да на том берегу

— Загляни ты в ворота, да ступай в болота, — Кирилл успевает зайти в дом за легкой ветровкой перед тем, как пойти на озеро. Потому что солнце, ушедшее за облака, призвало за собой легкий прохладный ветерок, а на берегу явно будет хуже. Гречкин ступает по выученной тропинке, аккуратно обходя выступающие корни деревьев и камни, чтобы не прочувствовать мощь тех своей ступней в кроссовках с тонкой подошвой. Он одергивает рукава яркой желтой ветровки, поправляет шоппер на плече и осматривает берег вдали. — Ночка темная была, в дом стучался кто-то. Он нараспев дочитывает свой стишок, который помогал видеть и слышать больше, а иногда еще и пугал Арсения по ночам, если он появлялся на кухне Гречкина не вовремя. В голове на строчки кто-то широко зевает, и это Кирилла забавляет. — Давай поработаем, посмотри здесь все, — он потирает горло в районе острого кадыка, очерчивает пальцами круг около глаз и встряхивает кудрявыми волосами. Яркое светлое небо за пару минут превратилось в пасмурное, предвещая новый дождь, и Кирилл еще раз убеждается, что погоду они выбрали не самую лучшую для поездки. В любом случае, погода на его работу никак не повлияет, но в отпуск хотелось отдохнуть, даже от дождя. Он спускается к самой кромке воды, с маленьких камешков ступая на сырой песок. Диму, сидящего в той же рубашке и рабочих джинсах, он замечает чуть дальше, к повороту. Он прямо на влажных камнях с задумчивым видом смотрит на то, как озерные волны заползают на песок, продавливая тот своей мощью, и уносят часть крупинок к себе в воду. Таких, как Дима, он видел очень много. Задумчивых, не переживающих за собственный уход. Такие, как этот Дима, да и Журавль на кладбище ночью, больше переживают не за себя. Их мучительно грызет мысль о том, как без них справляются те, кого они любят. У Гречкина такой практики не было — знать, что есть те, кто будет искренне переживать за его уход. И черт его знает, может, и буквально, хорошо это или плохо. Кирилл молча опускается рядом, пройдя расстояние в пару шагов. Он скидывает шоппер на землю, не смущается, что свои джинсы может испачкать грязным мокрым песком, и смотрит на Диму в упор. У того печальный пустой взгляд, но на бледных щеках еще виден легкий румянец. — Я думал, ты не придешь. В Коростыни есть один мужик, который видит. Обещал прийти, но уехал, — в голосе у Димы то ли равнодушие к ситуации, которую он полностью принял, то ли доля обиды на людей, которые ему в чем-то не помогли. Но Кирилл, не будучи эмпатом, просто хмурится и потирает шею еще раз. У Димы кожа на руках в глазах Гречкина отдается рябью, будто кто-то включил канал на телевизоре с плохой подачей. Но светлые глаза — ужасно четкие, а волосы колышит легким ветерком. Тот пробирается под рукава ветровки Гречкина и совсем не тревожит и без того печального Диму. — Мне тут все равно нечем заняться. Я приехал, чтобы местом подпитаться, а тут ты, — Кирилл спокойно пожимает плечами, и Дима слабо усмехается. Он похож на того человека, которому необходимо отъебаться от самого себя и поспать часов двенадцать, если бы это вообще было возможно. — Не ходи к своим часто, им еще пара лет отведена. — Бабке и полгода врачи в Новгороде не дают, — Дима шарится по карманам своих джинсов, выуживая тонкими пальцами в кошачьих царапинах пачку дешевых сигарет. Та между его зубов поджигается произвольно, и он выдыхает дым вверх. От этих сигарет не пахнет, да и дым растворяется в воздухе моментально, но Кирилл усмехается, что какие-то живые привычки так легко переносятся по ту сторону. — Рак. — Пиздят, можешь не переживать. А вот если будешь ходить туда каждый день, то всю жизнь утянешь. Здесь, на берегу, удивительно тихо. Кирилл чувствует живую энергию природы, легкий холод от Димы и шепот самой воды, которая тянет вперед. Утянула бы, не будь он сильнее. Но он уверенно ведет свой диалог в голове, не отвлекаясь от слов парня, и время от времени щурится, чтобы рассмотреть кого-то рядом, чей облик еще не проявляется. — Я просто жду кое-кого, — он затягивается сигаретой посильнее, кашляет два раза и тяжело выдыхает. Это «кое-кого» звучит очень болезненно, и Дима смотрит на носы своих старых кроссовок как-то слишком грустно. Так вот оно, последнее дело, которое не дает ему успокоить самого себя и уйти. — Мне бы просто посмотреть, как он. Кирилл молча кладет руку на плечо парня, и тот им не дергает. Он позволяет Кириллу считать всю информацию из своей головы, потому что — зачем-то же он его позвал, да? У Димы в голове — странный калейдоскоп из переживаний, мыслей о доме и о том, как ему тягостно странной дымкой слоняться по улицам и берегу. А еще он много думает про Санкт-Петербург, и Кирилл картинками в голове отчетливо видит знакомые Питерские переулки, Казанский собор и пробки на Невском. Там, в картинках, Дима на пассажирском сидении машины громко включает музыку, заливисто смеется и выглядит очень живым и правильным. И его смерть не должна была случиться так быстро. — Парень высокий, — Кирилл пристально смотрит на Диму, пока тот от волнения сглатывает комок собственных слюней. Этот звук перекрывает шум волн, и Гречкин концентрируется сильнее. Он указательными пальцами очерчивает собственные линии скул, клонит голову и ловит образ в мыслях. Как много любви, смешанной со странными внутренними переживаниями и скорбью, Боже. — Волосы темные, лицо острое. От вас тепло, ну ебать. Я бы залез в ваше грязное белье, но… — Не надо, — Дима смущенно отводит взгляд, скидывает сигарету и та тухнет сама собой прямо на камнях. — Я сюда уехал на пару дней, должен был вернуться к его дню операции на позвоночник. И не успел, сглупил. В голове остаются картинки яркой жизни — насыщенной, радостной, из которой счастье льется даже во время самых грустных моментов. Диму обнимали крепкие руки высокого мужчины, отчетливо слышался иностранный акцент и чувство собственной безопасности. Диму искренне любили, а теперь он одиноко сидит на берегу родного места, как клякса на листке собственных воспоминаний. Кирилл крепче цепляется пальцами за невесомое плечо, перебирает ткань клетчатой рубашки и смотрит чуть дальше Димы. Там кто-то должен быть. — Не показывается, — он говорит это не Диме, кому-то своему. Тихо смеется странным звучанием и качает головой. — Бля, ну тут точно кто-то есть! Так, а ты же не сам, почему сглупил? — Сам, — Дима отрицательно качает головой, встает с места вслед за Гречкиным, а тот берег измеряет крупными шагами, рассматривая окрестности вдалеке. Он бормочет что-то непонятное себе под нос — смотрит то на воду, то за спину Димы, пока тот растерянно хлопает глазами. Дима понимает: Кирилл правильно увидел Августа. Но почему считает, что тот поступок — не на совести самого Димы? — Долго мучился после его похорон. Понимаешь, он не должен был! Мы все проглядели тот момент, когда нервы сдали… и все вот так вот. А потом уже я сам пришел сюда, — он смотрит за собственное плечо, где Кирилл не видит ничего. Эта тема Диме не нравится. Он покрывается мурашками, которые видно на оголенной части рук, отворачивается от воды и кусает свои бледные губы. — И в воду. Кирилл чувствует, как пахнет тиной в стороне. Не от Димы, чуть дальше. Там запах болотистой грязной воды усиливается, еле слышен чей-то шепот, но никого не видно. Его помощник не видит ни озерных духов, ни других покойников, которые здесь потонули. Только один лишь светлый взгляд печального парня, повесившего на себя вину и переживание из-за Питерского бойфренда. Гречкин отрицательно качает головой, выставляет ладонь вперед, чтобы Дима его не перебивал, и пытается словить полную концентрацию. В его мыслях нет ни Арсения с нравоучительными лекциями, ни интересного Леши, нутро которого хочется разломить и узнать, ни даже работы на следующие дни: один лишь только Дима и его история, которая сама придет в руки новыми картинками. — Нет, это какая-то наебка, — он же не мог в этой Пустоши набраться навыков, которыми никогда не обладал и вряд ли сможет без нужной практики. — Я физически не заточен видеть утопленников или остальных, кто ушел сам. Диму это искренне удивляет. Он оборачивается через плечо еще раз, смотрит на кого-то, кто стоит там, а затем возвращается к Гречкину. — Получается, Грома, который стоит за мной, ты не видишь?

х

Когда Кирилл подходит к дому, небо уже закрывает темно-серая дымка, намекающая на скорые сумерки. Маленькие группы местных насекомых начинают понемногу активироваться, и каждый раз приходится отмахиваться от комаров или и вовсе бить себя по рукам и шее, куда те норовят укусить первостепенно. У дома Матвиенко тихо, лишь где-то вдалеке слышится лай дворовой собаки, звонкие крики местных детей, приехавших на лето к бабушкам, и рев старых мотоциклов. Кириллу тишина нравится больше, но он не может повлиять на все жизненные процессы, чтобы было комфортно только ему одному. Поэтому он невольно ежится, дергает плечами и встречается с Сережей, который из калитки, ведущей в огород, выходит, отряхивая руки от пыли. На Матвиенко домашние серые треники и широкая футболка, а с волос капельки воды падают на плечи. Вероятно, он только вернулся домой после своего рабочего дня, и, надежда Кирилла была на то, что в бане он ничего (или никого) не потревожил. — Я набрал таз воды дома, в баню не заходил, — будто бы поймав мысль в воздухе, отозвался Сережа. Он криво улыбнулся, прошел мимо Гречкина и присел прямо на ступеньку. Та под весом хозяина дома недовольно скрипнула, и Кирилл решил присоединиться. Он из кармана ветровки достал пачку сигарет — протянул сначала Сереже, а потом закурил сам. Здесь таких все равно не продают, а для Матвиенко не жалко. — Выглядишь заебанным, если честно. Кирилла это смешит. Он неоднозначно фыркает себе под нос, затягивается сигаретой посильнее и шумно выпускает едкий дым в воздух прямо вверх. Если бы он не был знаком с Матвиенко лично, то составил бы о нем мнение из трех слов: замкнутый, хмурый, дурак. Возможно, при раскладе Таро и карты бы выпали точно такими же. Но только на картах Кирилл не гадает, а Матвиенко, хоть и замкнутый в каких-то собственных моментах, является полной противоположностью первого впечатления о себе. Что уж говорить, если в этих маленьких, рядом стоящих друг с дружкой поселках его знают практически все? Он не надоедливо громкий, веселый и очень гостеприимный. Да и к тому же, несмотря на всю эту свою деревенскую неуклюжесть здесь — Сережа очень умный. И в Питере точно не ходит в подобном виде. В Питере он больше похож на городского мажора, который поправляет свои дорогие часы на запястье, пока ждет черный кофе в ресторане у Исакиевского. — Ты тоже, — немного погодя, подает голос Гречкин. Сережа курит быстрыми затяжками, от него пахнет хвойным мылом и стиральным порошком. — Тяжелый день? — Терпеть не могу писать отчеты, а сегодня именно такой день, — Матвиенко спокойно пожимает плечами, докуривает до конца и кидает окурок прямо на сырую землю, где нет кусочков сухой ил свежей травы. Он убирает территорию у дома часто, поэтому может себе позволить такое маленькое бунтарство. — А у тебя? Ты же здесь для… — Все оказалось не так просто, — обсуждать свои собственные дела, которые понимают далеко не все, Кирилл не боится. Во-первых, по той же причине — их просто понимают не все. Во-вторых, скрывать на самом деле нечего, он же не собирается приносить в жертву какого-нибудь местного жителя. К тому же, Сережа может помочь, он ведь живет здесь достаточное количество времени: и это значительно сократит время на распутывание клубка, который в руки взял Гречкин. — Я хотел дождаться Арса, поболтать с вами. Он еще не вернулся? Сережа поднимается с места первым, выдыхая в унисон со скрипом собственных коленок от большого количества физической работы и минимального количества массажа или отдыха в той же горячей бане, пропитанной ароматическими маслами пихты или ели. Кирилл остается сидеть на пыльной ступеньке, вытягивая ноги вперед: он не до конца понимает, что он тут делает и как успел втянуть самого себя в местный смертельный детектив, где за короткое время умер не один человек. Матвиенко тянется руками вверх для разминки, осматривается по сторонам и пожимает плечами, желая этим жестом ответить, что про местоположение Попова не знает ни единой крупицы информации. Он задерживает взгляд на своей старенькой машине с потертой краской в местах пассажирской двери, хмурится и высчитывает что-то в голове. Кирилл никогда не задумывался, много ли он здесь тратит денег и во что вкладывает — не может же он тратить все сбережения на шмотки для поездок в Питер или на новые научные опыты. Хотя, в этом они все, включая Арсения, похожи до невероятного: Арс тоннами скупает книжки и вкладывает заработанные деньги на летние поездки студентов по самым интересным фольклорным местам, а Кирилл бегает по эзотерическим магазинчикам без вывески в поисках новых камней и свечек. — Поможешь с ужином? В холодосе есть курица, можно сделать на костре, — Сережа обходит крыльцо по ту сторону, откуда вышел изначально — с огорода. Кирилла не прельщает мысль возиться с ужином снова, он бы лучше посидел в своей импровизированной банной комнате, поразмыслив о том, что же здесь происходит и кто такой этот Гром. Но Арсу он дал обещание о разговоре, чтобы между ними с Сережей не летали странные маленькие молнии напряжения. — Если ты занят, то я сам и… — Помогу, — со ступеньки он поднимается, упираясь ладонями о собственные бедра. Выискивает еще одну сигарету в кармане ветровки на всякий случай и немного неловко улыбается. На ходу остается поправить кудри, сцепив их в низкий хвостик, от чего пара прядок все-таки падают по обе стороны лица и их приходится заправить за уши. Продукты, которые ему называет Матвиенко, занятый приготовлением костра и разбором деревянного столика с грязной старой клеенкой, Кирилл находит на кухне без проблем. Он аккуратно складывает в пакет-маечку из местного магазинчика размороженную тушку курицы в упаковке, пару картошин из-под раковины, банку майонеза и пакет молотого перца. Подцепив пакет, ему остается только лишь взять в другую руку пластмассовую глубокую чашку и широкий острый нож. Честно говоря, здесь все ножи в таком состоянии, будто Матвиенко за ними следит каждый день. Сам Кирилл напряжения от собственных действий или со стороны других людей к себе лично ощущал не всегда. Конечно, он прекрасно считывал информацию эмоционального фона от других без особых усилий, но его это никогда не волновало так, как предстоящий разговор с Матвиенко, инициатором которого нужно было быть ему самому. И все из-за Арсения. Почему-то только Арсений в нем разглядел нормального человека, чьи увлечения не должны осуждаться. И почему-то из-за этого только к советам Арсения изредка хотелось прислушиваться. — Слушай, — через пару минут Кирилл неловко вышагивает из стороны в сторону около стола, кутаясь в ветровку чуть сильнее. С реки к вечеру начинало тянуть холодным ветром, влажным воздухом и запахом диких яблочных листьев. У Матвиенко рукава кофты были закатаны до локтей, от костра чуть блестели щеки и синяки под глазами казались куда четче, чем обычно. В таком виде он больше напоминал заебанного жителя деревни, который хочет сбежать в шумный город к чему-то большему, чем просто застой в маленьком поселке. На слова Гречкина он отвлекается, когда переворачивает грязную старую решетку, а на телефон в кармане приходит громкое уведомление о сообщении. — Арс мне сказал не лезть не в свое дело со всеми жителями здесь, но… мы же с тобой, вроде как, друзья? — Кирилл тормозит у стола, шумно выдыхая и присаживаясь на деревянный табурет. Он устраивает одну ногу под собой, локтем упираясь о стол так, чтобы соблюсти баланс собственных движений. — Он, кстати, будет через пару минут, — Сережа крутит телефон в руках, блокируя экран после прочитанного сообщения, а потом только прокручивает в собственной голове фразу, которую ему сказал Кирилл. — Если ты хочешь порыться в моей голове или провести диалог о том, что я здесь трачу свое время, то не надо. От Кирилла он практически отмахивается, и в его голосе даже слышны нотки переживания за то, что он может услышать. Видимо, Арсений ни единожды пытался переманить умного друга к себе в Питерский университет из, как минимум, Новгорода. — Не тратишь, — Кирилл спокойно пожимает плечами, ничуть не оскорбленный таким жестом. Он просто пропускает мимо ушей то, что Сережа практически прямым текстом просит его не говорить ничего. — Дед твой хороший мужик, очень тобой гордится. Арсений их от диалога отвлекает через пару минут, когда Сережа, пытаясь следить за тем, чтобы их ужин не сгорел, с горящими глазами смотрел на Гречкина и внимательно слушал то, что тот ему передавал. Кивал на определенные факты, которые мог знать только он, грустно смеялся себе под нос от знакомых дедовских фраз и практически был готов к тому, чтобы попросить Кирилла узнать что-нибудь еще. Но не хотелось тревожить ни собственного родственника, который за ним точно присматривает, лишний раз, ни самого Кирилла, у которого и так появилось какое-то дело. Арсений в огород врывается громко, сбивая на ходу железное ведро, которое стояло практически вплотную к стене дома, и выругиваясь далеко не литературными словами. — Ого! Вы разговариваете, — первое, что говорит он, когда ежится от вечерней прохлады и высматривает тусклые фонарики, которые служат здесь единственным источником света, кроме потухших углей некогда горящего костра. Фонарь, который закреплен на задней стене дома и хорошо освещает эту часть огорода, перегорел совсем недавно. — Ничего себе. Помочь? Сережа перекладывает кусочки курицы и картошку в общую тарелку, пока Кирилл собирает ненужные предметы на клеенке, чтобы потом их помыть прямо в бочке огорода, а не тащить эту грязь в дом. Они одновременно отрицательно качают головой, но Гречкин на лице Попова взгляд задерживает, странно щурясь и явно анализируя поведение. — Что? — Арсений неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя капельку дискомфорта в этой компании. Ему бы переодеться в домашнюю одежду, поесть и выпить кружку горячего чая. Хотя до этого он выпил таких три, потому что уходить из дома Шастуна с его крытой веранды, где пахло сиренью и малиновым вареньем, совершенно не хотелось. Задерживал для повода только чай в полосатой кружке и длинный диалог. — Не надо на меня так… — Это потом, — хмыкает Гречкин, обходя друга стороной, чтобы через задний вход зайти в дом. — Пойдемте, есть важный разговор. На кухне, где Арсений усаживается прямо на полу, пока Матвиенко мельтешит с тарелками и кружками, сразу же появляется запах мяса с костра и печеной картошки. Кирилл стучит костяшкой пальцев по оконной раме, высматривая кого-то по ту сторону дома, неоднозначно усмехается и сразу же переводит свое внимание на маленькое старое радио на подоконнике — изумрудного подвыцветвшего цвета. Он играется с волнами, оставляя ту, на которой крутят песни из советских фильмов, а перед тем, как сесть за стол к своим друзьям, включает плиту, чтобы разогреть чайник, хоть Сережа и достал бутылку какого-то домашнего вина из маленького погреба. — Ты ездил к Шастуну? — Сережа спокойно накладывает себе в тарелку куски курицы, стараясь не попасть каплями на столик, облизывает пальцы и даже не смотрит на Арсения. Оно и понятно — ему не надо на него смотреть, потому что нет никакого подтекста в вопросе. Этот подтекст Арсений сам себе в голове сформулирует лично еще не один раз, потому что… Когда Сережа говорил про какого-то там Шаста, он почему-то не упомянул о том, какой этот Шаст. Арсений странно вздыхает, вилкой разламывает картошку на две части и тянется к старому пакетику кетчупа. А кетчуп он терпеть не может. — А? — ответ Сережа не получает. Отвлекается на странное хихиканье Гречкина рядом, который со всеми своими аристократическими манерами стягивает с куриного бедра поджаренную корочку и накалывает на вилку одно лишь мясо. — Что смешного? Или ты опять сам с собой? Ну, конечно, Кирилл уже все давно считал. — Я у него и задержался, — перебивает Арсений, лишь бы Кирилл не сказал чего-то лишнего. — Все круто, спасибо, Серег. Мы обменялись контактами и позже решим, в какой день соберемся для сбора информации по моей работе. Кирилл же что-то хотел обсудить, да? Комната оглушается свистом чайника, и Попов первым подрывается его выключить. А еще, желательно, первым добавить Гречкину в чай ту несчастную рябину и парочку листиков сирени, чтобы ему спалось неспокойно. Но он сдерживается, игнорирует то, как Кирилл ему салютует кружкой с домашним вином и как-то слишком хитро улыбается, и проходит к плите, поворачивая рычажок. Они себя ведут совсем не как взрослые: особенно в те моменты, когда Кирилл узнает, что Арсению кто-то становится симпатичен. Последний раз так было, когда Арсений в коридорах университета безбожно и бесстыдно флиртовал с Димой, который пришел к ним на один семестр преподавать физику. И абсолютно случайно забрел в крыло филологического факультета, перепутав лестницы со своим физматом. А Гречкин, как абсолютно наглый и неприятный человек, потом Арсения подкалывал несколько раз за день. — Хотел, — Кирилл откладывает тарелку в сторону от себя, когда Арсений возвращается за столик. Сидеть на этих деревянных кушетках все еще неудобно, и Попов задумывается, что можно купить маленький недорогой диванчик, чтобы отдать дань благодарности Сереже за их приют. Ну и ради своей и без того нездоровой поясницы. — Серег, Дима Дубин ведь недавно умер? Сережа, который ждал любого разговора, который его не касается, почти что давится шариком скатанного черного хлеба, жадно запивает его остатками вина из кружки со сколом и кивает. Арсения это заставляет нахмуриться, потому что никакого Димы Дубина он точно не знает. Во всяком случае, когда они с Антоном обсуждали деревенскую жизнь здесь, никакой Дима, кроме какого-то Журавля, о котором Олеся — та самая учительница — плачет до сих пор, не всплывал. — Утонул, — Сережа неосознанно косится на окошко, откуда открывается вид на берег Ильменя, а Кирилл тянется руками вверх для разминки и стягивает худи, оставаясь в одной майке. Здесь от печки помещение нагревается быстро, а у Матвиенко, вроде как, привычка — затопить ее сразу же, как он переступает порог дома. — Говорят, сам. Если честно, ебала какая-то. У него в Питере все зашибись было, а он приехал сюда, пошел на озеро и… Арсений невольно ежится, представив картину, как какой-то парень собственноручно берет и лишает себя жизни, вернувшись на родину из Питера, где у него все хорошо. — Он тоже думал, что сам, — Кирилл осматривает комнату, задерживает взгляд в углу печки и хмурится. Шикает на кого-то, забыв о том, что такие жесты пугают его друзей, кашляет в кулак и возвращает свое внимание на присутствующих. Арсений старается побыстрее отвлечься на чай, горячей поверхностью которого обжигает кончик собственного языка. — Но я с ним общался сегодня больше, чем с Лешей. Да и, честно говоря, у Димы заинтересованности во мне было больше. Сережа уже готов открыть рот, чтобы перевести диалог в сторону Леши и странной формулировки, которую выбрал Кирилл. Вероятно, он даже готов прочитать маленькую лекцию о том, что Кириллу не следует лезть в сторону Макарова, потому что у того хватает собственных тараканов в голове и забот, но Арсений, анализирующий что-то в своей голове, встревает в диалог первым. — Что значит: ты с ним общался? — на тарелке у Попова какая-то странная лужа из кетчупа, косточка от куриного мяса и шкурка от картошки. И это совсем не то, что он фотографирует в истории своих социальных сетей. Но сейчас у него красные от прогулки и вина щеки, растрепанные волосы и, надо признать, даже его дорогие городские шмотки не портят вид того, что он — живой и простой человек. — Ты не мог. — Вино же не крепкое, Арс, ты чего, — Сережа шутливо бьет Попова кулаком по плечу, не совсем понимая, для чего этот диалог и почему Дима так сильно обеспокоил Кирилла. Но Арсений не смеется даже на вторую фразу. — Забыл, что этот с мертвячками дружит? — Дружит, но не с теми, кто уходит из жизни самостоятельно. — Об этом и разговор, — Кирилл усаживается поудобнее, закидывая коленки в импровизированную позу лотоса и упираясь о них ладонями. Он еще раз осматривает помещение взглядом, игнорирует шум за окном, который слышит только он сам, и думает, что нужно бы ночью пройтись вокруг дома, чтобы больше его не отвлекали по пустякам. — У Димы душа не на месте. Я думал, что он привязан к берегу, к водам Ильменя. — А он? — Сережа, если честно, до конца не верит, что является участником этой беседы. Он ведь научный человек, у него куча специальной техники, в стареньком ноутбуке таблицы с формулами и расчетами, он даже в гороскопы не верит до конца. А теперь сидит в собственном доме, слушая расследование о том, как умер один его знакомый из этой деревни. — Парень хороший был. Дубина он сам лично застал пару раз. Тот приезжал к бабушке с дедушкой на несколько месяцев, когда у него был длительный отпуск от художественной работы. Сережа тогда видел, как к старенькому дому Диму привез какой-то мужчина с острыми чертами лица, в солнцезащитных очках, когда небо было затянуто тучами, но с добродушной улыбкой в сторону самого Дубина. Мужчина уехал через пару дней, а Дима сам первый раз познакомился с Сережей, когда тот на берегу проводил новое исследование. И вся информация, которая закрепилась в голове Матвиенко: Дима Дубин, Питер, художник-иллюстратор. А потом этот художник-иллюстратор приехал в Пустошь снова — не за поисками вдохновения для новых работ, а с огромным комком скорби в собственном сердце. — До него кто-то умирал? — Кирилл смотрит прямо на Матвиенко, пока у того в голове продолжают всплывать картинки общения с Дубиным. Сережа почти на сто процентов уверен, что Гречкин их сейчас считывает, как будто перелистывает журнал на досуге. Матвиенко сглатывает странный узелок, завязавшийся туго в горле, поднимает взгляд на собеседника и испуганно кивает. — Гром.

х

Когда Кирилл заикается о том, что Дима привязан к этому самому Грому, имени которого и сам не знает, Сережа почти что встает на дыбы от волнения. Он буквально вскакивает с места, начиная убирать тарелки со стола, даже не уточнив, все ли наелись или нужно что-то оставить. Матвиенко избегает заинтересованного взгляда Кирилла, Арсений неловко пожимает плечами, но никто не заставляет Сережу сесть. Они дают ему чуть-чуть времени, а потом он успокаивается сам, отставляет в сторону чай и наливает себе новую кружку вина, которое на вкус оказалось крепче, чем должно было быть. — Игорь — старший брат Лехи, — наконец выдыхает Сережа, закатывая рукава свитшота до локтей. У него на запястьях маленькие царапины от деревьев и своей работы, но выглядит это органично. — У Лехи по пизде все пошло с того момента, как Игорь утопился. — Этот Шастун Лешу после этих событий бить стал? — Кирилл высказывает свою первую догадку о синяках Макарова, потому что на честном слове не считал с него ни единой капли личной информации. Но только вот на этом предположении Арсений бросает свой недовольный взгляд, а Матвиенко прыскает со смеху. — Ебанулся? — очень литературно отвечает Матвиенко, всем своим видом показывая, что вопрос риторический. — Игорь был его последней защитой от бати, он бухает. Антоха взял Макарова под свое крыло сразу, как с Громом это случилось. Никто до сих пор не знает, почему он так… Арсений неуверенно кусает губы, стучит пальцами по столу и пьет свой горячий чай дальше, пытаясь поразмыслить, что он может сделать в этой ситуации. Потому что, что у них есть на данный момент? Антон, который ему, признаем честно, понравился и Леша, которого Антон очень любит своей любовью старшего брата. А еще странное сплетение смертей: даже если и сам из жизни ушел только Гром, этого бедного Диму Дубина хотелось упокоить. — Думаешь, что Игорь хочет что-то сказать Леше? Это же должно помочь? — в работе Гречкина Арсений далеко не специалист, но за время их дружбы он выделил для себя основные вещи, чтобы не выглядеть дураком. Кирилл спокойно кивает, а у Сережи впервые в глазах появляется интерес ко всему, что здесь происходит. — Если ты сможешь каким-то образом сделать так, чтобы Гром вышел на связь, то я буду век тебе должен. Когда они курят чуть позже на крыльце, вокруг сплошная тишина. Даже с берега не доносятся звуки насекомых, а соседская собака, которая оказывается псом Шастуна, на удивление не лает. И сидя на ступеньке, Кирилл в общих чертах дает Матвиенко понять, что есть еще один — почти, как он. Некий спирит, являющийся тезкой самого Матвиенко, но точно не по поведению. И если сам Матвиенко заинтересованно кивает, то Арсению потенциальный приезд Разумовского нравится меньше. Сережу они ждут на следующий день к обеду: Гречкин очевидно понимал, что Разумовский не спит по ночам, поэтому на звонок и просьбу приехать ответил быстро и положительно, как будто сидел и ждал какого-нибудь задания для себя. Кирилл рассказывал ему о поездке и о том, что Ильмень может подкинуть неплохую практику, но Сережа — специалист в другой сфере, ему здесь, казалось, ловить нечего. Кирилл и сейчас так думает, просто ситуация нестандартная, а все легенды Ильменя как будто бы за секунду порушились о банальную историю с «нулевым пациентом» в виде утопленника и слишком любопытного Димы. Хотя, черт его знает, этот Гром, о котором Кирилл узнал только ночью, ничего еще не рассказал. Здесь самым важным было то, что ситуация напрямую касалась Леши: и если уж Матвиенко так загорелся идеей вызвать Разумовского, значит — и правда что-то нужное. — Сережа немного странный, поэтому, — Кирилл обращается в первую очередь к Сереже, который плетется последним позади их маленькой колонны. У Гречкина на плече рюкзак с нужными рабочими материалами, а от ветра с вод озера на рассвете спасает кепка и серая большая худи, в которую он кутается, словно в зимнюю куртку. Арсений на этой фразе громко смеется, практически спотыкается о камни, к которым не привык, и засовывает руки в карманы вельветовой рубашки. Он так и не научился выглядеть, как деревенский парень, для удобства. Зато, это отлично получается у Матвиенко с его грязными кроссовками и спортивными штанами. — Немного? — переспрашивает Попов, докручивая в собственных мыслях процент того, какой на самом деле Разумовский. — Называй все своими именами, иначе Сережа ахуеет. Арсений пожимает плечами на собственные слова, а Матвиенко позади них хмурится и вырывается вперед, чтобы по широкой тропинке, которая ведет их вниз к берегу и черной машине вдалеке, идти рядом с Поповым. Кирилл скорость шага сбавляет, вздыхает и поворачивается спиной вперед. Он поправляет лямку рюкзака, облизывает губы и думает, что именно он должен сказать. Для него Разумовский — немного странный. Не более того. — Хуже, чем ты? — Матвиенко усмехается, как будто для него нет и не может быть никого страннее, чем сам Гречкин. Но Арсений на этот, казалось бы, риторический вопрос самодовольно усмехается, а Кирилл как-то отрешенно пожимает плечами. — Бля. — Он просто другой. Работает по-другому, а выглядит… По-питерски, — находит правильные слова Кирилл, продолжая идти дальше, где они договорились встретиться. Вдалеке, почти на повороте с озера к кладбищу, он замечает знакомую черную машину и высокую фигуру, абсолютно спокойно сидящую на капоте. С Сережей они познакомились около года назад в обычном супермаркете. Они среди стеллажей с овощами и фруктами буквально поймали какую-то свою паучью связь, как в современном мультике: остановились друг напротив друга и их разделял только паллет с зелеными яблоками. Разумовский был одет в пижаму, со своим рыжим хвостом, и совсем не производил впечатление того человека, кем на самом деле является. В другой бы ситуации Кирилл решил, что тот — обычный задрот, который выходит из дома по ночам в магазин, потому что у него высшая форма социофобии, а приложение с доставкой еды на дом сломалось. А позже, когда они начали общаться плотнее и Разумовский периодически напоминал собой поведение Джокера, Кирилл свои дважды два в голове сложил окончательно. — Во что он одет? — Матвиенко сбавляет свой шаг, чтобы быть рядом с Арсением. Тот лишь шумно вздыхает, понимая, что ближайшее время ему нужно вытерпеть не совсем простое поведение друга Гречкина. — Это черепа? Арсений кивает, когда они почти доходят до цели, а Матвиенко, со всей своей тактичностью, не может перестать пялиться на вызывающие вещи этого Разумовского в виде рубашки с черепами и рваных черных джинсов, на его шею и руки, покрытые татуировками и на его глаза, которые, можно поклясться, меняют цвет с янтарно-желтых на голубые. Либо Матвиенко сходит с ума и ему нужен отдых, либо он правда во все это вписался. — Так, так, так! Моя любовь, — Разумовский спрыгивает с капота дорогой машины, когда Кирилл подходит к нему почти вплотную, расставляя ладони по обе стороны от его бедер. Этот Сережа улыбается широко и хищно, сверкает глазами и встряхивает головой с короткими ярко-рыжими волосами. Свой длинный хвост он обрезал еще пару месяцев назад, когда косички начал плести Гречкин вместо него. — И чуя твой вопрос, мой милый: нет, никакого секса с Кириллом у меня не было. Он бестактно тычет пальцем в Матвиенко, который на минуту чувствует себя отчитанным школьником у доски. Ему хочется забраться прямо под зыбучий песок на этом пляже и вылезти ровно в тот момент, когда этот странный персонаж уедет обратно в Питер. Кирилл звонко смеется, скидывает рюкзак на капот, пока Разумовский обнимает Арсения в знак приветствия, и проходит к Сереже. — Ну, хотя бы имена у нас классные, да? — он подмигивает бедному Матвиенко, задорно хлопает в ладоши и разворачивается на пятках. — Я настроился, пока вас ждал. Поболтал с милашкой-блондином о его любви к летним месяцам. Можем начинать? — Да, — Гречкин достает из рюкзака свои рабочие инструменты, пока Арсений уводит Матвиенко в сторону. Они усаживаются прямо на маленький островок зеленой травы, чуть дальше от песка, но видят картину, как в первом ряду. Сережа крепко удерживает пальцы в замке, опоясывая кольцом собственные коленки у груди, и надеется, что он сможет к этому привыкнуть. Кирилл ловко расправляется с тканевым полотном, на которое выкладывает свое зеркало, исписанное непонятными символами и заляпанное воском и кровью (вероятно, что не только своей), пару баночек с самодельными свечками, свой потрепанный блокнот и черный мешочек с бинтами. Про бинты Матвиенко слышал истории от Арсения, и, честно говоря, увидеть их вот так не хотелось бы. — Арсе-ений, — слишком довольно тянет имя Разумовский, когда голыми коленками, где дырки на джинсах, усаживается на грязный песок так, чтобы Кирилл был за его спиной. Но он успевает повернуть голову через плечо, чтобы взглянуть на Попова и хитро улыбнуться. — Новый интерес? Неплохо. — Может, завязать тебе не только глаза, но и рот? — усмехается Кирилл, чувствуя собственной кожей смущение своего друга. Матвиенко пока не нужно посвящать в то, что Попов успел положить глаз на их деревенского препода, который в свободное время собирает ягоды в поле, гуляет с дворовой собакой и чинит обреченную на свалку машину. — Сосредоточься, я начинаю читку. То, что происходит после этих слов, Матвиенко видел только в шоу на телевидении, когда смотреть вообще было нечего. И, дай Бог, чтобы в этот момент их не снимали скрытые камеры или какой-нибудь местный житель не захотел прогуляться по берегу. Кирилл, устроившийся на коленях позади Разумовского, ловко завязывал ему руки бинтами за спиной, себе под нос проговаривая собственную начитку, слова из которой этот спирит повторял вместе с ним. Затянув последний узел на тонких запястьях, Гречкин перебрасывает вторую связку бинтов, испачканных кровью и могильной землей, аккуратно ее распрямляя в длинную ленту и повязывая ту на глаза Разумовского. Новые узлы он завязывает прямо на его затылке, не стесняясь связать те с яркими огненными волосами. Разумовский на собственных коленях, крупинки песка которого впивались прямо в тонкую кожу, стоял с ровно выпрямленной спиной. Он продолжал читать свои заговоры, когда Кирилл отвлекся на работу с зеркалом, тихо смеялся и клонил голову в разные стороны: правая сторона, левая сторона, по кругу. Гречкин своего друга выставил лицом к воде, проверив узлы на прочность и возвращаясь к зеркалу. Теперь можно было сесть поудобнее, округлив собственную спину, будто он превратился в старичка: он с самодельных свечек капал воск прямо на центр зеркала, улыбался слишком оскалисто, и Матвиенко даже начало казаться, что сейчас ему просто скажут — это розыгрыш. Потому что так, по-настоящему, не бывает. — Он поможет? — Кирилл отвлекается, когда перед ним, рядом с зеркалом, усаживается Дима. В той же клетчатой рубашке и с обеспокоенным взглядом голубых глаз. — Гром таких не любит. — Извини, но сейчас Грома вряд ли кто-то спросит, — усмехается Кирилл, затягивая собственные волосы в тугой неаккуратный хвост. Он прослеживает, как тень его помощника следует к Сереже, который с каждой минутой все больше и больше раскачивается, как маятник в кабинете психолога. — Ты же сам хочешь узнать правду? Матвиенко неосознанно ползет чуть ближе к Арсению, хватая его за запястье своим крепким хватом. Попов не частый гость таких мероприятий, но разговоры Гречкина с пустотой — вполне обычная вещь. Поэтому жест Сережи, который к такому не привык, его не тревожит. Он позволяет другу на маленькую эмоцию страха и продолжает наблюдать за сценой, как за театрализованной постановкой. — Хочу, — Дима тяжело вздыхает, головой высматривает маршрут невидимого для Кирилла Грома и неуверенно облизывает губы. — Он его видит? — Видит, — тихо проговаривает Гречкин, когда Сережа перестает двигаться и выпрямляет спину снова. Тихий разговор Разумовского с Игорем, который не подслушивается Гречкиным, а уж тем более не доносится до Матвиенко с Арсением, заканчивается через полчаса. Все это время Кирилл высматривает собственных помощников в зеркале, запрещает им беспокоить воды Ильменя, а Дима перед ним, которого больше никто не видит, обеспокоенно перебирает крупинки песка в своих ледяных пальцах. Заканчивают, когда Сережа боком заваливается на песок — очень неловко, учитывая его связанное положение, но очень привычно для Арсения и Кирилла. И пока Гречкин тушит свечи и закрывает зеркало черной тканью, Попов абсолютно спокойно поднимается с места, чтобы помочь Разумовскому подняться и удержаться на ногах. Но больше всего, Арсений старается не касаться бинтов собственными руками. — И он совсем ничего не скажет? — Матвиенко подойти не решается. Остается на том же месте, где они сидели в безопасности, только на ноги поднимается и отряхивает свои спортивные штаны. Он оглядывается по сторонам, пока Кирилл развязывает Сереже руки и глаза, позволяя тому прийти в себя и глубоко подышать. — Я думал, диалог как-то транслироваться будет. Субтитры там или… не знаю. — Сейчас другая работа была, — Кирилл усмехается, позволяя Арсению подхватить Разумовского, пока он собирает их общий инвентарь. — Дай ему отдохнуть полчаса, он расскажет все, что узнал. — Поверь, ты даже захочешь, чтобы он знал гораздо меньше, — подает свою улыбку Попов, а затем широко распахивает глаза, как будто за спиной Матвиенко и сам увидел очередного призрака, гуляющего по пустому берегу реки. И, наверное, это было бы гораздо проще в их ситуации — будь это новенький призрак умершего жителя поселка. Потому что встретить здесь местного сотрудника в полицейской форме в такой ситуации — хуже. Матвиенко его знает: Волков обходы по Пустоши делает редко, проверяя берег на буйных подростков, которые оставляют за собой мусор или пытаются развести костер прямо на сухой траве. Чаще всего он сидит в своем участке в Коростыни, изредка появляясь на общественных мероприятиях, как патрульный. Сережа даже не вспомнит, когда этот мужик был с кем-либо милым и дружелюбным. — Попадос, — тихо проговаривает Матвиенко, надеясь, что Кирилл его услышит. Картина ведь, на самом деле, не из лучших. Какой-то парень в сектантских татуировках в состоянии, будто только что словил сильный приход, Кирилл со своими магическими штучками прямо на песке, и Арсений — заслуженный профессор, между прочим. — Могу поинтересоваться, что здесь происходит? — Волков со всей своей ловкой грацией спускается к ним на берег с выступа, складывая руки на груди, от чего рабочая рубашка на крепких мышцах чуть стягивается в местах. Его ледяной взгляд и угольные волосы создают впечатление, будто перед ними — преступник с выверенным планом, а не человек, который четко следует закону. Только сейчас Кирилл замечает старенькую полицейскую машину на дороге за кустом: у нее разбита правая фара и длинная царапина на пассажирской двери. — Сергей, только не говорите мне, что это — Ваши опыты. — Товарищ майор, мы всего лишь, — Матвиенко неловко переминается с ноги на ногу, и это та ситуация, которую Кирилл допустить никак не хотел. Арсений правильно говорил, что Сереже тут еще жить. — Всего лишь уходим, — Кирилл наспех скидывает вещи в рюкзак и открывает заднюю дверь машины Разумовского, чтобы убрать все из рук на сидения. Ключи от машины лежат прямо на приборной панели, и им просто следует сесть в салон, чтобы уехать. Потом он может найти этого полицейского лично, чтобы они обо всем поговорили без шума. — У нас был психологический сеанс, молодому человеку стало плохо и… Матвиенко делает пару шагов к машине, будто бы считывая мысли Гречкина. И все, что им остается — запихнуть в саму машину Разумовского, который вот-вот потеряет сознание после своей проделанной работы. Но когда Волков снова открывает рот, чтобы возразить и, наверное, не отпускать их с места просто так, Разумовский широко распахивает свои янтарные глаза и отмахивается от поддержки Арсения. И Кирилл знает, что такого Сережу останавливать бессмысленно. — Здесь туристическое место. Боюсь, вам всем нужно проехать со мной в отделение в Коростыни, чтобы я мог составить полную картину произошедшего и тогда… Олег ведет плечами назад по своей выправке, когда Разумовский, клоня голову в сторону, очень ловко подходит к нему почти вплотную. Кирилл уверен, что слышал со стороны машины испуганный писк от Матвиенко. — Молодой человек, я бы попросил Вас отойти на пару шагов назад, — он выставляет ладони на уровни своей груди, но Сережа намеренно делает еще один шаг вперед, чтобы эти чужие ладони упирались в его грудь — прямо в ткань шелковой черной рубашки, от которой пахнет травяными свечами и холодным речным воздухом. — Это нарушение… — Нарушение чего? — Разумовский издевательски смеется, щурит глаза и облизывается, медленно проводя языком по нижней губе и слегка ее прикусывая. Он не разрывает зрительный контакт, позволяя майору наблюдать за всеми своими действиями. — Товарищ майор, давайте не будем. Если Вы так сильно хотите узнать, что здесь произошло, то я могу рассказать Вам лично. Тет-а-тет. Сережа спокойным жестом выуживает из нагрудного кармана рубашки свою визитку, вкладывая ее между пальцев Олега, а затем делает шаг назад. — Федор Иванович, кстати, крайне недоволен тем, что Вы тратите весь Ваш прекрасный потенциал на эту деревню, — он подмигивает и улыбается так, будто сказал что-то, что не несет в себе никакой эмоциональной нагрузки для человека. Но Волков теряется во взгляде на долю секунды, шумно сглатывает собственные слюни и почти готов потрясти головой, чтобы мысли пришли в порядок. А Разумовский, повернувшись на пятках, кивает своим друзьям, чтобы те поскорее сели в машину и, наконец, отвезли его в дом для заслуженного маленького отдыха после проделанной работы.