крыльце, когда Кирилл подходит прямо к калитке. Под кустом сирени у них стоит чуть сырая скамейка, куда Гречкин без вопросов усаживается, закидывая ногу на ногу и оттягивая коленку в сторону. Его чуть пробирает дрожь от цветов над ним, и он отмахивается, отгоняя от себя одну из веток. Леша не слышит его тихое «потерпишь», сказанное куда-то в сторону, поэтому на вопрос неловко пожимает плечами и выходит с крыльца без тапок. — Мне тоже. Леша садится рядом, почти что на край скамьи, чтобы не контактировать с едва ли знакомым ему парнем своими неловкими конечностями. Кирилл достает из своего кармана худи пачку сигарет, протягивая одну и Леше тоже, несмотря на то, что он только что докурил. Во взгляде Леши Кирилл видит маленькую каплю испуга и большую часть заинтересованности. Наверное, это оправдано, учитывая, что количеством и качеством разных людей Пустошь своих жителей не балует: а Леша — точно один из коренных, что видно и по старому довольно-таки бедному дому, и по его повадкам. У Кирилла вопросы к нему есть, по какой-то странной собственной озадаченности именно этим парнем, но его сбивают неразборчивые голоса с берега Ильменя и постоянно повторяющаяся от Арсения фраза «не считывай никого без их ведома и разрешения». Перед Арсением проебаться не хочется, даже если сам Попов этого не узнает. Леша кашляет в кулак, сплевывает слюну на землю в траву и тяжело вздыхает. Этот жест позволяет Кириллу разглядеть пару-тройку широких желто-фиолетовых синяков под воротником его футболки и под рукавом — ближе к плечу. Но приходится закусить собственный язык, чтобы не сказать лишнего. — Тут хорошо, — Кирилл откидывается спиной на сыроватые доски забора, позволяя веткам сирени падать на свои плечи. На местах, где растение соприкасается с тканью толстовки, он чувствует легкое жжение, но не подает виду. Если бы его было так просто сбить с рабочего режима, он бы давно лежал где-нибудь в больнице после падения, допустим, в полыневый куст. — Тихо. Леша невесело усмехается, скидывает пепел с сигареты, которую любезно принял из рук Гречкина, и почти что попадает на свой носок. Он подбирает коленки к груди, выставляя стопы на скамейку, и его попытка поместиться полностью на таком маленьком клочке досок — замечательная. — Серегу можно понять, почему ему здесь так понравилось, — Кирилл мягко улыбается, прикрывает глаза и думает о том, что давно вот так ни с кем не общался просто потому, что ему комфортно. Обычно, за последнее время, его круг общения снизился до минимального количества тех, кто с ним знаком уже долгие годы, до всей его работы и неплохой репутации среди Питерской тусовки. Там — он Кирилл Гречкин. Тут, сидя на скамейке около чужого дома ранним утром, он просто едва ли знакомый Кирилл. Да и он не уверен, что Леша запомнил его имя. — Я хочу уехать в город, — Леша пожимает плечами, затягивается сигаретой последний раз, и смотрит в сторону окон дома. Те закрыты тонкими резными занавесками, и Кирилл замечает на одном из подоконников маленькие мольберты и стеклянную банку, в которой болтается грязная вода и несколько кисточек. — Меня здесь от всего уже тошнит. — Даже от Сереги, который о тебе так печется, или от этого… ну, к кому ты там бегал? — Кирилл хмурится, пытаясь в собственной голове понять, будет ли уместно задавать такие вопросы. К слову, думает об этом он редко, потому что чужие зоны комфорта его волнуют в последнюю очередь. Он, обычно, выворачивает все грязное белье человека наизнанку, а потом говорит свое невинное «ой». — Мне просто еще позавчера было интересно, откуда у Сереги такой повышенный уровень заботы. Леша неловко улыбается, складывает руки в замок, кольцом оцепляя коленки, и часть ткани на его спортивках давно протерлась. Кирилл смотрит на его спутанные после сна или его отсутствия волосы, россыпь веснушек на носу и забавные ямочки в уголках губ, когда тот улыбается то ли из вежливости, то ли потому что он на самом деле такой — спокойный и замкнутый. Но только что-то внутри (или кто-то, в случае Гречкина) громко кричит, что весь этот вид — сплошной пиздежь. — Он вел у нас уроки по географии: нас в классе четыре человека одиннадцатый заканчивали. Я и три девчонки, а ему нужно было помочь с учебниками и, в общем-то, мы как-то разобщались, — и это, наверное, самый длинный ответ, который Кирилл слышал от этого парня. Только вот к теме заботы не имеет ни малейшего отношения. Леша, кажется, это понимает, потому что спрыгивает со скамейки, одергивая задравшуюся футболку, неловко потирает затылок рукой и заходит на крыльцо, плитка на котором выложена неровно. Он закрывает калитку, жестом отрезвляя Гречкина с его способностью вытаскивать информацию из тех, кого он выберет, и оглядывается в сторону входной двери. Кирилл следует его примеру — со скамейки встает медленно, поправляет ручку шоппера на плече и клонит голову, взглядом сканируя парня уже в собственных интересах. Арсению необязательно знать все, потому что монотонное бормотание в голове со стороны озера усиливается, стоит Кириллу только лишь заговорить с Лешей. — Я пойду спать, и… — Слушай, а покажешь мне днем, как у вас тут все устроено? Я от этой природы кайф ловлю, а Серега с Арсом заняты. На месте Леши, который явно видел его, выходящим с кладбища по утру, стоило бы просто сбежать в дом и никогда не попадаться Гречкину на глаза. Потому что, какой черт его знает? Гречкин же просто будет тем, кто украдет Лешу ночью и вернет по утру, не оставив ничего человеческого и святого. Кирилл неловко переминается с ноги на ногу, а Леша сглатывает комок слюны, заламывает пальцы в царапинах на руках и неуверенно кивает. — Дай мне свой номер, — это первая маленькая победа Кирилла в этом месте, в отношении живых людей. Либо он неосознанно использовал свои способности и Леша согласился не по своей воле. Но, если учитывать, что чертовски привлекательная скалистая улыбка Кирилла не появилась на его лице — он вполне себе в адекватном состоянии, без лишних глаз или ушей. — Я напишу днем, найдемся. И Леша, диктуя цифры номера, абсолютно точно не знает, на что подписывается, когда Кирилл улыбается слишком довольно и в собственной голове шепчет кому-то третьему «спасибо, сработались».

х

Первым успехом в своей маленькой работе здесь, Кирилл считает тот факт, что ни Арсений, ни Сережа не просыпаются, когда он пробирается обратно в дом, уронив что-то тяжелое во дворе. Он не закрывал баню на ключ, потому что, честно говоря, не видел в этом никакого смысла. Из самого дорогого до того, как Кирилл собственноручно оставил там рюкзак с зарядными устройствами и ноутбуком, у Сереги там лежал максимум деревянный ковшик для воды. Он аккуратно скидывает кроссовки на полку в коридоре, меняя их на резиновые тапки Матвиенко, прислушивается к тишине и храпу Сережи, а затем возвращается в свое место через тропу в огороде. Ему бы утром найти среди хлама во дворе какой-нибудь слабый обогреватель, потому что ночи, которые понижают здесь температуру на несколько градусов, их не щадят. Это Попов спокойно спит в отдельной комнате, занимая целый диван, под теплым одеялом. Гречкину одеяло тоже выдали, да и место он выбрал себе сам… но, окей, чуть-чуть драмы он добавить может. Сон его с ног сбивает быстро: он переодевается в пижамные штаны и растянутую футболку, аккуратно складывает одежду на одну из деревянных полок, где у Сережи лежали непонятные баночки, и проваливается в бессознательное с мыслями о завтрашней экскурсии по деревне. — Серега нас приютил, но он все еще, как бы, ну… — Арсений неловко мнется в коридоре, когда на следующий день Кирилл в проходе зевает, думает о завтраке и о собственных планах. Но Попов намерен провести маленькую беседу перед своей поездкой в Коростынь к какому-то неизвестному парню, любящему фольклор. Наверное, Арсений не хочет показаться другом-козлом, поэтому так старательно подбирает слова. Это редкость, потому что обычно он высказывает Кириллу все, что думает, не стесняясь в выражениях. — Не доверяет мне? — вопросительная интонация появляется больше для того, чтобы Арсений закрыл этот диалог своим последним словом, не забывая, что он, вроде бы, старше и мудрее. Кирилл руками тянется к перекладине над проходом, ощущает на подушечках пальцев пыль и вот-вот чихнет. — Я вижу. — И вот надо было тебе его пугать, — Арсений шумно вздыхает и дожидается ответа от Кирилла о том, что он обязательно эту ситуацию поправит, потому что капелька человечности в нем все еще есть, хоть и выдавить ее тяжело. И только после этого Попов, утвердительно кивнув больше самому себе, выходит из дома через главный вход, оставляя Гречкина с его мыслями о завтраке и частичках пыли, впитавшихся в кожу. Тогда, в первую встречу с Сережей, пугать его не было первоначальной целью: Кирилл вовсе не делает так со всеми, кто попадается в его поле зрение впервые. Скорее всего, это было сделано из соображений своего не самого приятного и дипломатичного характера, как хорошее и красивое окончание к их маленькой дискуссии, которая случилась в квартире Арсения. Сережа, допивая рюмку домашней настойки, которую привез от своего друга, с грохотом поставил ту на стол, сложил пальцы в замок и высказал свое четкое мнение о том, что никакой магии и суперспособностей не существует: слезливые истории мистиков — это уловка для зрителя, а все ритуалы и вызов мертвых — сплошное наебалово. Его за язык никто не тянул, а Кирилл на это лишь как-то хитренько улыбнулся, звонко засмеялся, уходя в коридор и пропадая в ванной комнате, куда Арсений на днях купил новое зеркало. Потому что, кстати говоря, предыдущее так же пострадало от рук Гречкина. Что произошло потом, Кирилл уже выслушивал от Арсения по телефону, когда выруливал к собственной квартире на Ваське после двух часов ночи. И о том, какой Гречкин — пиздун, и о том, какие именно лица в зеркале увидел Матвиенко, решив умыться перед сном. «Как там твои сказки?» — Кирилл отправляет сообщение Арсению чуть позже, когда, наскоро перекусив и обойдя дом несколько раз, внимательно рассматривая каждый угол и странные глиняные горшки, ему уже нужно собираться на встречу с Лешей. Они не выстраивали временные рамки, но стрелки часов плавно склоняются к четырем дня, а Кириллу, вроде бы, поздний вечер нужен для своих собственных дел и задач. Ну, к тому же, поболтать с Серегой ему тоже не мешало бы. Судя по ориентиру, который ему написал Леша в очень коротком сообщении, будто десять раз пожалел, что согласился провести какое-то количество времени с Кириллом, Гречкин вот-вот дойдет до нужного дома. Эта улица параллельно Озерной была чуть более резвой по количеству домиков, населенных живыми людьми. Кирилл, поправляя джинсы и широкую белую футболку, которая открывала вид на его маленькие татуировки-символы чуть ниже сгиба локтя, по вертикали вдоль предплечья, тормозит на дороге, пяткой задевая крупный камень щебенки. Ею усыпана вся проезжая часть, местами примятая землей и песком от частых передвижений. Дом Антона, о котором упомянул Леша, сказав, что сейчас он именно там и встретить его нужно там же, находился за маленьким зеленоватым домом, в палисаднике которого пестрили ярко-желтые и розовые цветы. Они вырывались стеблями через доски забора, прорывались вверх к солнцу и радовали глаз обилием ярких красок. Но Кирилла интересовали не растения. Он замечает его, когда парень в клетчатой рубашке и светлых джинсах, подогнутых снизу, копошится у мотоцикла. Это старый советский «Восход», привычной черно-синей покраски и мотором, в котором ковыряться можно часами. Гречкин шаг вперед, сворачивая с нужного маршрута к этому дому, делает, когда парень его замечает в ответ. Он хмурится, вытирает пот со лба, а его выгоревшие на солнце светлые волосы искрятся бликами. Этот контраст светлой кожи, светлых глаз и светлых волос вот-вот бы сбил Кирилла с толку, заставив сомневаться в самом себе. Но покалывание в пальцах и тихий утвердительный шепот в ушах, заставляющий непроизвольно кивнуть самому себе, не обманывают. У парня джинсы вымазаны в моторном масле, но от него пахнет не механическими детальками, гаражом и поездками по проселочным дорогам. От него пахнет сыростью, протухшей водой и чем-то приторно-сладким, как формальдегид. — Я так понимаю, из-за тебя такой переполох, — он отряхивает ладони о ткань джинс, выпрямляясь с корточек во весь рост. Он гораздо ниже Кирилла, но одаряет его широкой улыбкой и почти что усмехается. Последний, кто так делал, так Журавль ночью на собственной могиле. — Дима. Дима протягивает руку вперед, для рукопожатия в честь знакомства, и Кирилл, оглядевшись по сторонам, ее пожимает. На самом деле, ему искренне поебать на то, что его кто-то может увидеть со странным парнем и мотоциклом. Он все еще держит в голове мысль о том, что Матвиенко отсюда уезжать в ближайшее время не собирается, да и вряд ли у каждой живущей здесь старушки подтверждено какое-нибудь психическое расстройство, чтобы перевести ее слова, в случае чего, в старческих бред. Дима кивает на скамейку около забора, присаживается и занимается тем, что поправляет джинсы. Подворачивает их заново, чтобы те были ровными и похожими друг на друга, пока Кирилл молча анализирует его поведение. — Кирилл. Ты же не здесь должен быть, — Кирилл клонит голову в сторону, достает из кармана заряженный под и делает тяжелую затяжку. Его обдает легким ветерком, а солнце сегодня жарит очень слабо. — Там, на берегу. Я же тебя слышал. Голос такой же. Дима на его слова поворачивается с улыбкой, а в глазах читается маленькое уважение за то, что Гречкин, будто бы, разгадал его супер сложную загадку. Он кивает на утверждение Кирилла и откидывается спиной к забору. — А здесь у тебя кто? — Кирилл машет рукой в сторону дома, где окна закрыты плотными шторами. Домик выглядит ухоженным, с недавно вымытым крыльцом, от чего не все доски просохли, а с огорода слышится тихая музыка с дачной радио-волны. Дима проводит рукой по светлым волосам, грустно вздыхает и осматривает мотоцикл, а затем и окна дома. — Бабка с дедом, — не сложно было догадаться. Этому парню на вид не больше двадцати лет: и если бы не запах, Кирилл прошел мимо, думая только о скорой прогулке Леши по уголкам этого поселка. Только то, что ему было интересно, он встретил даже раньше. — Дед мотоцикл перебирает каждый день, ему так легче. Бабка в огороде копошится. — Ты же их за собой тянешь, нахуя? От тебя болотом несет, тебе туда. Дима неловко пожимает плечами, немного тушуется, сидя на скамейке, и как будто сбавляет в своих маленьких размерах еще больше. Его бледно-синие губы и мертвый белок глаз создают из него образ какого-то Снежного деревенского принца, который так нелепо погиб в свои… явно небольшие года. Кирилл диалог продолжает не сразу, отвлекается на проезжающих по улице детей на ярких велосипедах: они кричат о купании на речке, покупке лимонада в магазине и громко смеются. Это беззаботное деревенское детство даже у него вызывает улыбку и что-то теплое внутри его едва ли существующей души. — Им просто тяжело, я думаю, что с моим присутствием иногда, они… — Дима искренне думает, что Кирилл будет читать ему нотации про последнее дело для спокойствия души? Это было бы забавно, только вот Кириллу просто надо вытянуть собственную выгоду и просмотреть, что каждый здесь на своем месте. Потому что, каким бы эгоистом Гречкин ни был, он не может вот так вот позволить кому-то высасывать жизнь из тех, кто ничего дурного не сделал. — Ты пиздишь, — Гречкин кашляет, подавившись затяжкой со сладким привкусом жвачки, выплюнув фразу быстрее, чем он успел подумать. Такое общение с мертвыми для него обыденность, и Диму это, видимо, удивляет, раз брови на его лице медленно ползут вверх, а губы складываются в маленькую букву «о». — Я чувствую, что ты около дома не просто так трешься, хотя твое полноправное место — у Ильменя. Дима переваривает информацию с минуту. Радио в огороде становится громче, а в коридоре дома кто-то громко кашляет, по-стариковски вздыхает и шуршит рабочими приборами в чулане. Скорее всего, тот самый дед Димы вот-вот выйдет на улицу к своим делам с мотоциклом. Сам Дима, скинув удивление с лица и поняв, с кем имеет возможность познакомиться, встает со скамейки, носки кроссовок разворачивая в сторону спуска от дома. — Приходи на озеро, ладно? Там будет удобнее пообщаться. Кирилл, пожимая плечами, поднимается с места через пару секунд. Он расправляет футболку, усмехается куда-то в сторону и понимает, что здесь ему, наверное, будет даже интереснее, чем он планировал изначально.

х

Дом этого Шастуна находится на углу второй улицы Пустоши. Кирилл для себя отмечает, подходя ближе, что газон на лужайке ухожен больше, чем перед остальными домами, а еще это жилище — двухэтажное. Тот, кто здесь живет, явно ухаживает за своим домом и любит это место, иначе все это не имело бы никакого смысла. Красная черепица на крыше еще сохраняет на себе подтеки от утреннего дождя, старенькие стекла в высоких, практически витражных окнах во всю высоту стены первого этажа хранят в себе какой-то отдельный элемент тепла и уюта, а покрытие пристроенной летней веранды мягко укрыто зеленью, свисающей на ребра квадратного помещения и легкую занавеску, пробивающуюся через одно из окон. Перед домом палисадник не огорожен забором, стоят покосившиеся самодельные столбы для сушилки вещей, и Кирилл с нескрываемой усмешкой смотрит на розовую худи, которая ассиметрично висит на толстой веревке. С менее явной усмешкой же Кирилл смотрит на кусты полыни, которые обвивают подъем на крыльцо к веранде, будто их специально посеяли вдоль песочной тропинки. — Привет, — Леша выглядывает из-за шторки с веранды, когда Кирилл, расслабленно засунув руки в карманы джинс, перекатывается с пятки на носок и рассматривает краску на стенах дома и нелепо вырезанные рунические ставы на наличниках, как будто они и правда имеют какую-то силу. У парня по ту сторону веранды — взъерошенные волосы, мятая серая футболка и капли гуаши на воротнике. — Зайдешь? Мне надо прибраться и переодеть футболку, потом я смогу показать тебе поселок. Кирилл прислушивается к лязганью железной цепи со стороны гаража, прищуривается, осматривая старый ржавый замок на одной из створок данной постройки, которая напоминает больше коровник, а не место для машины, и отрицательно качает головой. — Я подожду тут, — он криво улыбается и непроизвольно ежится, когда взгляд падает на полынь. Этот запах он чует даже отсюда, и от него неприятно кружится голова, заставляя руки и ноги поддаваться ватному состоянию. — Люблю свежий воздух! Леша на это не отвечает. Либо верит на слово и кивает, либо из вежливости и какой-то природной скрытности тщательно выбирает количество слов, сказанных за день. В любом случае, он скрывается за шторкой и появляется на ступеньках крыльца через пару минут — в другой футболке и с телефоном, который убирает в поясную сумку. — А почему ты здесь? — Кирилл клонит голову, когда Леша аккуратнее перекладывает ключи от дома в сумку и со звоном закрывает ту на молнию. Он смотрит на Гречкина с легким недоверием, хмурится, но отводит взгляд вперед. Понять, так ли ему противно присутствие Кирилла или он всегда — вот такой, Гречкин пока что не может. Ему стоит всего лишь выбрать момент поудобнее и взять паренька за край пальцев, но… слушать лекцию от Арсения о поведении каждый день? Нет уж. — У Антона думается лучше, а мне надо было закончить портреты, — спокойно произносит Макаров через пару минут, спускаясь на проселочную дорогу. Она здесь тоже из щебенки, но ведет не в сторону озера, а обратно. Там, вдалеке, можно разглядеть ровные ряды хвойных посадок и большие просторы полей, усеянных рожью. Сейчас те колосятся ярко-зеленым цветом, напоминая огромное футбольное поле. — Ну, в общем-то, здесь всего две улицы, из жителей осталось не так много, в основном старики и… — Тормози, — Кирилл тихо смеется и останавливается на одном месте. У Леши старенькие Найки со шнурками от других кроссовок, а с телефона раздаются уведомления каждые две-три минуты. — Давай мы не будем делать из этой встречи официальную экскурсию, от таких в Питере аж блевать тянет. Леша хлопает глазами в непонимании. Они останавливаются между двух заброшенных домов, но у парочки жилых они видят старушек в ярких платках, которые пересаживают цветы под своими окнами, перекрикиваются последними сплетнями и выглядят достаточно бодро для своих лет. Кирилл слышит громкие «ажно», «на бродне» и «лопотину», которые с непривычки режут слух, но это застоявшийся Новгородский диалект. И кто бы мог подумать, что его филологическое образование и Арсений, ездивший по ушам на лекциях, здесь могут пригодиться. — Ты же сам говорил, что хочешь получше узнать местность. Я думал, проведу тебя по улицам, расскажу о жителях и… — И о себе, — перебивает его Кирилл, когда все лицо Леши напоминает ему удивленное «а?». Это забавит, до этого парня жуть как хочется дотронуться, но вместо этого Кирилл занимает свои руки пачкой сигарет, пальцами подхватывая ту поудобнее. — Будешь? Леша кивает, принимает сигарету и зажигалку. Наверное, жвачка и сигареты это многонациональный способ завести крепкую дружбу. — То есть, мне рассказать тебе о себе и показать тут… все? — Леша затягивается аккуратно, давая самому себе прочувствовать вкус сухофруктов и жареного табака. А Кирилл вот так просто кивает и свою затяжку делает быстрой и рваной. — Мне нечего о себе рассказать, у меня очень скучная жизнь. Я абсолютно неинтересный, — Леша усмехается, и это, наверное, первый раз, когда Кирилл видит какую-либо эмоцию на его стеклянном лице. Они начинают идти в сторону поля медленнее, плечи Леши больше не показывают его напряжения, а смех старушек, обсуждающих новые сплетни, приятно напоминает о фольклорных поездках с Арсом и собственной бабушке. — Здрасьте! Леша кивает тем в знак приветствия, что совершенно привычно для деревенской жизни — все друг друга знают, все со всеми здороваются и могут не запирать дома на ночь. — Расскажи лучше о себе, — Леша говорит это, когда они проходят жилые дома с бодрыми старушками, которые очевидно долго всматривались в весь вид Гречкина. Он не чувствовал себя неловко, потому что — ну, за ним же в явном облике никто не ходит сейчас? — Здесь редко появляются городские. Они сворачивают с миллиона кусочков щебенки на обычную проселочную дорогу, которая ведет их к зеленым зарослям ржи и пшеницы. Здесь слышно, как жужжат осы и мухи, летают разноцветные бабочки и на дороге видны полосы от ребяческих велосипедных шин. И находиться здесь — очень хорошо. Кирилл даже останавливается, вдыхая полной грудью и позволяя себе сбросить какую-то затяжную усталость с плеч, а Леша на это понимающе улыбается. — Понимаю, я сам сюда часто ухожу прогуляться. Здесь в трех километрах небольшой источник с холодной водой, типа Святой и все такое. Можем дойти до него, если ты хочешь, — Леша машет рукой вперед, а Кирилл в собственной голове слышит звонкий смех не себя. — Просто сделаем круг, этого как раз хватит на историю обо мне, — Кирилл усмехается, достает из сумки бутылку с водой и шагает вперед, рассматривая окрестности и делая фотографии на телефон, когда ракурс маленькой деревушки с берегами Ильменя очень красиво ложится в цифровой квадрат. Они обходят часть поля, которая огорожена широкой проселочной тропой: одна ее часть уводит дальше — к источнику и высоким хвойным деревьям, а другая — обратно в деревню, на первую улицу. Идут медленно, периодически останавливаясь, потому что Кирилл широко и театрально отыгрывает сцены из своей жизни, которые ему удается вспомнить, а Леша еще несколько раз ловит на собственном лице легкую улыбку. Под ярким солнцем, которое они застают, веснушки на щеках Леши искрятся, заставляя Кирилла подавить в себе желание провести по ним всем подушечками пальцев. Он местами ловит себя на мысли, что, наверное, в части ситуаций можно и забыть о словах Попова, но… блять, нет. Поэтому он подстраивается под правила игры Арсения и ведет себя как обычный человек — простой ассистент профессора на факультете филологии в СПбГУ, коим и представляется Леше. Чуть позже они выходят к берегу, но вниз к песку не спускаются. Идут вдоль склона, который рушится резким рваным обрывом вниз, и Кирилл подавляет в себе желание перекреститься при Леше, когда видит в конце улицы Часовню. — Я думал, преподы не так выглядят, — Леша присаживается на скамейку у дома Матвиенко и прямым взглядом утыкается в кудрявую массивную березу, которая стоит за дальним домом. Ее ветви качаются от легкого ветерка, направляя все движение в сторону озера, будто бы призывая спуститься к воде. — Хотя… Антон тоже не похож на типичного строгого учителя. — Вы с этим Антоном — хорошие друзья, да? — Кирилл усаживается прямо на траву, подтянув широкие джинсы с коленок повыше, чтобы в позе лотоса было находиться удобнее. Он выставляет локти на свои крепкие бедра и подбородком утыкается в ладони. К концу их экскурсии солнце начало уходить за плотные увесистые облака, и Гречкин периодически ловил на собственных руках стаю мурашек от ветерка. Леша рассказал, что переменчивая погода в Пустоши — одна из частей местных легенд, будто озерные духи играются не только с водной гладью, но и со всем климатом поселка. Однако, на вопрос про веру в мистику, Леша неловко рассмеялся и выдал свое отрицательное «нет». — Его поставили нашим классным, когда я в десятом был. А меня таскали по олимпиадам и соревнованиям спортивным. И мы… как-то сдружились в одной поездке в Новгород, — он немного неловко поправляет пряди на своих волосах, смотрит на носы кроссовок и тяжело вздыхает, думая о чем-то своем. — Ты спортом каким-то занимаешься, да? — Кирилл говорит это неосознанно. Это тот момент, когда вопрос у него падает изо рта, явно не успев донести саму мысль до мозга. Он не задумывается ни о бестактности, ни о разных моральных триггерах человека перед самим собой — просто может себе позволить сказать и спросить все. Леша хмурится, пытаясь понять, почему именно такой вопрос их резко уводит от темы общения с Шастуном, а Кирилл, подождав минуту, пальцем очерчивает шею, ключицы и верхнюю часть предплечья, намекая на россыпь фиолетово-желтых синяков. В лице парень меняется сразу же: из открытой светлой створки окна он превращается в наглухо забитый досками гараж, со ржавым замком в виде скрываемых чувств и эмоций. А Кирилл, недолго думая, вскакивает с места. — Я совсем забыл о времени, — Леша прочищает горло, стараясь не смотреть на Гречкина, но в его виде и жестах проглядывается, что ему сильно некомфортно даже в этой футболке с достаточно длинными рукавами и низом. Он складывает руки на груди, пытаясь пальцами прикрыть следы проглядывающихся синяков, топчется на месте, не зная, как обойти Кирилла, и слишком часто моргает. — Мне там нужно… Шасту помочь в доме. И в общем… пока! Он спотыкается нога об ногу, когда обходит Гречкина с левой стороны, и тот позволяет ему так сбежать, потому что проебался тут исключительно Кирилл и его длинный язык. Но возможно, оно и к лучшему, потому что именно в этот момент, когда Леша сбежал, а Кирилл повернул голову в сторону Ильменя, он вспомнил, что на берегу его отчаянно ждет Дима.